Mi hai catturato

      В полумраке душного бара Намджун находит нужный столик, проходит через длинный зал, обходя немногочисленных, но уже порядком пьяных гостей. На фоне играет какая-то старая песня, разбавляемая галдежом за столиками и криками с улицы.       — Как на поминках, — Джун садится за стол, огибая взглядом парней.       Хосок первым кидает хмурый взгляд и шикает на недовольного Кима. Мужчина закатывает глаза, складывая руки на груди.       И ведь ничего такого не сказал, даже не шутил. Просто сухая констатация фактов.       — Намджун, — устало выдыхает Джин, залпом опустошая рюмку с соджу. — Не нужно.       — Второй год подряд одно и тоже, — всё же унимается старший, наполняя рюмку.       Два года — это слишком маленький срок, чтобы отпустить тяжёлые воспоминания, сковавшие сердце, которые тянут на самое дно. Намджун косится на младших, что устроились в самом темном углу, концертируя вокруг себя черную ауру. Они игнорируют происходящее, погружаясь на самое дно своих мыслей.       Чонгук словно потерялся во времени и пространстве и не осознавал, кто он и что здесь делает. Неосознанно тянется к очередной бутылке соджу, игнорируя поучение старших, вливает в себя алкоголь через горло. В голове туман. Кажется, он пьян. Кажется, он сильно пьян, потому что эйфория — какая-то совершенно пустая и не приносящая ни капли удовольствия — накрывает Чонгука с головой, унося в глубокую прострацию.       — Блять! — пищит Хосок, когда бутылка из рук босса прилетает перед носом, со звоном отбиваясь от стола и падая на пол, разбиваясь на осколки.       — Гук-а, — мягко зовёт Сокджин.       Брюнет не сразу слышит своё имя. Долго выныривая из пучины, в которую сам себя затолкал, холодно и темно, почти как на том свете, Чон криво усмехается, поднимая покосившийся взгляд на стол.       — Хорош, — врывается Намджун, перехватывая руку босса, когда тот тянется за добавкой соджу. — Чон, твою мать.       Единственный день в году они могут видеть другую сторону Чон Чонгука. Разбитую, но тут же склеенную на скорую руку. Он держится, смотрит прямо, давит улыбку, кивает, изображает жизнь, когда на самом деле внутри всё давно сгнило и рассыпалось.       — Чего вам надо? — вырывает запястье из мертвой хватки, падая на свой стул. Опрокидывает голову, изучая старый серый потолок с черными пятнами, в чьих узорах он видит лицо Канг Дэ Со. — Урод.        Эта тонкая острая улыбка, эти лисьи глаза с жаждой чужой крови и власти. От одного вида этого слизняка выворачивает и трясёт в конвульсиях.       — Чон Чонгук! — рычит Намджун, свирепея от поведения босса. — Думаешь, Мэн Хо понравится твоё поведение?! То, как ты позоришь имя нашего хёна, напиваясь до усрачки, потому что тебе херово?!       Кричит не со зла, больше от обиды. Перед ним не Чон Чонгук, он же Южный дьявол, он один из жесточайших мафиози, тут Чонгук — ребенок с раненым сердцем после тяжелой потери.       — Он возложил на тебя нашу семью, чтобы ты защищал её от таких ублюдков, как Канг, — чуть спокойнее говорит Нам, не отрывая строгого взгляда. — А ты позорно убиваешься из-за него, потому что готов опустить руки?       Чон молчит, закусив губу до соленого привкуса крови. Слова бывшего бандита врезаются в ребра острым ножом, доставая до самых уязвимых мест.       — А я что, не защищаю? — губа дергается в кривой ухмылке. — Ваш хён был моим отцом! На меня свалилось всё это дерьмо, и я должен был не только свою жопу спасать, но ещё и каким-то образом взять на себя управление целой преступной империей! На меня такая охота велась, потому что все думали, что мелочь, вроде меня, — доступная мишень. Ты такого дерьма ещё не видел!       Злость накатывает будто цунами, заставляя захлебываться, тонуть, погружаясь всё ниже, без шансов на спасения. Язык режет, как тонкое лезвие бритвы, а обиды взывают к желанию ударить, и только трезвый разум где-то в углу сдерживает импульсивный порыв. Грудь горит после долгой речи, а дрожь в ногах не унимается, поэтому Чон уходит, развернувшись к выходу, не оборачиваясь на растерянные лица друзей.       — Джун, — Хосок, сложив руки на груди, отрицательно машет головой, выражая всё недовольство одним жестом. — Перебор.       Вслед за босом подрывается Юнги, который только в эту минуту вышел из собственного транса.       — Знаю, — Ким прикусывает большой палец, виновато опуская голову.       Как и в прошлом году.

***

      — Эй, — блондин находит босса у входа.       Брюнет скинул строгий пиджак на землю, оставшись в одной белоснежной рубашке с закатанными до локтя рукавами. Ночная прохлада отрезвляет мысли, призывая к рациональному мышлению. Оба перегнули, оба сожалеют.       — Прикури, — Юнги протягивает пачку сигарет и зажигалку, облокачиваясь спиной о кирпичную стену. Чон зажимает сигарету между губ, опускаясь на корточки. Не выдерживает. — Потом поговорите.       Босс кивает, делая глубокую затяжку. Никотин заполняет легкие и голову, перекрывая собой дурные мысли.       — Слушай, — после минутного молчания говорит Мин, поднимая голову к черному небу. — Помнишь нашу первую встречу? Давно это было.       Блондин улыбается, прокручивая в пальцах сигарету. Чон ловит на лице друга оттенок ностальгии вперемешку с печалью, и скорее всего такая же палитра эмоций на его собственном лице.       — Очень давно, — на выдохе произносит босс, наблюдая за тонкой линией дыма, растворяющейся в воздухе. — Будто в прошлой жизни.

19 лет назад

      Грудную клетку обжигал морозный воздух. Гололед после мокрого снега сбивает с ног. Гук падает, ударяясь коленкой об асфальт, встает и снова падает, но идти не прекращает, плотнее кутаясь в легкую олимпийку. Он уже не бежал так отчаянно, как в начале, просто шёл вперед, морщась от острых снежинок, что тут же исчезают, касаясь горячих щек. Буквально минут десять назад он горел идеей фикс покинуть ненавистный приют, и как удачно совпало, что работники приюта были заняты неожиданным происшествием в котельной, туда же подключилась охрана, никто не следил за детьми. К тому же нерасторопный дядя забыл закрыть калитку, когда привозил провизию для кухни. Мальчик не позаботился об подходящей одежде, не подумал об ухудшении погодных условий, он просто хотел догнать маленький грузовик, который каждый вечер привозил провизию, и спрятаться в нём. Может этот грузовик привезёт его в новую жизнь?       Кто бы только рассказал, что догнать грузовик будет априори невозможно, тогда бы он хотя бы один раз подумал перед побегом. И что теперь? Теперь мальчик плетётся вдоль дороги в холодный декабрьский вечер в надежде на чудо. Чудо — это всё, что ему остаётся.       «Чудо!» — рождается в детской голове, когда сквозь пургу виден свет фар.       На обочине проездной дороги припарковалась фура с открытой дверью. Скорее всего водитель вышел по своим нуждам, а мальчик не мог потерять такую возможность. Он ведь маленький, совсем незаметный. Вот прошмыгнёт в салон, спрячется за сиденьем и не издаст ни единого писка. Всё же будет хорошо?       Чон было уже пробрался в салон, путаясь ногами, переползая за сидение. Но в эту минут вернувшийся водитель замечает незваного пассажира, хватая ребёнка за шиворот футболки и одним резким движением выкидывает на пассажирское сиденье рядом с водителем.       Сердце провалилось в пятки, бледное лицо уже сливалось со снегом, но в его маленьких зайчих глазах ни тени страха. Он смотрит волком на водителя — пожилого мужчину коренастого телосложения с блестящей лысиной.       — Что за заяц? — водитель сложил руки на груди, в упор глядя на эту дикую зверушку. Он видел похожий взгляд у дворовых собак, запуганных жестокостью людей, озлобленных и диких. — Ты чего в мороз в одной футболке да шортах?       Молчит. Не в силах выдавить из себя хоть слова, он просто замер в ожидании своей участи. Что сейчас сделает этот дед? Вышвырнет его на мороз? Догадается, что ребёнок детдомовский и вернёт обратно? Лучше уж на мороз.       — Ладно, заяц. — водитель лишь пожал плечами, пристёгивая ремень и заводя двигатель. — Поехали.       Чонгук до сих пор не понимает, почему тот дед так поступил. Просто взял и оставил его у себя, привез в дом, дал теплую одежду и спальное место и познакомил со своим внуком.

***

      Девятилетний мальчишка смотрел на Гука, склонив голову набок.       — Деда, это кто? — мальчик не стеснялся показывать пальцем. — Странный какой-то.       — Это твой новый друг, не обижай его, Юнги-я.       Гук и правда странный. Стоит у порога, переминаясь с ноги на ногу, глядя на синие от холода пальцы ног. В подранных шортах и старой, застиранной футболке. А Юнги, наоборот, с румяными щеками в полосатом свитере и джинсах. И носки у него красивые, с елочками.       — На! — Юн быстро стянул с себя зеленные носки и сам натянул их на ноги гостя. — Ты весь замёрз. Дедушка говорит, что на улицу нельзя выходить без шапки. А ты вообще, вон, в одних шортах. Дурак что ли? — мальчик оценил проделанную работу, в носках их гостю будет точно теплее. — Тебя как зовут? Лет сколько? Мне девять.       Мальчик продолжал сыпать вопросами, пока Чонгук не отрывал взгляда от ярких носков с новогодними ёлочками. Такие теплые и мягкие, почти как улыбка этого странного мальчика, который всё не унимался с расспросами.       — Чего молчишь? — Юнги помахал рукой перед лицом. — Ладно, пошли на ужин.       Это был самый вкусный ужин в жизни. И дело вовсе не в душистой прожаренной говядине с острым кимчи, умело приготовленных поваром. Гук впервые ел в тепле, ему накладывали разные закуски, давали горячий чай, а после уложили спать на мягкий матрац с пушистым одеялом. Он, конечно, так и не уснул, Юнги, лежавший под боком, не умолкал всю ночь, рассказывая тысячи историй из его жизни: про садик, про школу, про дедушку, про любимую собаку во дворе. Закончил только под утро, когда первые лучи солнца проникли в спальню, а вместе с ними довольный лай дворового пса. Первый рассвет новой жизни так прекрасен.

***

      — Дедушка! — Юнги кричал так громко, как могла себе позволить истерзанная болью детская душа. Он смотрел на фотографию с черной лентой в углу и бился руками об пол, кричал, кусал собственные запястья, чтобы заглушить порывы отчаяния.       С похорон прошло меньше суток.       Гук стоял рядом, растерян, впервые его вечно улыбающийся друг плачет. Юнги держался, держался все два дня, пока дед был при смерти, держался на похоронах и целый вечер после. А сейчас, спустя столько времени, дал волю своим чувствам, рыдая в три ручья, иногда задыхаясь и кашляя. Гук не знает, чем ему помочь, как забрать всю ту боль, что вырывается из пор с потом и слезами.       — Юнги! — мальчик падает на колени и обнимает друга со спины. — Юнги, не плачь!       — Что с нами будет, Гук-а? — голос осип после долгих рыданий.       Что с ними будет дальше? У Юнги был только дедушка. Мать умерла от болезни, отец бросил беременную девушку и скрылся. У детей нет родственников, которые могли бы оформить опеку, а значит этим двум прямая дорога в приют.       — Всё будет хорошо! — Чонгук снова вспомнил сырую комнату в приюте, кровать с жестким матрасом, холодную чашку риса и черствый хлеб, злых детей и жестоких воспитателей, вечно срывающихся на нём. От побоев на спине остались елосталисье заметные полосы, которые больше никогда не затянутся. — Мы уедем.       Чон быстро встал с пола, убегая в соседнюю комнату. Мин прислушивается к шороху, а затем к топоту, Чонгук вернулся через две минуты с большой копилкой и кошельком деда.       — Поедем в Сеул, а там будь, что будет.       Розовая свинка летит на пол, с грохотом разлетаясь на осколки, из неё тут же высыпалась гора монеток и пару бумажных купюр. Юнги смотрел на друга, широко раскрыв заплаканные глаза.       Юнги по сей день задается вопросом: «как ребенок может принимать такие отчаянные решения?»       — Сумасшедший? — Юн не пытается его остановить, просто смотрит на то, как судорожно его друг собирает вещи в чемодан и подсчитывает деньги. — Нам нет даже двенадцати!       — Я видел, как каждый день группа туристов возвращается в Сеул после экскурсии по Пусану. — Гук снаружи был полон решимости, а внутри пытался подавить наваливающуюся панику. — Поедем с ними, типа, как их дети.       Юнги не знал, что такого страшного в том месте, куда Гук не хочет возвращаться. Не знал его жизни до встречи с ним, но стоило только посмотреть в это отчаянное лицо, в глаза, наполненные решимостью, как всё становилось понятно. Там страшно, и Гук не хочет, чтобы вместе с ним страдал его единственный друг. Его единственная семья.

***

      А дальше начался самый кошмарный период их жизни, из-за которого Чонгук по сей день просыпается в холодном поту глубокой ночью.       Попасть в Сеул — оказалось наименьшей проблемой из всех грядущих. Контролёров в том вагоне можно смело увольнять за халатное отношение к работе, в особенности, когда они проверили билет у пожилой дамы, которая сообщила, что едет с детьми домой. Мужчина лишь бросил косой взгляд на пятерых ребят, кивнул и забыл, что билетов женщина предоставила на два меньше.       Оказавшись в чужом городе с парой вон в кармане, дети не знали, что их ждёт. Они были слепыми котятами в этом огромном мире и шли наощупь. Юнги, смахивавший на четырнадцатилетнего подростка, как-то смог устроиться в общепит с сомнительной репутацией, Чонгук стал промышлять мелким грабежом.       Они жили в чужом мире, денег еле хватало на еду. Посреди зимы они могли запросто умереть. Замерзнуть где-нибудь у реки, свалиться с простудой, не имея возможности обратиться в больницу. Или же их могли загрызть дворовые собаки, ведь маленькие, несмышленые дети — очень лёгкая мишень. Но по немыслимому стечению обстоятельств и, возможно, их общей удачи ребята пережили свою первую зиму.       Гуку на тот момент было десять, а Юнги только стукнуло двенадцать.       Первые полгода их самостоятельной жизни выдался на редкость удачным, если можно назвать удачей скитание по заброшкам в поисках ночлега, редкие возможности заработка и вечную угрозу жизни. Но никто не жаловался, ведь самое главное — они всё ещё вместе, живы и здоровы.       Они не знали доживут ли до следующей весны, но отступать было поздно. Иногда бывали ночи, когда нервы просто не выдерживали, дети просыпались в холодном поту и слезах, умоляя вернуться обратно. А куда? Вернуться в приют? Терпеть, скрипя зубами, оскорбления, дожидаясь своего совершеннолетия, для выхода в мир?       Ответ очевиден. Обратной дороги нет.       Полгода длились целую вечность. Появилась хрупкая надежда на лучшую жизнь, пока в один прекрасный день Юнги не свалился с простудой.       Это были самые страшные и мучительные два дня. Чонгук видел, как жизнь друга висит на волоске, не в силах помочь. Не мог потерять последнего близкого человека в своей жизни, ради которого он до сих пор живёт и борется. Пришлось решиться на отчаянный шаг. Лекарство были слишком дорогие, оставался один выход — кража.

***

      До этого ребята ограничивались мелкими кражами в круглосуточных магазинчиках, но в этот раз всё сложнее.       Чонгук смотрит на своё отражение в витрине аптеки, крепко сжимая тяжелый камень в руках. Глупый и отчаянный шаг. Булыжник летит в стекло, тут же раздаётся оглушительный треск и пронзающий вой сигнализации. Отсчет пошёл на секунды. Нужно было схватить в рюкзак как можно больше лекарств и бежать.       Десять минут и до ушей доносится звук сирены служебных машин. Пора валить.       — Стоять! — мужчина в форме наставляет пистолет, и Гук срывается с места так быстро, как может.       Несётся в полную неизвестность. Сзади ропот чужих шагов. Рюкзак наполнился разными лекарствами, от того стал тяжелой ношей, но бросить нельзя. Первый поворот, спуск вниз, подъём, он не знает этой улицы, не знает города, но всё равно бежит. Падает, летит кубарём с горы, разбивая колени и локти в кровь. Больно, очень больно, но погоня не закончилась, нужно встать и снова бежать.       — Твою, — наступать на левую ногу практически невозможно, слезы туманят взгляд.       Ковыляя на одной здоровой ноге, Гук прячется за заросшим плющем забором. Полиция пробегает мимо, не замечая мальчишку, и вот, когда кажется, что беда миновала и можно высунуть нос, один из офицеров замечает его тень. Гук дёргается назад и снова бежит, через боль наступая на раненую ногу. Резкий поворот и его встречает неожиданная преграда в виде высокого мужчины в плаще.       — Ты кто? — мужчина глядит на грязного раненого ребёнка и слышит крики стражей порядка. Ему не нужно всё разжевывать, чтобы понять — мальчика влип.       Незнакомец хватает ребёнка за шкирку и кидает через забор, в чужой двор, следом летит и рюкзак.       — Ни звука пацан.       Гук послушно зажимает рот, чтобы не заорать после неудачного приземления. Нога окончательно сломана.       — Сэр, — перед мужчиной показался полицейский, изрядно запыхавшийся после погони. — Вы мальчишку не видели?       — Видел, как кто-то бежал наверх, — мужчина указывает в нужную сторону, офицер кланяется и уходит.       Незнакомец не спешит доставать пацана, ждёт несколько минут, а потом сам прыгает через забор и удивляется. Нога ребенка неестественно вывернута, на лице смешались грязь слезы и кровь, а он всё равно терпит, молчит.       — Что ты такого украл, раз так бежал? Сигареты? — мужчина тянется к рюкзаку, но мальчик первый хватает свою ценность, крепко прижимая к груди. Чуть ли не рычит, когда незнакомец снова пытается выхватить рюкзак. — Не украду я.       Мужчина встряхнул черные длинные волосы, доставая из кармана сигарету. Он садится в позу лотоса напротив ребёнка, поглаживая черную щетину, за которой прячется шрам. Чонгук не видит в его лице угрозу, его карие глаза смотрят устало из-под густых черных ресниц.       — Меня зовут Чон Мэн Хо, — мужчина протянул руку для рукопожатия, но мальчик не понимает жеста. — Ох, диковинная ты зверушка. — И засмеялся таким теплым и глубоким голосом.       — Помогите, — сквозь слёзы прошептал ребёнок. — У меня друг умирает.       И тут маленькое сердце не выдержало, прорвало, как платину. Гук кинулся в руки Мэн Хо, крепко вжавшись в его бежевый плащ. Он, как замерший и голодный котенок, льнёт ближе, зарываясь тонкими ручками под плащ в поисках тепла и защиты. Мужчина шумно выдыхает, поглаживая черную макушку, дабы успокоить дрожь маленького тела. Мэн Хо поднимает пацана на руки, закидывает его рюкзак на плечо, вслушиваясь в глупое бормотания.       — Он на стройке, в двух кварталах отсюда, — тело расслабляется, согреваясь чужим теплом. Веки становятся неподъёмно тяжелыми. Сознание медленно мутнеет, утягивая в долгий сон. — На стройке. Он. Один…       — Всё будет хорошо, — мужчина поглаживает ребенка, параллельно набирая номер. — Ребята, найдите врача и отправьте по адресу. Сейчас скину.       Теперь Гуку не о чём волноваться. Теперь теплые и крепкие руки Чон Мэн Хона всегда будут согревать его и утешать в тяжелые моменты.       — Тебе повезло, что ты встретил меня, малыш. — Мужчина говорил мягко прямо на ухо, успокаивал. — Ты везунчик.       Да, он везучий. Хоть что-то хорошее в его непростой жизни.