Керинейская лань

      Было очень холодно. Охватившая Лану дрожь сумела вытеснить даже удивление от того, что она все еще жива, что дышит и даже может немного шевелить руками и ногами. Движения были очень скованными, но ей думалось, что это может быть нормальным после большой кровопотери, шока и переохлаждения. Глаза открывались с трудом, а если и получалось разлепить веки, мир вокруг расплывался яркими цветными пятнами. Она не знала, сколько пролежала вот так и почему никто не придет и не объяснит, что с ней. Вокруг было тихо, как в могиле и, наверное, так же холодно. Она почти не чувствовала свое тело, будто оно все разом затекло. Неужели она все еще лежит в снегу, практически голая?       Лана сдерживала рыдания так долго, как могла. Ей очень хотелось увидеть хоть кого-нибудь, услышать человеческую речь, даже если ее придет отчитать за неосторожность мама. Да, даже матери она была бы рада. Бельская уже устала корить себя за то, что не аппарировала домой, а решила продлить ощущение праздника. Дверь скрипнула, открываясь, только когда слезы все же потекли бурным потокам, а из груди вырвалось хныканье, быстро переросшее в истеричные крики. Сколько себя помнила, Лана никогда не плакала так громко и отчаянно, но уже не могла остановиться. На нее легла тень, и Бельская очень постаралась разглядеть посетителя. Ей показалось, что к ней пришла женщина. По крайней мере, волосы были длинными, ниже плеч. Ласковые руки погладили ее по голове, мягкие, сухие и определенно женские. Они отерли слезы с щек Ланы. Та хотела было поблагодарить за так необходимое сейчас участие, но горло будто сжалось и никакого намека на слова у нее не вышло, только новый виток жалобных возгласов.       Внезапно случилось кое-что невероятное. Посетительница подняла ее на руки и устроила у своей объемной мягкой груди, будто Лана совсем ничего не весила. Бельская издала изумленный возглас, даже плакать прекратила. Что же это за великанша такая? Откуда великаны в московском госпитале? Бельская вытянула руку, чтобы попытаться ощупать лицо незнакомки, но была, видимо слишком слаба. Дотянуться не получилось. Посетительница что-то прошептала себе под нос, и голова Ланы внезапно закружилась от заполнившего ее ноздри восхитительного запаха теплого молока. Она заворочалась в руках великанши, пытаясь найти источник запаха, от которого рот быстро заполнился слюной. К ужасу Ланы, слюна беспрепятственно вытекала изо рта, и подбородок быстро стал мокрым. Может, что-то в ее теле необратимо повредилось, и родители отдали ее великанам для ухода? Звучало, как бред, но Лана уже совершенно ничего не понимала, кроме того, что ей холодно и очень хочется есть.       Посетительница тыкнула ей в губы чем-то мягким и определенно пахнущим молоком, и Бельская охотно обхватила губами нечто, что распознала как соску. Она жадно глотала пищу, пока та не иссякла, а затем почувствовала накатившую слабость. Неужели теперь всех ее сил хватает только на кормежку таким ужасным способом? Или в молоко что-то добавили? В таком состоянии она могла и не распознать то же зелье сна без сновидений. Великанша, будто поняла, что ей сейчас нужно, ловко уложила Лану обратно в кровать и подоткнула одеяло. Сон забрал Бельскую незаметно.       Проснулась она от звука приглушенных голосов. Двое переговаривались недалеко от кровати, где лежала Лана. Бельская изо всех сил напрягала слух, но не смогла опознать ни слова. Либо она стала слаба еще и умом, либо незнакомцы – женщина и мужчина – говорили на недоступном ей языке. Лана сосредоточенно засопела, пытаясь определить язык. Это точно был не русский, но и не французский, итальянский или латынь. Если бы эти двое изъяснялись на одном из них, понять суть разговора не составило бы для нее труда. Но две вещи Лана смогла уяснить – то был язык германской группы, может, английский, а мужчина явно злился все больше. Судя по тону, женщина пыталась ему что-то втолковать, но тот отвечал резко и даже с налетом злости.       Наконец, женщина быстрым шагом подошла к ее кровати, не прекращая спора. Она деловито распахнула одежду Ланы, отчего стало еще холоднее, и вытащила палочку. Бельская замерла в ожидании дальнейших действий, но женщина только пробормотала «Экскуро!» и убрала палочку обратно. Лана расширила глаза от ужаса. Неужели она?.. О боже! Щеки заполнились жаром, и Бельская возмущенно воскликнула. Великанша только усмехнулась и проворковала что-то явно успокаивающее. Она быстро переодела Лану во что-то более плотное и теплое и зачем-то натянула ей на голову чепчик, а сверху – меховую шапку. Бельскую вновь резко подняли на руки, отчего мир вокруг закружился. Лана пыталась проморгаться, но все лишь вернулось в прежнее расплывчатое состояние, поэтому она прижалась к теплой великанше щекой и вздохнула, осознав свое безнадежное положение. Быть ей немощной до конца жизни. Где ее палочка, интересно?       Мысль о палочке помогла понять, почему же все ее тело сковал холод. Она больше не чувствовала свою магию. Лана сделала несколько глубоких вдохов и выдохов и попробовала сосредоточиться на своих ощущениях. В груди, там, где раньше всегда пульсировала ее магическая суть, казалось, было совсем пусто. Она слышала только свое быстро-быстро бьющееся, как у птицы, сердце, чувствовала быстрый ток крови, но ни капли магии. Видимо, ей не казалось, и магия действительно покинула ее, когда нападавший распорол ее горло. Но как это возможно? Так не бывает, она точно знала! Не выдержав шока, Лана горько разрыдалась. Великанша защебетала что-то испуганно и начала раскачивать ее из стороны в сторону, но откуда этой глупой клуше знать, что успокоить сильную ведьму, потерявшую магию по дикому стечению обстоятельств, такие действия не способны.       Великанша что-то сказала мужчине увещевательным тоном, и тот подошел к ним. Сквозь слезы и из-за плохого зрения Лана не смогла хорошенько его рассмотреть, даже когда он склонился низко-низко. Поняла только, что он был бледен и рыжеволос. А еще от него веяло недружелюбием и очень сильной магией. Лана безотчетно потянула к нему руки, пытаясь запечатлеть на коже это знакомое ощущение силы, поймать ее и оставить себе хотя бы один согревающий лучик, но ее непослушные пальцы поймали только воздух. Мужчина исчез из поля зрения, а затем ее вместе с великаншей затянуло в узкий темный тоннель аппарации. После короткой прогулки до нового дома по улице, остро пахнущей морозцем и свежевыпавшим снегом, они оказались в просторной светлой комнате, почти такой же, как прежняя, насколько Бельская могла судить. Ее освободили от теплой одежды и вновь сгрузили на кровать.       Дни сменяли друг друга, похожие, как близнецы. Лана отсчитывала время благодаря четким периодам сна и кормежки. Окно все время было скрыто за плотной шторой, поэтому восходы и закаты оставались для нее невидимы. Одно только радовало – зрение стало улучшаться. Теперь она могла рассмотреть свою великаншу. Та была молода, точно не старше тридцати. Со светлыми, почти мышиного цвета волосами, и мутно-зелеными глазами на смуглом лице. Совсем еще девчонка, она управлялась с ней ловко, будто всю жизнь ухаживала за немощными. Бельская только удивлялась ее самоотверженности. Сама она никогда не смогла бы следить за беспомощным человеком, который даже дойти до туалета или попросить принести утку не в состоянии. Было странно, что родители отдали ее посторонней, хотя могли пригласить сиделку к себе. Они даже не приходили проведать дочь, будто в одночасье забыли о ней. Было очень одиноко и страшно. Сколько же лет ей ждать неминуемой смерти в компании тихой сиделки?       Обычно великанша не засиживалась с ней надолго, просто четко выполняла свои обязанности и вновь покидала ее до следующего цикла. Тогда Бельской только и оставалось, что тренировать свое зрения, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в доступной ей части комнаты. Она даже перевернуться на бок не могла. В эти долгие часы ей очень хотелось, чтобы кто-нибудь просто ее обнял, но великанша брала ее на руки только для очередной кормежки. Но однажды та была в очень хорошем расположении духа. После того, как Лана покончила со своей порцией молока, она не опустила ее обратно в постель, как это было у нее заведено. Вместо этого она расхаживала по комнате с ней на руках и рассказывала что-то своим приятным грудным голосом. Лане было так хорошо, как никогда в жизни, наверное. И очень тепло в ласковых руках великанши.       Сиделка вдруг остановилась, отчего почти заснувшая и разомлевшая Лана вздрогнула. Женщина приподняла ее и повернула к зеркалу, умилительно воркуя. Взглянув в отражение, Лана заорала во всю мощь своих легких. Великанша, видимо, испугалась такой странной реакции и быстро вернула Бельскую в кровать. А она все кричала и кричала, не в состоянии принять увиденное. Бельская сумела схватить великаншу за волосы – откуда только силы взялись – и замахала свободной рукой. Глаза сиделки расширились от ужаса и непонимания, и она попыталась нежно расцепить ее пальцы, но Лана держала крепко, будто от этого зависела сохранность ее разума. Матерь богородица, она увидела в зеркале младенца на руках у женщины вполне нормальных размеров. Еще совсем недавно, максимум месяц назад, Бельская была взрослой ведьмой, магистром зельеварения, самостоятельным человеком, а теперь она даже не инвалид, она младенец, который гадит под себя!       На Лану обрушилось осознание. Она умерла, и родители больше никогда не придут, потому что они уже не ее родители. Лана теперь беспомощный ребенок и останется таковым еще очень надолго. Ее уже почти родная великанша точно не ее мать, так равнодушно со своими детьми никто не обращается. Зато теперь объяснялись все ее проблемы с телодвижениями, со зрением, с недержанием слюны и другого. Это было своего рода облегчением. И магия могла еще не проявиться. Может, Лана и не потеряла ее окончательно? При этой мысли ее затопило такое безграничное счастье, что Бельская почти смирилась со своей младенческой ипостасью. Она отпустила волосы несчастной великанши и рассмеялась в голос. Наверное, женщина совсем уже перестала понимать, что происходит со странным ребенком. Она только качала головой и не знала, как относиться к резким переменам настроения. А Лана была счастлива, в ее груди разливалось солнечное тепло. Она благодарила господа и всех великих магов древности за то, что у нее еще будет нормальная жизнь. Еще не все потеряно, она научится ходить и говорить. И колдовать! Бельская вновь весело рассмеялась и засучила своими крохотными неповоротливыми ручками. Ее внутреннее солнце затопило своим теплом уже все ее тельце и стремилось осветить все вокруг. Над Бельской залетали бутылочка, какая-та маленькая одежда и всякая мелочь. Великанша тоже засмеялась счастливо и подхватила Лану на руки, подкинула в воздух и обняла крепко-крепко. Бельская почти задыхалась от обрушившихся на нее эмоций и сокрушительных объятий. Магия вернулась к ней, теперь все будет хорошо.       Когда Лана наконец поняла, что с ней произошло, и сделала героическую попытку переварить эту информацию, жить стало определенно легче. Она перестала страдать от своей беспомощности, приняв ее как нечто неизбежное. Ей еще не было и полугода от роду, а потому необходимо было принимать помощь от своей сиделки. Или, видимо, няни. Бельская пыталась отрешиться в те моменты, когда становилось особенно неловко. Она старалась не капризничать, нормально ела и много спала, чем явно заслужила если не любовь, то уж точно приязнь от своей няни. С момента, как у Бельской произошел первый в новой жизни магический выброс, причем гораздо раньше, чем это обычно случается, няня будто бы прониклась к ней и стала проводить с ней больше времени.       Она старательно учила Лану переворачиваться, садиться, играла с ней, стала единственной свидетельницей ее первых шагов и слов. Бельской было странно, что та никогда не называла ее по имени. Неужели никто ей этого имени не дал? Она старалась не обращать на это внимание. Может, няня просто любила ласковые прозвища. Если кто-то нанял эту добрую девушку, чтобы следить за Ланой, то кому-то она была точно нужна. Дом, в котором они жили, был довольно большим и даже богатым, в этом Бельская убедилась, когда смогла самостоятельно по нему перемещаться. Такой точно был не по карману ее няне, если судить по простому платью и старым башмакам. Однако посетителей и других жильцов в доме не было. Или они приходили только тогда, когда Лана спала. Было трудно сказать – спала она много.       Продираться через чужой язык было куда как проще, чем справляться со своим непослушным телом. Она часто падала и набивала себе синяки, которые быстро сходили, но говорить научилась довольно быстро, хоть и неразборчиво. Няня часто читала ей, причем сказки были британские. Так что теперь она точно была дочерью туманного Альбиона. Часто Лана скучала по просторам своей далекой родины, по друзьям и семье. Она не знала, который год, прошла ли война и существуют ли вообще ее родители в этом мире. Няня одевалась старомодно, примерно, как бедные городские жительницы в конце девятнадцатого столетия, но это еще ни о чем не говорило. Ее мать вон тоже не спешила перенимать новые веяния моды.       Саму Лану одевали как маленькую куколку, в самые лучшие платьица с множеством бантиков и оборок, розовые, белые и бирюзовые. И неизменные шелковые ленты вплетались в волнистые темные волосы. Получается, ее родители были людьми далеко не бедными. Или кто там еще выделял им содержание. Магия крепла в ней с каждым днем, но няня не занималась с ней. Это было странно. Бельские учили своих детей еще с первых выбросов, да и не только они. Может, в Британии так не было принято, кто знает. Не спрашивать же об этом няню. Поэтому волшебство ее было стихийным, но совсем не опасным, за что няня ее часто хвалила. Она вообще диву давалась, почему ребеночек такой спокойный и понимающий.       Жили они с няней неплохо. Гуляли вместе по приусадебной территории, наблюдали, как распускаются первые цветы, купались в речке неподалеку, собирали осенние листья в большие красивые букеты и расставляли их по всему дому. Вдвоем они отметили четыре ее дня рождения – девятое января, – а на пятый в дом пришел неожиданный гость. Лана, конечно же, узнала в нем того мужчину, с которым няня переругивалась давным-давно. Он принял ее из рук няни молча. Та всхлипывала почему-то. Когда она кинула на Лану последний печальный взгляд и отвернулась, опустив плечи, Бельской стало страшно. Она задергалась в руках странного мужчины, требуя, чтобы ее вернули няне, но тот держал крепко. Слабые удары детских кулачков для него были не более весомыми, чем капли дождя для векового дерева. Они аппарировали сразу за вспышкой заклинания забвения.       Оказались они в большой светлой комнате с богатой мебелью. Все здесь было пронизано роскошью, совсем как в ее родной усадьбе. Видимо, новые родители тоже были падки на дорогую мебель, лепнину и шелковые обои. Забравший ее мужчина осторожно опустил Лану на деревянный пол и крепко взял за руку. На огромной кровати под балдахином лежала женщина чуть за тридцать, тоже рыжая, как и предполагаемый отец. Бельскую подвели к кровати, и она смущенно вгляделась в лицо волшебницы. Та была хороша собой: большие синие глаза на лице сердечком, прямой нос и чувственные губы. Ее густые рыжие волосы были заплетены в легкую косу, открывая тонкую длинную шею. И даже множество веснушек ее совсем не портили. Только вот отчетливые синяки под глазами придавали ей очень уж измотанный вид. Женщина слабо улыбнулась ей и похлопала рядом с собой, подзывая. Лана не без труда забралась на постель при помощи отца. Тот почти сразу оставил их наедине.       – Привет, – улыбнулась женщина. – Я Аннет, твоя мама. Теперь ты снова будешь жить с нами.       Лана поздоровалась с ней и умолкла, хотя на языке вертелось множество вопросов. В первую очередь ей было интересно, зачем нужно было отдавать ее няне на пять лет, а затем стирать у той воспоминания. Было бы странно, если бы пятилетняя малышка начала вдруг требовать объяснений. Дети в этом возрасте принимают на веру все, что говорят им взрослые. Аннет погладила Бельскую по голове и прижала к себе, рассказывая, как жаль ей, что пришлось оставить дочку так надолго. Как оказалось, они с мужем совсем этого не хотели, но Аннет была не здорова и не могла полноценно ухаживать за маленьким ребенком.       – Но теперь все будет хорошо, солнышко. Мы будем жить все вместе. Я, ты, папа и твой будущий братик. Ты мне веришь?       Аннет погладила свой большой живот, скрытый под двумя теплыми одеялами.       – Да, мамочка, – ответила Лана, хотя при словах о братике ей почему-то стало очень жутко. – А как меня зовут?       – Твое имя Алана Уэсли, – улыбнулась Аннет, но взгляд ее оставался холодным и неприветливым, как русская зима.