sentire la fretta

Чондэ невольно сжимает пальцы на ногах, когда забирается под одеяло обратно. В доме за ночь стало очень тепло и уютно, потому утром ему нравится ходить по теплому полу. А потом возвращаться к не менее теплому Минсоку. Мужчина нехотя поднимает руку, как бы показывая, что им нужно немного обняться. Он спит лицом в подушку, это безумно мило, потому что он буквально каждый раз такой помятый, с этими глупыми складками на щеках. Чондэ подлазит под руку и почти мурлычет Киму на ухо, чтобы разбудить. — Откуда в тебе столько сил по утрам? — Минсок поворачивается набок, жмурясь немного. Чондэ невольно хочет зевать от чужого сонного вида, но смотрит наверх, только сейчас замечая. — Тут застекленная крыша? — удивляется он. — Частично, — Минсок лениво указывает наверх, — это в большей части своей имитация окон, но да, там стекло, можно его делать прозрачным. — И ты не похвастался? — Я понятия не имею, где пульт, чем хвастать тогда, — мужчина садится, выпуская Чондэ из объятий, — на улице сыро и зябко, может быть закажем себе еды и будем смотреть фильмы? — Ого, ты можешь быть неактивным? — язвит Чондэ, кутаясь в одеяло, на что Минсок только цокает и встает, потягиваясь с хрустом достаточно протяжным, потому что много чему есть похрустеть, — серьезно, ты будто из веток сделан? — Нет, всего-то хрустит каждый позвонок, — Чондэ смотрит на него, вытаскивает из-под одеяла руку и хрустит пальцами, глупо улыбаясь. Это что-то вроде поддержки, на которую Минсок смеется и уходит умываться. Чондэ переваливается на место Кима, невольно удивляясь тому, насколько он горячий сам по себе. Естественно, хрустеть будет спина, если всю ночь спать в одном положении, а Минсок именно это и делает. Чондэ долго не мог уснуть, отчего позволил себе заметить этот факт. Он берет телефон, пролистывая немного ленту, а потом отписывается Кёнсу, что жив и здоров, отправляет фотографию, которую друг немного обсмеивает, но кажется успокоенным. Он в принципе доверял Киму, но каждый раз ждал, чтобы ему отписались. — Думаю, тебе бы подошли длинные волосы, — говорит Чондэ, когда Минсок возвращается, вытирая волосы. Они у него не самые короткие, но тот смотрелся очень бы даже интереснее. — У меня немного...типаж взрослого богатого папика, с волосами большей длины я буду казаться тем, кто пытается молодиться. Да и мне комфортно с тем, что есть. А у тебя виски седые, модник. — О боже, так заметно, — Чондэ неловко трогает пальцами свои виски, словно по прикосновению поймет. Минсок смеется, берет телефон, включает его, потому что им нужно заказать еду, — да ты сто процентов красишься тоже. — У меня нет седых волос, — мужчина смотрит на него, словно это было очевидно. Не было. Для Чондэ не было. Потому он выгибает бровь и всем своим видом показывает, что не верит, — у меня родители не особо седые. Точнее, отец вообще едва успел поседеть, а мама только последние пару лет подкрашивает волосы в полной мере. — Не может быть. — У меня есть седые волосинки, если мы про это говорим, — Чондэ показательно закатывает глаза, выбираясь из одеяла, но не больше. Это было бы логично, что у него уже есть седина, его жизнь в последнее время была похожа на кошмар, тут бы любой обзавелся. Минсок сам по себе был очень спокойным, а тут еще и гены, — что ты хотел бы? — Заказать? — Ким кивает, открывая приложение. Что-то листает, а потом вытягивает карту из чехла, — ты тоже используешь лит? — Разве в Азии кто-то еще не использует лит? — усмехается он, — это же самые простые карты. У тебя у самого фиолетовые лотосы, мистер самостотельность. — По крайней мере, я не потрачусь на ерунду, — фыркает Чондэ, хотя прекрасно знает, как со стороны выглядела его карта. Только вот, его карта принадлежала карте Кёнсу, который позволял ему не делать глупости. У самого Кима лотосы на черной карте белые, потому что он чертов миллиардер, — у меня тоже от смены места вылетает приложение. — Отвратительно, — не может не заметить мужчина, — я каждый раз ввожу данные, не открываю китайские приложения вне Китая, но это всё равно слетает. Но пока что это единственный минус лита. — Иногда мне кажется, что Бён гений, — признается Чондэ, привлекая этим внимание, — ну сам подумай. Он психопат, но богаче его в этой стране буквально никого нет. Нет никого умнее и стратегичнее. — У него хороший круг связей. — Я не знаю никого, кроме Сонюна, если честно, — Минсок кажется немного удивленным этому факту, но просто пожимает плечами, отдавая телефон, чтобы его спутник смог что-то выбрать. — Кан Сонюн его давний друг, если я правильно помню. Они редко бывают вместе, но всегда друг про друга говорят. Так же Бён близок с Чунмёном, что странно, и с президентом, но это случилось еще до того, как последний стал эту должность занимать. Они лучшие друзья с господином Чжаном. Что смешного? — Я не смеялся, — Чондэ правда не смеялся, хотя очень хотел. — Ты усмехнулся. Что-то не так? — он не знает. Ему так странно в чем-то подозревать других, но не иметь возможности это обсудить. — Ты не знаешь, с кем встречается Бён? — Ощущение, что это самая главная тайна и сплетня. Никто не знает. Иногда мне кажется, что и сам Бён не в курсе. У тебя есть мысль? — Просто давай, в следующий раз, когда мы встретим его, ты приглядишься к его пальцам, а там мы уже решим, какие у меня мысли, — он улыбается, смущая Кима еще больше, потому спокойно отдает чужой телефон, — я выбрал. Как они вообще сошлись с Чжаном? — Говорят, они учились вместе в универе. А в школе - с Сон Ындже. — Так это правда? — выдыхает Чондэ, — он убил Сон Ындже? — Из-за того, что они были любовниками? — усмехается Минсок, а Чондэ кивает, — они были безумно близкими друзьями. Господин Сон не позволял своей вещи лишний шаг сделать, а Бёну его доверял так, что даже не следил. Но убили его действительно из-за Бэкхёна. Ну или из-за лита. — Я так долго жалел, что не успел с ним познакомиться лично. Удивительно, Бён был популярен уже тогда? — Сам посуди, — улыбается Минсок, — как давно ты используешь лит? — Да лет десять? Сонюн оформил мне карту сразу, как родители дали разрешение, мне было шестнадцать, — перечисляет Чондэ, хотя совершенно не уверен, что не семнадцать. Ну или не пятнадцать. Прирученкой он себя ощущал, вероятно, все то время, что помнил. — Лит существует двенадцать, — говорит Минсок, а потом падает к Чондэ на постель, спиной вперед, чтобы лениво потянуться, немного хрустя. Чондэ не может сдержаться и не провести ладонью по чужому торсу. Без намеков, — Бен старше тебя ровно на девять лет. — Я помню, у нас в один ден...стоп, ему не было и двадцати пяти, когда он открыл банк? — понимает парень, как раз когда Минсок ловит его руку и целует костяшки пальцев. — Он вышел с универа и пустился в дикий круговорот сумасшедшей жизни. Его банк был проектом, который никто не знал. А потом его позвал на вечер господин Сон, всем стало интересно, кто этот красивый юнец. У него там пару недель существования лицензии на банк, гостем он был только с руки Ындже. — Я знаю, что он стал популярным за один вечер, но как? — Просто сказал, что он придумал банк, который законно позволит обойти закон. И из никому ненужного мальчишки он за неделю превратился в самый востребованный банк страны, — Чондэ не понимает. Не понимает, как такое могло сработать. Да, у него у самого эта безумная карта, которой совершенно плевать, сколько на ней денег. Никаких лимитов. Это всегда было приятно и удобно. Но кто на это мог купиться тогда, когда еще никто не знал? — Я бы тоже с ума сошел, — усмехается Чондэ, невольно ежась от такой мысли. — Говорят, он всегда был чокнутым. Господин Мунн лично считает его полезным обществу человеком, разве нормальный смог бы такого звания достичь? — Сам президент? — На тот момент он им еще не был, но суть не меняется. — Это все выглядит, словно грязная схема, — ему странно, а Бен еще более странный. Он сумасшедший, его мысли спутанные и нелогичные, а он умудрился за один день построить величайшую империю, которой все еще может руководить. — Вряд ли. Поговаривают, он фанатик чести, поэтому там никакой черноты. Не особо в это верю, но это имеет место быть. Лит перестанет существовать, если не будет Бена. В его банке столько безумия, что ни один человек с этим не справится. Так что, я не понимаю, на чьей он стороне, но эта сторона явно правильная, пусть и безумная. — Он сказал мне..., — Чондэ не уверен, что они сейчас в той атмосфере, в которой стоит это обсуждать, но Минсока это привлекает, — что он стоит на той стороне, которая нуждается в помощи. И сейчас он был на моей стороне. — Думаю, ему стоит поверить. Если он хотел тебя защитить, то стоит принять эту защиту.

***

Чондэ замечает то, что Минсок в большей мере все же китаец. Дело даже не в его предпочтениях еды, потому что зачастую это дело привычки. Они смотрят весь день тупые корейские дорамы, но чем они абсурднее, тем легче мужчину оказывается заинтересовать. Во всех них Чондэ ловит себя на мысли, что такое бы прокатило в Китае, а оно берет и прокатывает в китайском Минсоке. Это вовсе не то, что могло бы смущать. Особенно тогда, когда Ким засыпает у него на коленях, едва ощутимо сжимая пальцы на его коже во сне. Чондэ старается его не трогать, но мужчина все равно просыпается от каждого более менее громкого звука. Минсок на деле оказывается очень слабым в плане энергии, потому, если у него нет двигательной мотивации, он очень быстро выдыхается. Легко набирается сил, если Чондэ предлагает ему что-то, или если предлагает что-то сам. Но любое статичное действие буквально укладывает его спать. Чондэ не обижается хотя бы из-за того, что за эти ленивые сутки Ким выглядит уже в разы лучше, чем до их полета в Китай. Если Пекин ему позволял спрятаться, то Суджоу его просто убаюкивал и успокаивал настолько, чтобы не оборачиваться в лишний раз. Сказать о том, что в Чондэ слишком много энергии, ему бы самому очень хотелось. Но половину новой ночи он не мог уснуть от того, что мучался с фантомной болью, а вторую - проснуться из нее. Он не ожидал, что такое может случиться тогда, когда он в безопасности, отчего оказывается убитым еще и морально. Открывает глаза и тихо стонет, потому что только на этот хватает сил. Ему кажется, что он снова проваливается в сон, но спустя вечность Минсок мягко переворачивает его набок, немного тормоша за плечо. — Я жив, — сипит Чондэ, жмурится от света вокруг, хотя сейчас безумно пасмурно. Ким фыркает, а Чондэ замечает, что он в джинсах, явно куда-то уходил. — Ты шептал обратное, пока спал. Я могу помочь? — Обезболивающее? — предлагает Чондэ, не имея в себе сил строить более сложные предложения. Болит абсолютно всё. — У тебя есть лекарство? — Чондэ выдает какой-то звук согласия, — давай лучше его? — Сначала боль. Минсок не спрашивает, поднимается, чтобы через еще одну мучительную вечность оказаться рядом и дать ему таблетки, силой заставляя их выпить, присев. Чондэ хватает на это, а потом снова прятаться в одеяло, стараясь перетерпеть это все. Минсок мягко гладит его по плечу и не задает вопросы. Он прекрасно знает, что с Чондэ происходит. Он прекрасно осведомлен. Откуда? На логическую цепочку Чондэ силы не находит, просто жмурится, утыкаясь лицом в руку, которой сжимает теплую ткань. Какой кошмар. От этого болел только позвоночник в верхней его части, но боль всегда становилась такой, что отдавала в голову, принося ужасные световые галлюцинации, невозможность думать и формулировать речь. Во рту всегда было до блевоты горько, что сводило скулы. Эта же боль отдавала в спину, сводя не только поясницу и ноги, но еще и живот. Хотелось сдохнуть. Но сил хватало только на то, чтобы сжимать пальцы, надеясь убежать. — Это тоска, — признается Чондэ, ощущая себя немного лучше. Очередная вечность. — Я знаю. Не понимаю, как и почему, но не первый раз вижу. Где твои таблетки? — Внутри рюкзака фиолетовые, — Ким уходит, ища нужные вещи. За это время в голове появляются адекватные вопросы, а дышать становится проще, что даже не приходится тихо стонать. — Две? — Две, — мужчина снова помогает с этим, только теперь Чондэ не прячется, а просто ложится, обнимая подушку, — я должен тебе рассказать? — Я был бы признателен. — Тогда...расскажешь в ответ, откуда ты знаешь? Даже если это будет банально. — Даю слово. — Это тоска из-за Сонюна. Я думаю о нем без боли и какого-то сожаления. Иногда я не думаю о нем вовсе. И когда я сравниваю то, как я ощущал себя с ним, и как ощущаю себя сейчас, срабатывает тоска, — признается Чондэ, — тоска всегда на три шага быстрее, чем шаги избавления от нее. Я потратил год, чтобы не ощущать себя виноватым перед ним. А потом, просто подумав про то, что я свободен, попал в первую сильную тоску. Удивительно, мне не хватило сил встать на ноги, так бы я снова был с ним. — Это навсегда? — уточняет Минсок, а Чондэ ощущает себя безумно паршиво. Он любит этого мужчину. Не как господина, а именно вот просто из-за того, что это он. А тело любит и хочет Сонюна. Принадлежит ему полностью. — В моем случае. — Это может быть иначе? — Не уверен, но Кенсу говорил, что да. Господа сильнее, умнее, быстрее и способнее, чем обычные люди. Глупо, но за успех буквально отвечают гены. Вещи менее способны, чем обычные люди. Слабые физически, более глупые и совсем не могут делать что-то сами. Словно способ выживания, красивые в чужих глазах и более желанные. Ужасно, но мы можем совратить даже обычного человека, пока чары господ на них не действуют. — Ты не кажешься глупым, — напоминает Минсок, но Чондэ не исключение. Исключением не является даже Чунмен, — или это считается зависимостью? — Вроде как да. Наша зависимость в том, чтобы быть лучшим. Создается ощущение, что мы умны и умелы, но это дрессировка. Нас надрессировали на тот способ угождать, который нравится не всем, — Чондэ вздрагивает, озвучивая это, — поэтому наркотики. Морфий, чтобы не болело. Стимуляторы, чтобы не было физической зависимости. Это спасает. Конечно, мое тело все время живет с легкой лихорадкой на "сейчас бы трахаться с Кан Сонюном", но морально я могу себя настроить на удаление Сонюна из этого списка. — Просто трахаться? — усмехается Минсок. Он понимает его, просто поэтому даже не сможет оскорбиться разговором про бывших. — Поэтому есть что-то вроде гормональных таблеток, чтобы снизить либидо. Тоже крутая вещь. Мы бы наделали кучу глупостей еще в детстве, если бы у нас не было особых привилегий. — Вернись к тоске. — А что с ней? Это просто часть моего тела. — Это не с каждым, — Чондэ кивает, — след на твоей шее? — Это и есть тоска, — соглашается он, — наличие ювелирного замка предполагают, что ты чья-то вещь. Медицинского - вещь навсегда. Полная зависимость от одного конкретного человека. Крошечное изделие со временем пускает корни, от них почти невозможно избавиться даже при изъятии замка специалистом. — Не говори только, что тебе не делали это добровольно. — Тогда придется молчать, — Минсока это явно удивляет. Чондэ не хотел про это говорить. От одной только мысли его начинало тошнить. Ему было просто страшно озвучить это для себя, просто потому что больше никогда этого не делал. И не планировал. На чужом телефоне сообщения от знакомого номера. Это уничтожит их обоих. — Не рассказывай, если не считаешь нужным. — Я хотел его убить, — выдыхает Чондэ, ощущая, что может расплакаться в любой фразе, — я знал его с малых лет, он выращивал из меня идеального мальчика, а я таким не оказался. Лучше способа не было, кроме как убить его. Мне было четырнадцать, когда родители отдали меня в закрытую школу для вещей. У нас по стандартной программе половое воспитание было немногим позже, чем я уже научился ублажать господ. И я делал всё, чтобы ублажать его. Сначала от того, что это приносило удовольствие и деньги. А потом от того, что я его люблю. Больше жизни, наверное. — Сколько я его видел, он всегда был с тобой. — Потому что я лучший мальчик. Как верный пес всегда его ждал после дибильных поездок, всегда с ним просился. Он дал мне много свободы. А потом кто-то сказал, что видел меня с другим господином. Никаких доказательств. Только то, что я шлюха. Приходилось убиваться так долго и мучительно, что я его люблю и я только для него, а вместо доверия он меня запер. Он меня ненавидел. И всегда подозревал. Я пошел во все тяжкие и тогда начал действительно изменять. Какая разница, а тут повод, все равно бьют. — Почему он не поверил тебе? — Потому что тогда в глазах ябеды он бы оказался слабаком, — предполагает Чондэ, хотя понятия не имеет, — однажды Бен увидел меня дома, они тогда очень мало общались, потому что Сонюн явно ждал нравоучений. Тогда Бен сказал, что ему лучше меня отпустить, нежели пытаться медленно убить. Сонюн устроил скандал сначала ему, а потом мне. А я выращивал мысль, что можно договориться, можно быть свободным. Чондэ жмурится, утыкается лицом в подушку, чтобы стереть слезы. Минсок его не трогает, потому что это распалит еще больше. Это больно. Чертов Бен Бэкхен сделал ему больно надеждой. Чондэ таил на него обиду именно за это, а не за дружбу с его господином. Не то, чтобы настолько неустойчивый человек мог его спасти. Просто тогда Чондэ этого не понял. Он был уверен, что любой может, кроме него самого. На деле все вышло совсем наоборот. — Я однажды проснулся и сказал ему, что хочу уйти. Очередной скандал, очередные синяки. Он снова уехал, а я просто сидел дома. Просто. А откуда-то всплыли фотки реальных измен. Когда он вернулся, мне казалось, что жить осталось очень мало. Это были просто пару дней кошмара. А в какой-то момент я посмотрел на него и понял, что с меня хватит. Я попытался убежать от драки, вышло плохо. Взял ножь и угрожал ему. И понял, что не смогу. Безумно хочу его убить, но я не смогу. Припугнул его и спрятался в туалете с этим самым ножом. Убить себя не смог тоже. А потом подумал, что все дело в замке. Что без него я буду свободнее... — Ты вскрыл замок ножом? — выдыхает Минсок, а Чондэ ощущает ужас от этой мысли. Минсок точно в таком же ужасе. Чондэ вытирает слезы рукой и подает ее мужчине, словно для успокоения. — Я вырезал его. Вместе с куском тела, потому что мне было плевать. А потом стало больно и темно. Насколько я знаю, то там была приличная неделя чуть ли не комы. А потом еще месяц ужасных мучений. Я ненавидел это, но останавливал от любой попытки вернуться. Корни моей принадлежности к нему остались частью меня, поэтому тоска. Это не болит, но иногда вызывает воспоминания, с которыми я не могу жить. — Это ужасно, — не может не заметить Минсок, а у Чондэ вполне есть силы на то, чтобы с этим согласиться, — от этого нельзя избавиться? — Кёнсу говорил, что мне будет легче, если я буду любим. Вариант с тем, чтобы пойти во все тяжкие, делая всё, что я хочу, работает, но быстро кончается. Стоит передохнуть, то осознание приходит само по себе. Не уверен, что любовь не работает так же. — Думаешь, тебя никто не любит? — Думаю, если ты видишь мою тоску, то либо это не работает, либо да, — Минсок наклоняется, мягко целуя его в лоб, словно пытается успокоить. Сил нет совершенно. Даже думать. — Поспи немного, тебе станет лучше.

***

Чондэ просыпается, когда становится темнее. Еще не ночь, вероятно, даже не вечер. Всё продолжает болеть, но уже легче, что можно будет подняться. Минсока нет рядом, потому Чондэ решает его для начала найти. На лестнице фоновое освещение, вероятно, Ким просто чем-то занят, раз не включил свет. Занят. Сидит за кухонным столом, под лампой, что-то делая. Чондэ заходит немного сбоку, чтобы в лишний раз не дернуть. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Ким, не поднимая головы. У него в руках какая-та ручка, от кончика которой идет пар, стоит ей коснуться металла. — Сносно. Ты же не хотел работать? — Это не работа, — улыбается мужчина, ловко убирает инструмент на подставку и смотрит наконец на Чондэ, — вдохновение. Работа, в которую входит создание украшения, является моим увлечением. — То есть, тебе может просто прийти в голову идея, которую ты искренне хочешь реализовать? — Минсок кивает, — и часто с тобой случается? — Любая работа, сделанная мной, является тем, что я искренне хочу реализовать. Определенные инструменты можно брать с собой, но чаще всё ограничивается только рисунками, потому что времени совершенно не хватает. — Это? — Паяльник? — Чондэ пожимает плечами, подходит ближе, чтобы поразглядывать. Обычное железо, у которого едва заметные спайки. Минсок его интерес замечает, берет кольцо из крепления, протягивая, чтобы посмотреть, но не отдает. У него рука в перчатке, чтобы не обжечься случайно, — это обычное железо, так делаются формы для отлива. Сначала полностью изделие из железа, потом из него создается форма, чтобы в более массовом виде производить уже драгоценность. — Никогда не видел такого, — признается Чондэ, наклоняется, чтобы вглядеться, — красиво даже в таком виде. У тебя талант. — Приятно слышать такое. — Разве тебя не каждый второй хвалит? — Наверное, люди предпочитают называть это успехом? — Иногда таланта недостаточно для того, чтобы стать безумно богатым, — напоминает Чондэ, а Минсок тяжело вздыхает, указывает на место напротив себя, а сам отвлекается на то, чтобы отключить паяльник и убрать кольцо в крепление, чтобы не потерять. Ким откидывается на стуле и стягивает перчатку, смотря куда-то мимо Чондэ. — Мои родители сошлись по какой-то тупой причине, потому и разошлись они так же быстро. Мой отец - вещь, отчасти, это и является причиной, почему у меня совершенно другое отношение ко всему происходящему. — Это называется сыновьим стыдом, — усмехается Чондэ, ощущая себя как-то огорченно. Это воспитание, которое Минсок получил только от того, что имел связь с вещью. Это не его взгляды, а сочувствие. Это не должно иметь никакой разницы, но всё же кажется парню странным и немного цепляющим. — Вряд ли, я ощущал себя хорошим сыном. У матери никогда не было вещей, хотя были достаточно долгие отношения с разными людьми, — на последнем он как-то улыбается, словно это его в принципе устраивает, — родители не общались после развода, но оба были очень близки со мной. В какой-то момент фирма мамы обанкротилась, тогда отец максимально вкладывался в мою жизнь, позволяя ей наладить всё. Я ощущал себя ужасно, когда понимал, что это не то, чтобы его заработок. — Ты сказал мне, что сходить на вечер - работа. Разве это не мой заработок? — Твой. Но тогда я так не думал. Наверное, не понимал, — он пожимает плечами, кажется совсем непринужденным, — чем старше я становился, тем больше меня с ним связывало. Многие советы жизни, которые мне были безумно нужны, я получал от него. И со временем понял и то, что всё это - работа. Чертовски сложная и неблагодарная. И то, что я безумно его люблю. Я так сильно уважаю и его, и его мнение, что в какой-то момент мне стало просто стремно от мысли, что все вокруг используют вещей в своих целях. — Ощущаю себя благословенным, — фыркает Чондэ, но смысл понимает. Про это говорил Кёнсу. Ты становишься более чувствительным к чужим проблемам, когда воспринимаешь их своими. Кёнсу воспринимал проблемы вещей, потому что ему нужно было их прорабатывать. Минсок просто любил эту вещь, как родственника, потому его проблемы стали частью опыта. — Ты просто исключение, потому что ты мне нравишься. — Я ждал, что ты скажешь, что любишь меня. — Тебе не будет легче, — выдыхает Минсок, — ты всё еще связан тоской, а так же своими страхами. Скажи я, что люблю тебя, ты станешь бояться еще больше. — Стану. Но, наверное, и расслабился бы немного. — Ты знаешь, что люблю, — усмехается Минсок, — не тереби значимость этих слов. — Не буду, — Чондэ кивает, — ты говоришь о нем в прошедшем лице всегда... — Потому что он мертв? Его госпожа умерла, а он просто сгорел от тоски. Не долго, но как-то мучительно. Мы достаточно часто общались в то время, отчасти, благодаря этому я не ощущаю себя виноватым. — Это его дом, получается? — Что-то вроде наследства для единственного наследника. Тут перестало быть жутко почти сразу же, но я старался не заглядывать сюда пару лет. А потом сосед где-то откапал мой номер и сказал, что стоит тогда его продать. Стало как-то жалко, а тут еще Сяо со своей вечной любовью к Сучжоу, что я просто разобрал вещи и оставил всё так, как удобно мне. Неплохо же получилось? Чондэ улыбается и кивает, потому что ему нравится. Минсок - обычный. Такой же господин, как и любой, кто бывал в их окружении. Деньги, власть и статус. У него есть абсолютна каждая составляющая из всего этого. Но они бы тут не сидели в доме, которого может и на карте даже нет, если бы всё было так просто. Чондэ никогда не был исключением. Исключением не является и Минсок. Просто у них было другое восприятие. У Минсока - воспитание. У Чондэ - восприятие. И немного узкие плечи, но вполне себе подходящие для этого дома.