Mi hai catturato

      Ноябрьская ночь. Вторник. Чонгук только вернулся домой в надежде как можно скорее перевести своё бренное тело в горизонтальное положение. Чимин в прямом смысле высосал все жизненные силы, в доказательство на шее яркой меткой горят засосы, которые до сих пор хранят на себе привкус вишнёвого бальзама для губ.       «Ненасытный чертяга» — с улыбкой вспоминает минувший вечер Чонгук.       Чон неосторожно бросает ботинки на пороге, стараясь как можно тише топать в сторону кухни. Особняк опустел и погрузился в мирную тишину, редко нарушаемую шелестом листвы за окном. Сквозь полумрак, наощупь, парень доходит до гостиной с двумя массивными диванами и белоснежным роялем и чуть не спотыкается о последний предмет интерьера. Негромкая ругань раздаётся эхом по опустевшей комнате, а за ней следует глубокий посторонний смех. Резкая вспышка света, и ночного шпиона поймали на горячем.       — Я уже думал ты останешься у него ночевать, — сквозь смех говорит старший Чон, медленно надвигаясь на замершего сына. — Что тут у нас?       — Отец! — пищит Чонгук, когда холодные руки отца касаются шеи. И неприятно, и стыдно. Поймали с поличным, как подростка.       — А ведь совсем недавно ты был таким мелким пацаном, — с полуулыбкой говорит Мэн Хо и присаживается на диван. — Ты даже не знал, что делать с этим отростком между ног.       Снова смеётся, а Чонгук краснеет пуще прежнего. Извините, а как можно провалится под землю, если ваш отец отпускает такие неуместные шутки?       — Ты так быстро вырос, — внезапно серьёзно говорит старший Чон, а в голосе его прорезаются печальные нотки. Мэн шлёпает по дивану рядом с собой, подзывая младшего.       Чонгук не колеблется, быстро присаживаясь на предложенное место, отец порывается погладить брюнета по макушке, но тот сторонится, как недовольная кошка, морща нос. Мэн Хо снова смеётся и жмёт парню плечи. В этом он не меняется.       — Ты ведь любишь Чимина? — как гром среди ясного неба звучит вопрос отца, и Чонгук в момент теряется. Нерешительно бегает глазами по полу, не понимая, как реагировать на такого рода вопросы. А нужно ли вообще реагировать? — Вы ведь уже год вместе.       — Да. — ответ звучит слишком неуверенно, отец мягко улыбается и всё же гладит чёрную макушку. — К чему ты это?       — Да так, — жмёт плечами, оттягивая уголок губ. — В нашем мире любовь — большая роскошь, Чонгук-а. Если у тебя обычная влюблённость к этому парнишке, ничего страшного. Это нормально в твоём возрасте с кем-то встречаться, пробовать. — Мэн чешет свою отросшую бороду, отстранённо разглядывая стену напротив. — Но если ты действительно кого-то полюбишь, тогда на твою голову свалится слишком много проблем. Любовь делает уязвимыми даже самых стойких людей.       — Ой, отец, — возмущается младший. Они никогда не обсуждали такие темы ТАК серьёзно. Отец часто шутил про контрацепцию, говорил про секс до брака или обет воздержания. Всё было в шутку, но с долей разумного. А сейчас Мэн Хо серьёзен, как никогда. Это пугает. — Закончим на этом.       Чон быстро ретируется с дивана и бежит мимо кухни, забыв про жажду и голод, торопится в спальню. Ему стыдно от собственной неловкости в таких вопросах.       Это их последний разговор на тему любви, больше Чон Мэн Хо не успел рассказать.

***

      Чонгук просыпается после четырёхчасового сна, а ощущение, будто только что восстал из мёртвых. Глаза щиплет, сухость слизистой выжигает чувствительную сетчатку, голова гудит и тяжелеет, будто в неё налили свинца. Даже дышать стало невероятно трудно, лёгкие будто сжали в тугие тиски, не пуская живительный кислород.       Лежать и смотреть на потолок — занятие бесполезное, хоть и заманчивое, но за окном уже полдень, и солнце настойчиво бьётся в помещение, разбавляя царящий полумрак. Остатки сна растворяются, как сахарный кубик в воде, и приходится подняться, чтобы собирать себя по маленьким осколкам, склеивая, будто старую вазу.       Опускает ноги, в которые словно железа залили, с мучительным стоном, разминая затёкшую шею и плечи. Сил хватает только чтобы сесть, опираясь на спинку дивана. Трёт лицо ладонями, фокусируя взгляд на одной точке.       Ему, наверное, мерещится, но в носу всё ещё остро стоит яркий запах апельсина с шоколадом. Этот шампунь, который Чон терпеть не может, приглянулся пленнику, и теперь вся квартира пахнет злополучным сладким цитрусом.       Чонгуку это нравится? Возможно.       Нет. Нельзя допускать даже короткой мысли об этом блондине, нужно стереть всё, опустошить голову и, наконец-то, начать жить, как прежде. Приоритеты давно расставлены, Чон сделал выбор и будет идти к цели, и чтобы никакие Ким Тэхёны ему не мешали.       Нужно в душ: вода отрезвляет. А он точно пьян раз до сих пор жадно принюхивается к нелюбимому аромату гребаного шампуня.       От резкого подъёма голова безжалостно гудит, а в глазах темнеет, но брюнет настырно шагает вперёд в надежде как можно быстрее добраться до ванной комнаты. Опустив голову к полу, он не замечает, как сталкивается с блондином посреди коридора.       — Доброе…       Негромкий вскрик, растерянный спросонья блондин отступает в сторону после несильного удара лоб в лоб, путается в ногах и падает на пол. Чон, на рефлексах, хватает парня за плечо, одним резким движением тянет вверх, впечатывает в стену. Благо коридор не сильно широкий, и стена оказалась близко. Всё произошло слишком быстро, он даже не успел сообразить, как придерживает Тэхёна за талию, вжимая в кирпичную стену. Тот активно моргает, выпучив глаза на шокированного брюнета.       — Утро.       — Ты не спал?       — Ага.       Время физически не может остановиться. Оно не подчиняется законам физики и живёт само по себе, не замечая желаний людей, но именно в эту секунду, именно для них двоих оно замирает. Брюнет, не понимая собственных желаний, движется ближе, не упуская медового взгляда, его руки на чужой талии сжимаются чуть сильнее, притягивая тело к себе. Тэхён шумно вздыхает, когда колено Чона оказывает между его ног совсем близко. В животе крутит тугой узел, сжимающийся в сладкой истоме. Их тела настолько близко, что трение создаёт искры, разряды в двести вольт пробегают по телу, оставляя следы мурашек.       Душно, невыносимо душно и горячо, когда до чужого лица остаются считанные миллиметры, когда глаза в глаза, нос к носу, и так хочется губа к губе. Тэхён, будто пьяный, смотрит из полуприкрытых глаз, чуть вздрагивая густыми ресницами, когда рука Чона мягко опускает талию и ложится на дрожащие плечи. Брюнет чуть склоняет голову и обжигает своим дыханием нежную кожу губ.       В голове глохнут все сигналы опасности, инстинкт самосохранения отключается, а главный центр отдаёт сигнал, что нужно действовать. Тэхён прикрывает глаза, сам тянется на встречу, отправляя крики здравого разума в самые дальние и тёмные углы. Сейчас просто хочется вкусить запретный плод в виде сладких губ мучителя и податься желанию собственного тела. Хотя бы разок. Но в один момент жар чужого тела испаряется, опора с талии пропадает, и он чувствует леденящий душу холод. Чонгук отошёл на два широких шага, отвлекаясь на входящий телефона.       Время снова пошло своим чередом, забирая это мгновение, растворяя в пучине бесконечности. Ким ещё долго хлопает глазами, облокотившись о стену, наблюдая как нервозно Чонгук топает ногой, стоя на месте, слушая собеседника по телефону.       — Я скоро буду, Чимин, — с нотками раздражения отвечает брюнет, скидывая вызов. — Ты пообедаешь без меня? — Чон оборачивается на замершего блондина и старается держать лицо, оставаясь внешне невозмутимым. Но только внутри бушуют вулканы и гремит гроза, когда приходится смотреть, как блондин покусывает нижнюю губу и слега облизывает.       Просто смотреть, без возможности опробовать на вкус.       — Да, — давит из себя Тэхён, когда Чонгук уходит к лифту.       В ушах оглушающе барабанит пульс, и кровь приливает к щекам, лицо буквально сгорает от переизбытка чувств, и Тэхён плавится изнутри. Ноги ватные, руки трясущиеся, блондин медленно стекает по стенке, прикрывая голову руками.       Его жизнь стала похожа на бешеный аттракцион, его эмоции мчатся, как на мёртвой петле, и так раз за разом по зацикленному кругу. Он будто попал в свой личный ад, и сейчас вертится на последнем кругу. Но…       Чонгук спросил, сможет ли он пообедать без него?       Чонгук хотел пообедать с ним?       Вместе?

***

      Девушка по правую руку настырно льнёт ближе, стараясь произвести впечатление своими габаритами и откровенным декольте. Чонгук хоть и старается игнорировать тот факт, что барышня буквально облепила его правую руку и закинула голое бедро на колени, но выходит из рук вон плохо. Горячее возбуждение не отпускает его ещё с тех пор, как под его телом был Тэхён, весь такой решительный и ласковый, он с придыханием отзывался на любые касания. И страшно представить, чем бы всё обернулось, если бы не Чимин.       — Шарли, — строго подзывает девушку администратор. — Мистер Чон уделит тебе время позже, — барышня улавливает раздражённый тон начальства и быстро выбегает из приватной комнаты.       Чимин недолго стоит у порога, облокотившись о дверной косяк, внимательно рассматривая взволнованного Чона. Зашёл он вовремя: ещё пару минут и стал бы свидетелем чужого совокупления.       — Тебе потом только Шарли позвать или ещё кого-то? — саркастично замечает Пак, закатывая глаза на усмешку старшего.       — Может присоединишься сам?       Чимин поправляет V-образный вырез на шёлковой белой рубашке и садится на то место, где секунду назад сидела Шарли. Синеволосый бросает равнодушный взгляд, отрицательно мотая головой.       — Не в моей компетенции, — Чонгук закатывает глаза, растягивая пару пуговиц на мятой рубашке. — Выглядишь помятым? Она уже успела потрепать тебя? — Пак многозначительно кивает в сторону двери.       Ах, если бы это была она, если бы она вызывала у брюнета сбитое сердцебиение и учащённое дыхание, и, если бы она была причиной тесноты в его штанах, Чонгук бы так не парился.       — Нет, — слишком резко выдаёт ответ. Чимин хмурится. — Зачем звал?       — Поговорить, — озвучивает очевидное и пожимает плечами. Пак поворачивает корпус в сторону Чона, закидывая одну ногу на диван. — Поговорить о Тэхёне.       Брюнет проглатывает тяжёлый ком, а Чимин улавливает, как нервно в этот момент дёргается кадык.       — Ты что устроил? — голос его строгий без доли иронии или шутки. Взгляд голубых (линзы) глаз тяжёлый и пробирающий.       Страшнее разъярённого Чимина только серьёзный Чимин.       — Ты про что конкретно? — Чон изображает уверенность, пытается расслабиться, закинув руку за спинку дивана и скрестив ноги. — Я организовал похищение студента из другой страны. Я устроил соперничество между двумя сильными группировками. Я шантажирую известного бизнесмена и политика. Плюс, промышляю незаконным игорным бизнесом и сетью борделей. Что из этого тебя интересует?       Чонгук хмурится, когда Чимин двигается чуть ближе и смотрит исподлобья. Слишком серьёзное и холодное выражение лица бывшего парня навевает панику, с которой Гук успешно справляется.       — Например то, что ты влюбил в себя пленника и теперь пытаешься играться? — как пощёчина звучат слова Пака. — Объясни мне это, и только попробуй сказать, что не знал, что Тэхён-щи в тебя влюблён.       Чон долго молчит, опуская голову. Конечно, он знал. Понял это ещё в самую первую встречу, ведь даже тогда блондин был поражён появлением Чона. Можно подумать, он нарцисс, раз считает, что так легко влюбил в себя незнакомца, но это просто констатация фактов. И, наверное, самое страшное во всей ситуации, что Чон был поражён Кимом не меньше.       — Чимин, — низким басом произносит Чон, медленно поднимая голову. — У меня всё под контролем. Я никогда не подставлю работу под чувства, и ты как никто другой должен это знать.       Синеволосый теряется, чуть робеет, отодвигаясь назад, опуская плечи. Он знает, как никто другой знает, что Чону плевать на отношения, когда речь заходит о работе. Это его главное достоинство и вместе с тем ужасный недостаток.       — Я не о тебе волнуюсь, — опустошено отвечает Пак. — Я переживаю за Тэ. Ему и так будет не сладко после того, как он вернётся домой, а тут ещё и чувства к тебе.       — Ему будет лучше, когда он вернётся домой — он будет свободен.       — Не смеши, — усмехается Пак, уводя задумчивый взгляд в стену. — Когда отец заберёт его, то Тэхён попадёт в настоящий плен. Намного страшнее того, что он переживает сейчас.       По телу волной проносится напряжение, сковывая каждый позвонок. Чонгук резко выпрямляет спину, напрягая плечи, не сводя глаз с задумчивого Пака.       «— Я решил признаться отцу, что я гей.       — Когда я рассказал отцу, он избил меня, думая, что так вылечит от этой, как он сказал, проказы. Потом забрал документы из школы и запер меня в клинике. Одного.»       Липкий неуместный страх внезапно накатывает, как цунами, погружая брюнета с головой. Он давит внутреннюю жалость, отодвигая чувства так далеко, как может. Прячет в самую дальнюю яму и закапывает с горкой, лишь бы больше не испытывать сожаление за свои поступки.       Не ему нести за это ответственность. Так ведь?       — Ему этого не избежать, — Чон пугается собственного холода в голосе, Чимин резко поворачивает голову, распахнув глаза. Удивлён? — Моя задача получить порт в обмен на мальчишку. Остальное не волнует.       Чонгук поднимается с дивана, снимает рубашку и садится на просторную двуспальную кровать. Он же всё решил. Наметил нужный маршрут, с которого сворачивать запрещено. Не ради себя, ради семьи.       — Зови Шарли.       Где-то внутри Пака колет совесть, к чему бы это? Он печально вздыхает, поднимаясь с места, выходит тихо, прикрывая дверь.       Всё это хорошо не закончится. Ни для кого.

***

      Вернуться получилось только к полуночи. За это время в его кровати побывало не менее трёх человек. Чужие голоса, стоны, крики. Это все претит, вызывает неприятное чувство, отторжение в животе и позывы к рвоте. Ему не хотелось трогать тех женщин, ему была неприятна их мягкая кожа и запах сладких духов. Он искал в них совершено другое, что-то с нотками апельсина и шоколада. Потом был молодой парнишка, ему только стукнуло девятнадцать, наверное. Чон не был с ним ласковым. Он долго и грубо втрахивал беднягу в матрац, сначала на кровати, потом на диване, даже на полу. В конце он заплатил с крупными чаевыми, настолько крупными, что мальчик мог не работать ближайший месяц.       Помогло ли это?       Нет.       — Пришёл, — мягкий, бархатный голос чуть поодаль доносится из зала. Вот чьи стоны услаждали слух, вот чьи губы хотелось целовать, вот кем хотелось дышать.       Чонгук, ты попал.       Блондин быстро встаёт с места и подходит ближе, но робеет на полпути. Мнётся, переступая с ноги на ногу, бегая взглядом по полу. Тэхён нервно кусает губы, поджимая подол чёрной футболки.       Увидел?       По блестящей капле, быстро скатывающей по щеке, стало понятно. Всё увидел. Ну сложно не видеть десятки ярко-алых пятен на шее, особенно, когда рубашка, расстёгнутая на четыре пуговицы, еле прикрывает грудь.       Всё увидел.       Как ножом по сердцу. В глаза всё плывёт от подступающих слёз и внутри сжимается. Все органы как в мясорубке, скручиваются, оставляя неразборное месиво. Тэхён смахивает тыльной стороной ладони одинокую слезу, заставляя себя поднять голову. Тяжело.       Тяжело видеть следы тёмной помады на губах, к которым так хотелось тянуться. Тяжело видеть яркие засосы на шее, которую так хотелось обнять. Тяжело видеть царапины на груди, к которой так хотелось прикоснуться.       Чон долго молчит и смотрит на серого блондина, не в силах сказать что-либо. Совесть встала поперёк горла. Как вовремя. Идёт вперёд, проходя мимо.       Чонгук не посмотрит в его сторону, не пожалеет и не обнимет. Ему это незачем делать. Они друг другу никто.       Раз никто, тогда зачем Тэхён встаёт на пути, расставив руки, одними глазами умоляет не уходить? Это импульс. Пусть уж лучше отвергнет сейчас прямо в лицо, ударит ножом прямо в сердце, чем Тэхён будет молча убиваться и в конечном итоге растворится в собственной боли.       — Отойди, — сухо бросает в лицо. От того больнее.       Тэхён поджимает губы, кусает до крови и стоит на месте, преграждая дорогу.        — Я сказал тебе отойти, — злобно шепчет брюнет, опустив голову. — Убирайся!       Тэхён пугается, отступая на пару шагов назад, когда Чон делает широкий шаг вперёд и хватает за хрупкие дрожащие плечи.       — Долго будешь стоять?       Тэ не отвечает, только глазами хлопает растерянно. Он не знает, почему просто не убежал, почему стоит на этом месте. Почему ждал его на обед, хоть велели есть без него? Почему делал вид, что спит, когда Чон нёс его на руках? Почему переживал за него после ухода? И почему сейчас просто хочет прижаться, ближе прислушиваясь к ритму сердцебиения.       — Я, — голос пропал, губы дрожат, слезы снова обжигают глаза. — Я… волновался, — слова рвут глотку своей остротой, слишком больно. — Где ты был? — чуть уверена задаёт вопрос. — Я волновался, где ты был?       Глупые вопросы. Неуместные, ненужные. Они точно не в тех отношениях, чтобы переживать друг за друга. А тогда в каких? Какие отношения могут быть между похитителем и пленником?       Точно не такие.       — Тебе какая разница? — яростно выдаёт Чон, бросая прожигающий взгляд. Холодный и равнодушный, он режет больнее ножа разбивая глупые надежды. — Слушай сюда, сопляк. — рука с плеча перемещается на загривок, хватая за волосы, поднимая голову, чтобы смотреть глаза в глаза. — Не много ли ты о себе возомнил? Ты гребаный пленник, и не забывай, что жизнь твоя висит на волоске. Я могу в любой момент избавиться от тебя.       Ты этого не сделаешь.       Ты не сможешь.       Приходится топтать сомнения, проходиться, давить себя, когда видит блестящие слезы в широко раскрытых глазах. Ему не кажется, когда в них рушится мир так же, как при встрече с отцом. Чон разбил его, не поднимая руки.       — Если ты не понял, я преступник, — он хватает из-за пазухи пистолет, приставляя к виску блондина. — Убивал людей. Похищал, и ты не первый, — лучше уж так. Пусть лучше боится до дрожи в коленках и белых пятен. Пусть ненавидит, но зато не привяжется. — И я тебя могу убить и убью, если план не выгорит.       Тэхён бледнеет, широко распахнув глаза, и не моргает. Глаза пустые, как два стекла, вся жизнь вылетела из них, не успел Чон нажать на курок. Он выстрелил, но не из оружия. Убил, но не пулей. Хватка Чона слабеет, блондин отшатывается в сторону, ноги ватные и не держат. Ким валится на пол, бьётся коленями, но не кричит.       Боль в копчике не перебивает боль в сердце. Тэхён прикрывает лицо ладонями, лишь бы никто не видел его разбитого лица.       — Нет, — бесцветным голосом шепчет Тэ, не видя, что Чонгук ушёл.       Ушёл, топча осколки разбитого сердца. Эти осколки больно впиваются в ноги, требуя стоять, требуя вернуться. Впервые за всю свою сознательную жизнь ему не претят чужие слезы, впервые он чувствует душевную боль из-за каждого вымученного всхлипа. Хочется спрятать его в своих руках, чтобы уткнулся головой в его грудь и больше не плакал, чтобы ему было спокойно рядом с ним. Тогда ведь самому Чону будет спокойнее.       — Завтра отвезу тебя загород, хватит с тебя комфорта, — кидает в спину и прячется в спальне.       Так будет правильнее. Так лучше. Уверяет себя Чон, стекая по двери на пол.       Может шмальнуть пистолет себе в висок? Так тоже правильнее.