Тьма на пороге

Ральф с жадностью, торопясь, пробегал глазами главную столичную газету, публиковавшую в отличие от прочих не светские сплетни, а экономические прогнозы и серьезные политические статьи. Он не хотел, чтобы Лик застал его за этим занятием. Опять будет сочувственно смотреть и осторожно спрашивать, не лучше ли им переселиться поближе к столице. Всякий раз приходилось отрицать очевидное, настаивать на своем первоначальном выборе. Ральф сам себе пока не готов был признаться, что скучает по работе, по интригам и заговорам, по взрывному и непредсказуемому Повелителю, который для него был больше, чем главой государства – другом. Наверное, решение отойти от дел, отказаться от жизни в большом поселении, обосноваться в тиши, в глуши, практически на выселках было все же поспешным. Но и тут за пятнадцать лет сложился свой быт, привычный уклад, который теперь тоже так просто не сломаешь. Бывший советник вздохнул – не нравились ему газеты последних двух лет. Привыкший к анализу разум сам собой вычленял отдельные, вроде бы и не важные заметки, складывая их в общую безрадостную картину – в обоих государствах было неспокойно, словно в лодке, расшатываемой боковой волной. Заслышав знакомые шаги, Ральф поспешно спрятал газету под шкаф, разложив вместо нее расчет кормов для ящеров на неделю. Лик отворил двери, впустив в дом шелест летнего дождя, запах сырой земли и свежей зелени. Снял и встряхнул в широкой прихожей плотный плащ-дождевик. - Как из ведра льет, - преувеличенно бодро сообщил он. – А Блэр опять завис где-то у реки. И плащ не взял – промокнет насквозь. Блэр был их единственным сыном. Мальчишка родился слабым и болезненным, и это в то время стало еще одним весомым поводом для того, чтобы жить в лесу, на чистом воздухе, который действительно помог – уже к пяти годам мальчик выправился и ничем не отличался от сверстников. Впрочем, отличия у него все же имелись, только не во внешности. Очень долго, почти десяток лет, никто, даже Марика и Рон, не могли понять, кем он уродился, есть ли у ребенка вторая ипостась или он чистокровный человек. По прошествии времени и после долгих научных споров, ребенка отнесли к оборотням, но лишь на том основании, что продолжительность жизни, развитие и энергетика соответствовали оборотням. Сейчас Блэру было без малого пятнадцать годов, но вторая ипостась, если она и была, никак себя не проявила. Лик относился к этому философски. Он был рад, что их мальчику суждено прожить гораздо более долгую жизнь, чем им обоим. А вот Ральф сначала с нетерпением ожидал, всякий раз, когда полная луна всходила на небо, с замиранием сердца присматривался к сыну, надеялся… Но годы шли, огонь надежды превратился в слабенький уголек, а вскоре и тот погас. Похоже, из-за сбоя в энергиях, мальчик уродился неполноценным. С другой стороны, сам он дискомфорта и тоски от отсутствия второго облика не испытывал, и Ральф старался ничем не показывать сыну своих переживаний. Самое плохое было в том, что родить второго ребенка за все пятнадцать лет так и не вышло. Сначала думалось на пережитый стресс, потом на остаточные явления от ранений. Когда продолжать не замечать проблему стало невозможным, пошли на поклон к Марике. Но даже она только и смогла, что руками развести – внешне все было в порядке. И только Рон со вздохом предположил, что дело может быть в насильственном сокращении продолжительности жизни Ральфа. Вот таким рикошетом ударило это по ним – не было больше детей, и оставленная для следующих малышей колыбелька Блэра уже рассохлась и заросла паутиной в дальнем углу кладовки. Этой темы супруги в разговоре тоже старались не касаться. Годы не сильно отразились на их внешности. Правильная, простая пища в разумном количестве, много движения на свежем воздухе – способствовали сохранению молодости. Да и занятие, которым увлеклось все семейство, не располагало к лежанию на постели. Идея принадлежала Лику. Как-то раз он заметил, что Ральфу скучно, а уже на следующий день уехал куда-то, под вечер вернувшись с парой очаровательных детенышей охранных ящеров – самцом и самочкой. Через два года появился первый приплод, а там – понеслось по возрастающей. Сейчас в их беспокойном хозяйстве насчитывалось более пятидесяти голов, тридцать из которых были отборными племенными парами, отменно обученными на охрану и нападение. Конечно, тех денег, что были отложены, хватило бы на весь недолгий человеческий век, но оба они не умели ничего не делать. Сейчас их семейная ферма была, пожалуй, лучшей в стране. Не умели бывшие советники работать плохо, и тут делали все на совесть, а не за деньги. Лет пять назад им начал активно помогать сын. У него прекрасно получалось успокаивать развоевавшихся из-за самки ящеров, или принять первые роды у нервной молодой ящерицы. В его присутствии утихомиривались самые яростные и непримиримые страсти. Иногда Ральфу казалось, что Блэр что-то нашептывал себе под нос, но, прислушавшись, он понял, что это несерьезные детские стишки. Лик настаивал показать сына Рону – вдруг, он скрытый маг, но Ральф отмахивался. Магистра он недолюбливал. Понимал, что его отношения с Ликом были вызваны необходимостью, но ни годы, ни разум ничего с въевшейся неприязнью поделать не могли. Сегодня из-за дождя у Ральфа очень болело плечо, когда-то раздробленное металлической спицей. Противная, тянущая боль то затухала, то разгоралась, словно огонь от ветра, выламывая все кости с трудом переносимой болью. На смену погоды эта травма реагировала всегда. Все притирки и настои, приготовленные сердобольной травницей, значительного облегчения не приносили, а потому вскоре были заброшены. И даже перекинувшись, Ральф не мог от этого избавиться – зверь отчаянно хромал, а неудачно приземлившись на лапы при прыжке жалобно скулил от боли, поджимая потревоженную конечность. Как ни странно, легче становилось только в постели. После проведенной с Ликом ночи боль отступала, любовь и тепло действовали получше компрессов и грелок. Вот и сейчас Лик тревожно взглянул в бледное лицо любимого и тихо спросил: - Погано? Ральф кивнул, признаваясь. Кости начали ныть со вчерашней ночи. Он, сколько мог, терпел, но сейчас, в самый разгар дождя, к плечу больно было даже притрагиваться пальцем. Лик задвинул дверь на засов, не желая, чтобы внезапно вернувшийся сын застал их за любовными ласками, и решительно отбросил в сторону покрывало с широкой супружеской постели, видневшейся сквозь открытые в спальню двери. Споро скинул одежду, оставшись лишь в тонком нижнем белье, чудом державшемся на стройных бедрах. - Тебе особое приглашение нужно? – выгнул он изящную бровь. Синие глаза смеялись, глядя на восхищенное лицо Ральфа. Сколько раз за эти годы видел он Лика таким? Не счесть. Но всякий раз изумлялся – неужели это совершенство – его супруг, неужели он вправду любит его? Это казалось невозможным, невероятным счастьем, и он позволял себе удивляться открыто, как ребенок. Нет, какое еще приглашение? Он тяжело выбрался из-за стола, невольно поморщившись от боли, подошел к Лику, позволяя ему расслабить шнуровку в горловине рубашки. Он мог бы раздеться сам, но во-первых, это причинило бы гораздо большую боль, а во-вторых, ему было приятно, когда это делал Лик. Он не просто снимал одежду, а умудрялся где-то прижаться, погладить, или обжечь горячим прикосновением губ. От этого Ральф загорался почти мгновенно, не думая уже ни о чем другом, кроме как об огне желания. Вот и сейчас, невзирая на боль, он с трудом дождался, когда последняя одежда покинула тело. - Приступим сразу? Ральф смог только кивнуть. Лик обнял его, прижался горячей кожей, словно пытаясь слиться в одно целое, и начал нежно, но с каждым мгновением все сильнее и требовательнее целовать его. Когда он наконец отстранился, прерывисто дыша, Ральф смог только прошептать: - Не останавливайся, прошу... Лик несильно толкнул его в грудь, роняя на кровать, а сам навис над ним на вытянутых руках, в синих глазах нетрудно было заметить желание. Долгий поцелуй, дорожка горячих прикосновений губ от ключицы к горошине соска заставляют тело Ральфа выгнуться навстречу, жадно ловя ласку, забыв обо всем, сосредоточившись только на приятных ощущениях. Но уже через мгновение он перехватил инициативу с тихим рычанием, резко перевернувшись, подмял тело Лика под себя, сдавил ягодицу здоровой рукой, жадно сминая мягкие губы в требовательном поцелуе. Как ни странно, Лику нравилось, когда в постели Ральф был немного грубым, намеренно проявляя свою оборотническую натуру. Как-то раз Ральф осторожно спросил его об этом, и Лик ответил, что немного боли делает ощущения острее. Тогда Ральф перестал сдерживаться, следил лишь за тем, чтобы не скатиться в частичную трансформацию и не повредить нежную кожу любимого острейшими когтями... Падавшие из окна сквозь кружево зелени первые солнечные лучи отражали на стене затейливое сплетение теней, тихий шелест листьев смешивался со стонами страсти и тяжелым дыханием. Тихо поскрипывала кровать, в углу комнаты зашелестела мышь, замерла, прислушалась к необычным звукам, но сочла их неопасными для себя... Лик кончил первым и опухшими от поцелуев губами простонал, глядя в расширенные от страсти зрачки оборотня: - Дай мне себя! Ральф рыкнул, несколькими мощными движениями вбился в горячее, покорное тело, кончил, прихватив зубами кожу у основания шеи Лика. Он тихо засмеялся. - След останется. - Прости, - прошептал Ральф, откатываясь в сторону. - Ничего, повяжу шарф. Они старались, чтобы Блэру не попадались на глаза никакие следы постельных утех, бережно охраняя его сознание от слишком взрослых тем. Для обоих он был всего лишь единственным и горячо любимым ребенком... Блэр. Блэр с шипением баюкал поврежденную руку. Это надо же - так глупо напороться на собственный нож. Он всего лишь хотел срезать с коры красницы гриб-прилипалу, отвар которого хорошо использовать, если у мелких ящеров начинали слезиться глазки. А тут - какой-то камешек - не вовремя соскользнувшая нога - и длинный кровоточащий порез проходит от запястья и почти до локтя. По закону подлости, лечить самого себя получалось с неимоверным трудом. Привычные и отлично работавшие на других стишки-отводилки, заживлялки и отвлекалки требовали в пять раз больше сил и времени, да и результат оставлял желать лучшего. Блэр уже в который раз шептал въевшиеся в память, самостоятельно придуманные еще в несознательном детстве слова: - Не спеши руда, не беги ручьем, стань на время сухим ключом. Кровь шла медленнее, но не останавливалась. Он снова и снова направлял в порез тепло через здоровую руку и повторял простые слова. Наконец, кровотечение остановилось, но он чувствовал себя так, словно весь день работал в поле, собирая в стога скошенную для ящеров траву. Сил на то, чтобы полностью затянуть рану уже не было, и Блэр решительно оторвал от низа рубашки широкую полосу материи, как смог просто забинтовал руку. Получилось криво и косо, но хотя бы можно было не беспокоиться, что в порез попадет грязь. Нужно было возвращаться домой. Дождь, который он пережидал в маленькой пещерке в высоком берегу реки, уже закончился. Но Блэр все еще медлил - сегодня у отца наверняка болит рука, а значит, родитель обязательно потащит его в постель - лечить. Блэр улыбнулся - какие они забавные, все прячутся от него по углам, можно подумать, что он ничего не понимает и не замечает. Но смущать их не хотелось - пусть тешат себя иллюзиями. Сам Блэр уже лет шесть как прекрасно знал, откуда дети берутся - спасибо деревенским ребятам - просветили, да и ящеры , в отличие от родителей, приличиями не заморачивались - размножались у всех на виду. - Наверное, уже можно вернуться, - решился мальчишка и поднялся с удобного бревна, направляясь к дому. Идти по лесу после дождя - сомнительное удовольствие: скользят под ногами мокрые корни деревьев, от высокой травы ноги становятся мокрыми до колен за считанные мгновения, да еще сверху время от времени метко капает за шиворот, заставляя зябко ежиться. Вдруг, впереди мелькнула знакомая пестрая окраска. Неужели грозой подмыло загон и ушлый молодой ящерок сумел выбраться на волю? Только этого сейчас не хватает для полного счастья! Блэр перешел на бег, стараясь не упустить из виду мелькавший среди кустов и высокой травы юркий, гибкий силуэт. Ящер уверенно вел обратно, к реке. Вскоре деревья расступились, открывая широкую, в пятьдесят шагов, поляну, заканчивающуюся высоким обрывистым берегом. Снизу слышался шум полноводной после дождя речушки. Ящерица замерла, не решаясь спрыгнуть с откоса вниз, а Блэр довольно, спокойным шагом направился к шустрой пропаже. - Ну что ты, маленький, не бойся, погулял - и хватит. Пора домой. Там вкусное зерно, свежая курма. Пойдем, я тебя провожу обратно. До недоуменно поводившего тяжелой шипастой головой из стороны в сторону ящерицы оставалось не больше четырех шагов, когда откуда-то из-за облаков, резко, будто охотясь, спикировала к обрыву черная тень. Огромный орел, с размахом крыльев больше, чем рост высокого человека, сомкнул темные огромные когти на плече и спине Блэра, заставив его закричать от боли в разорванных мышцах. Тяжело ударив крыльями, подняв в воздух мелкий сор и страшно напугав ящера, птица взмыла ввысь, унося с собой отчаянно кричащую живую добычу. Ящерок, с перепугу оставив под собой кучку экскрементов, испуганно гукнул и со всей прытью рванулся обратно, к дальнему запаху такой родной и безопасной фермы, оставив всякие сомнения в ценности свободы.