ПОПАданец

      Утро. Комната озарена едва сочащимся сквозь шторы лёгким золотистым светом. Так хорошо и так уютно. Вайт и Люциан лежат в обнимку, точнее второй обнимает первого. В этот раз с нежностью и заботой. Люциан просыпается первым. Нахождение рядом с его любимой пассией дарует ему ощущение тепла и значимости, а его запах приносит чистый восторг. Самозванец приоткрывает глаза и наполняет лёгкие полюбившимся ароматом, вдыхает приятные невидимые волны, голос низкий, с утренней хрипотцой: — …Ты настоящий, — Его рука непроизвольно сжимает Вайта крепче. Он зарывается лицом в его шею, вдыхая глубже, шепчет тихим голосом в его кожу: — Мои сны никогда не пахли так… — Пальцы осторожно проводят по боку дока, чуть выше талии — там, где вчера ещё были видны рёбра, теперь хоть чуть-чуть, но плоть стала плотнее. Он почти… почти смеётся, но звук застревает в горле. Люциан приподнимается на локте, смотрит на спящего Вайта — и не может отвести взгляд.

— «Чёрт»…

Он касается его века губами — так легко, что даже ресницы не дрогнули. Это нежность, да.

Но в его случае она похожа на молитву. Люциан целует Вайта в висок, едва касаясь.

— … Мой.

Но сегодня это звучит не как угроза. А как оберег.

Вайт продолжал спать. Он выглядел таким беззащитным. Его тело оставалось очень хрупким, по сравнению с Люцианом. И всё же, эта драгоценная реликвия принадлежала ему. Дыхание дока тихое. Его грудь вздымалась спокойно. Ох, если бы он реагировал на него также спокойно, как сейчас спит. Но даже, если так, ничего не мешало наслаждению. Люциан мог ратовать на это тело часами.

И сейчас он сам решает, когда будет достаточно.

Главное — не разбудить.

Люциан приподнимается на локте, тень от ресниц падает на скулы. Его взгляд медленно скользил по силуэту Вайта —

от впалых рёбер до мягких ключиц, от тонких запястий до синеватых век.

— Ты сломался бы так легко… — Шёпот звучит почти восхищённо. Его пальцы скручивают край простыни вместо того, чтобы коснуться хрупкой кожи. — Но это моя привилегия — решать, когда, — Он наклонился ближе, вдыхая прерывистый сонный воздух из чужих лёгких. Его зубы слегка задевают мочку уха, но без привычной силы — просто чтобы почувствовать тепло.

— Спи. Я ещё не решил, что с тобой сделаю сегодня.

Ладонь скользит под одеяло, но останавливается в сантиметре от рёбер.

— Хотя, нет… Сегодня ты заслужил отдых.

Он отстраняется резко, как будто обжёгся, и встаёт с кровати одним движением. Утренний свет теперь освещает его сжатые кулаки.

— Но завтра — завтра я возьму свою награду сполна.

Дверь закрывается беззвучно. На подушке остаётся лишь вмятина от головы и едва уловимый запах его природного запаха грозы и железа.

*      *      *

      Проходили часы. Вайт проснулся лишь к обеду, движимый лишь жаждой голода. Он потянулся и, ощутив боль меж ягодиц, ненадолго замер. Воспоминания резко оборвали все связи с прошедшим сном. Вайт отдался. Он добровольно позволил Люциану быть в себе и теперь ощущал последствия своего сопротивления до. Но это не было чем-то новым. Самозванец часто пользовался его слабым телом, и теперь он не знал что чувствовать после своего согласия. Это… Нормально?

Мысли терзали его голову, но Вайт более не мог оставаться на месте. Он был крайне голодным, так что поднялся, игнорируя пассивную боль, нашёл на стуле давно висящий халат и пошёл умываться.

В зеркале, глядя на себя, он не нашёл ничего нового. Такой же, как и всегда. Вроде бы…

Долго не задерживаясь, док принял душ, почистил зубы и вышел из комнаты, направляясь к кухне, что ещё на выходе из спальни манила вкусным ароматом блинчиков.

      Сид стоял у плиты, ловко переворачивая румяный блинчик на сковороде. Его движения были точными, выверенными — совсем не такими, как у брата. Он услышал шаги и обернулся, улыбнувшись Вайту тёплой, но немного грустной улыбкой.

— Доброе утро. Вернее, уже добрый день, — сказал он, и голос его был мягкий, без привычной Люциану жёсткости, — Голодный? — он аккуратно снял блинчик и положил его на стопку, уже лежащую на тарелке. — Люциан ушёл рано. Оставил тебе записку, — Сид кивнул в сторону стола, где лежал сложенный листок. — Но сначала поешь. Ты выглядишь… изможденным. — Взгляд Сида скользнул по худым рукам Вайта, но он быстро отвёл глаза, не желая смущать и вместо этого налил в кружку горячий чай, ставя тот перед ним.

— С мёдом. Это поможет. — Потом Сид повернулся обратно к плите, давая Вайту пространство — не давя, не требуя ответа. Но в его осанке читалось напряжение, будто он хотел сказать что-то ещё, но не решался. — … Он волновался, — наконец проговорил тот тихо, всё ещё глядя на сковороду. — Перед уходом три раза проверил, не забыл ли я купить те лекарства, что выписал врач.

Сид замолчал, словно ожидая реакции. Но если бы Вайт сейчас посмотрел на него, то увидел бы в его глазах что-то странное — не просто заботу, а почти… вину.

— Лекарства. Для него, да? — Вайт сел за стол, расслабляясь, но ненадолго. Он ещё не совсем проснулся, даже после душа, и зевнул.

Сид замер на мгновение, лопатка в его руке слегка дрогнула.

Он медленно повернулся, поставив перед Вайтом тарелку с дымящимися блинами.

— Нет, — Его голос прозвучал тише, чем обычно, почти приглушённо. Он провел рукой по своему лицу, словно стирая усталость, прежде чем продолжить: — Для тебя. — Сид отодвинул стул и сел напротив, сложив руки перед собой. Его пальцы слегка постукивали по столу — нервный, неровный ритм. — Ты… — Он замолчал, подбирая слова. — Ты действительно не понимаешь, что с тобой происходит? — Его глаза, такие же, как у Люциана, но без той привычной жёсткости, изучали Вайта с тревожной внимательностью. — Он не говорил тебе? — Сид откинулся на спинку стула, его губы сжались в тонкую линию. — Ладно. Забудь. Просто… ешь. — Он толкнул тарелку ближе к Вайту, но взгляд его был далеко — где-то за окном, где ветер гнал по небу рваные облака. — И… если станет хуже — скажи. Хочешь, я позову врача? Настоящего. — Последнее слово прозвучало странно — словно Сид знал что-то, что Вайт упустил.

Док действительно не понимал. — Я в порядке. — Это прозвучало почти как анекдот. — Зачем лекарства?

Сид замер. Его пальцы сжали край стола так, что костяшки побелели. Он медленно выдохнул, словно готовясь к удару. — Ты не в порядке. — Его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень. — Люциан… — Он запнулся, будто даже имя брата обжигало язык. — Он велел купить препараты. Для… — Взгляд Сида упал на живот Вайта, потом резко отпрянул. Он встал так резко, что стул заскрипел. — Чёрт. Он действительно не сказал. — Кажется то, что хотел сказать брат Люциана было непростым. Он схватился за раковину, спиной к Вайту. Его плечи напряглись под тонкой тканью рубашки. — Слушай. Ты ешь. А я… я принесу инструкции. Там всё написано. — Тот бросился к шкафу, слишком быстро, словно убегал.

— Просто… — Голос Сида дрогнул. — Не ненавидь меня за это. Пожалуйста. —

Он поставил перед Вайтом коробку с таблетками и шприцы.

В назначении было написано крупными буквами, Вайт понимал почерк:

Для подавления иммунного отторжения при эктопической беременности.

И мелко внизу:

Вводить подкожно ежедневно. Побочные эффекты: тошнота, головокружение, временная атрофия мышечной ткани.

Сид стоял, смотря в пол, будто ожидая удара.

— Это значит… — Вайт замер, немного сжав листок с назначением. Как медик он понимал каждое слово в нём, но его всё равно тяготил вопрос. — Разве. Разве всё не должно развиваться правильно? — Спросил он, однако это было не единственным, что тот хотел узнать. — И если всё так, неужели просто нельзя прервать, и начать всё заново?

Сид резко поднял голову, глаза расширились. Он выглядел так, будто Вайт ударил его. — Прервать? — Его голос сорвался на высокой ноте. Он схватился за столешницу, словно боялся упасть. — Ты… ты не понимаешь. — Сид сделал шаг назад, провёл рукой по лицу. Когда он заговорил снова, слова вырывались прерывисто, как будто ему не хватало воздуха: — Это не… обычная беременность. Нельзя просто начать заново. — Он резко указал на инструкцию дрожащим пальцем: — «Эктопическая» — значит, что всё уже пошло не так с самого начала. Твой организм… — Сид замолчал, сглотнув ком в горле. Его взгляд упал на тонкие запястья Вайта, на выпирающие ключицы. — Он воспринимает это как угрозу. Как… болезнь. Если прервать сейчас… — Голос Сида стал совсем тихим: — Шанс, что ты выживешь — меньше 20%. А Люциан… — Он не договорил, но было ясно — брат не переживёт этого.

Внезапно Сид резко выпрямился, лицо исказила странная решимость: — Есть другой вариант. —

Он потянулся к верхней полке, доставая ещё одну коробку. На ней красовалась надпись:

Эмбриональный стабилизатор. Экспериментальный препарат.

— Это… рискованно. Но если начать сегодня… — Сид посмотрел Вайту прямо в глаза, впервые за весь разговор: — Есть шанс перенести процесс в искусственную капсулу. Без вреда для тебя. — Он положил коробку на стол рядом с первым препаратом. — Но решать тебе. Только тебе. — Его пальцы слегка дрожали, когда он отодвинулся.

— Но зачем тогда то лекарство, если я всё равно не выживу? — спросил Вайт.

— И что это за вещь? — поинтересовался он, глядя на второй вариант.

Сид замер, как и кружка с чаем в его руках. Пальцы сжали фарфор так крепко, что костяшки побелели. — Первое лекарство… — Он сделал паузу, проводя языком по пересохшим губам. — Оно не для спасения. Оно для… продления. Чтобы дать время. — Он медленно подошёл, поставил чашку на стол. Пар поднимался кверху, рисуя в воздухе мимолётные узоры. — А вот это… — Сид аккуратно коснулся коробки с экспериментальным препаратом, — Это шанс. Но опасный. Очень. — Он вновь сел напротив Вайта. — Оно перезапускает процесс. Переносит эмбрион в искусственную среду. Но… — Голос дрогнул. — Ты будешь первым, на ком его испытают.

Сид внезапно резко встал, отодвинув стул со скрежетом: — Я не имею права уговаривать тебя. Но знай — если выберешь второй вариант… — Он обхватил свои локти, будто внезапно замерз. — Я буду рядом на каждом этапе. — В его глазах стояло что-то странное — не страх, а скорее… вызов. Как будто этот разговор был его личным бунтом против системы, против правил, против собственного брата.

— И ваше руководство может поддержать второй вариант? — Пытаясь понять законность предложения, продолжал спрашивать док.

Сид резко выпрямился, его глаза вспыхнули странным огнём. Он нервно оглянулся на дверь, прежде чем ответить, понизив голос до шёпота: — Нет. Официально… этого варианта не существует. — Сид наклонился, его дыхание стало прерывистым, как будто он признавался в преступлении. — Это чёрный рынок. Экспериментальная технология, украденная из закрытой лаборатории. — Он провёл рукой по лицу, словно стирая следы собственной тревоги. — Если узнают, что я тебе это предложил… — Голос оборвался. Сид скрестил руки на груди, будто пытаясь защититься от невидимой угрозы. — Но я не могу просто смотреть, как ты угасаешь. — Его взгляд упал на коробку с препаратом, потом снова встретился с глазами Вайта — твёрдый, решительный. — Выбор за тобой. Но если решишься… — Сид глубоко вдохнул, его голос стал почти неслышным: — Даже Люциан не узнает… пока всё не будет кончено. — Он встал и отступил к плите, повернувшись спиной, давая Вайту пространство подумать. Но его плечи были напряжены, как у человека, готового в любой момент броситься в бой.

На столе перед Вайтом теперь лежали не просто два лекарства.

Лежали, возможно, два будущих. Две жизни.

И тихий шёпот свободы, звучавший опаснее любого приговора.

— Я знаю, что выгляжу не очень жизнеспособным в твоих глазах, но я… не хочу умирать. — Тихо сказал Вайт. — Меня не волнует ваше руководство. Разве что только ты… Даже если ты не можешь помешать Люциану владеть мной, я всё ещё хочу распоряжаться своей жизнью. И если. Если есть шанс выжить, то я хочу его использовать.

Сид замер на мгновение, его глаза расширились. Затем он резко шагнул вперёд и схватил Вайта за запястья, но не грубо — скорее с отчаянной решимостью. — Тогда слушай внимательно, — Его голос звучал хрипло, быстро, как будто время уже истекало: — Через три дня Люциан уезжает на проверку по работе. У нас будет ровно шесть часов. — Он разжал одну руку, достал из кармана ключ-карту и показал её Вайту, сжав пальцы вокруг металла. — Это доступ в подвальную лабораторию. Там всё будет готово. Но… — Сид вдохнул резко, глаза его горели. — Первые сорок восемь часов будут адом. Препарат вызовет искусственный выкидыш, прежде чем перенесёт эмбрион в капсулу. Ты будешь кричать от боли, и… — Он замолчал, сглотнув. — И я не смогу дать тебе сильные обезболивающие. Это нарушит процесс. — Сид внезапно притянул Вайта к себе, обняв так крепко, что тому стало трудно дышать. — Но ты выживешь. Клянусь. — Он отстранился так же резко, как и начал объятие, схватил со стола экспериментальный препарат, засовывая тот в карман. Оказалось, Сид не зря вдруг резко отпрянул к плите, потому что как раз в этот момент, входная дверь скрипнула — Люциан вернулся раньше времени.

— Ешь блинчики, — громко сказал Сид, отворачиваясь, чтобы скрыть дрожь в руках. — И не забывай про лекарства. — Его глаза в последний раз встретились с Вайтом — в них горело что-то между надеждой и ужасом.

Выбор был сделан.

Осталось только дожить до дня Х.

Вайт наклонился, уперев локти в стол. Он закрыл глаза, переваривая всю услышанную информацию. Его тело дрожало оттого, что тот узнал. И док не мог заставить себя успокоиться. Было ли это из-за неожиданного диалога с Сидом или от слабости, он не понимал. И теперь просто трясся.

Сид резко развернулся, увидев, как Вайт дрожит. Его лицо исказилось — не страх, а ярость, но не на него. На ситуацию. На систему. На всё это. Он шагнул вперёд, налил в стакан воды и протянул Вайту, намеренно громко сказав: — Пей. Медленно. — Но его глаза говорили другое: — «Держись. Всего три дня». — Пальцы Сида слегка сжали его плечо — на долю секунды, достаточно, чтобы передать тепло, но не достаточно, чтобы Люциан, если он рядом, заметил. Потом он отошёл, резко включив вытяжку над плитой, чтобы заглушить возможные звуки. Его спина была напряжена, будто он готов был в любой момент развернуться и защитить.

Но Вайт всё равно остался один на один со стаканом в дрожащих руках и мыслями, которые теперь разрывали его на части.

Три дня.

Всего три дня.

Или — вечность.

Люциан быстро разулся и прошёл дальше по коридору.

Но не потому, что просто всегда скучал по Вайту, а скорее из-за громкого тона брата.

Вайт взглянул на стакан с водой, но его тело будто одеревенело. Он просто не мог двинуться.

      Люциан ворвался на кухню, как буря. Его ноги гулко стукали по полу, а взгляд мгновенно нашёл Вайта — бледного, дрожащего, с белыми от напряжения пальцами, вцепившимися в стакан. — Что с ним? — голос Люциана прозвучал, как удар хлыста, обращённый к Сиду, но глаза не отрывались от Вайта. Он в два шага преодолел расстояние и опустился перед ним на одно колено. Грубые пальцы резко, но без боли охватили его подбородок, заставив поднять голову. — Вайт, — его голос стал тише, но не мягче — в нём была та же сталь, но теперь она резала иначе. — Дыши. — Люциан отпустил его лицо и схватил стакан из дрожащих рук, поднеся к его губам сам. — Пей. Маленькими глотками. — Его другая рука легла на затылок Вайта, не давая отклониться, но и не сжимая слишком сильно — просто удерживая. Глаза Люциана метнулись к Сиду, пока док пил, и в них вспыхнуло что-то опасное.

— Что ты ему сказал?

Но прежде чем брат успел ответить, Люциан резко отвернулся обратно к Вайту, его голос внезапно потерял жёсткость:

— … Ты ледяной…

Он сбросил с себя кофту и накинул её на плечи Вайта, затем, без предупреждения, подхватил его на руки.

— Всё. Хватит.

Сид шагнул вперёд: — Люциан, он просто…

— Заткнись.

Люциан даже не взглянул на брата. Он прижал Вайта к груди, чувствуя, как тот мелко трясётся, и направился прочь из кухни.

— Ты сейчас перестанешь дрожать, — прошептал он уже только Вайту, так тихо, что даже не услышать в полуметре. — Потому что я не позволю тебе умереть от какой-то ерунды. — Его шаги были быстрыми и решительными — он нёс Вайта обратно в спальню, где ничто не могло их достать. Где только они двое.

Где он решал, что будет дальше.

Вайт молчал. Он не пытался сопротивляться, а просто принимал ситуацию. Казалось, ему было что сказать, но сейчас док просто молчал, позволяя самозванцу делать то, что он хочет. Люциан резко распахнул дверь спальни ногой и бережно уложил Вайта на кровать. Его движения были резкими, но точными — поправил подушки, натянул одеяло до подбородка, даже провёл рукой по холодному лбу, проверяя температуру. — Молчишь? — его голос звучал грубо, но пальцы, поправляющие одеяло, были осторожны. — Хорошо. Значит, будешь слушать. — Он сел на край кровати, одной рукой прижимая Вайта к матрасу — не чтобы удержать, а чтобы ощутить каждый вздох, каждое движение. — Ты не умрёшь. — Это не было обещанием. Это был приказ. — Я вколю тебе каждую каплю этого лекарства лично. Заставлю есть, даже если будешь выплёвывать. Буду держать, пока не согреешься. — Его пальцы вдруг вцепились в пододеяльник, суставы побелели. — Но если ты… — Голос сорвался. Люциан резко встал, отвернулся, чтобы Вайт не увидел, как его лицо искажает что-то слишком человеческое.

— Когда? — проронил Вайт. — Когда ты собирался об этом сказать? — Его голос был тихим, но чуткий слух Люциана различил бы его, даже будь это тихий шёпот.

Самозванец замер, когда он обернулся. Его спина напряглась, пальцы впились в край матраса, оставляя вмятины на ткани.

— Никогда.

Голос прозвучал глухо, как удар под землёй. Он медленно повернулся, и Вайт увидел его лицо — не маску холодной ярости, а что-то куда более опасное. Страх. Настоящий, животный, неприкрытый.

— Ты должен был просто… — Люциан резко провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть слабость. — Принять это. Как всё остальное. — Но его рука, лежащая рядом на одеяле, дрожала. — А теперь ты знаешь… Не смотри на меня так, будто я… — Он не договорил. Вместо этого внезапно схватил Вайта за запястье, прижал его ладонь к своей груди, где сердце билось с бешеной частотой. — Понимаешь? — Люциан дышал через зубы.— Я не не сказал. Я не мог. — Пальцы самозванца сжались вокруг его, почти болезненно. — Потому что если бы заикнулся… я бы увидел в твоих глазах это. Этот ужас. Это отвращение…

Люциан резко отпустил его руку, отпрянул, словно обжёгся.

— Но теперь поздно. Так что да. Ты болен. Ты слабеешь. И да, это моя вина.

Он встал, шагнул к окну спиной к Вайту. Плечи его были неестественно напряжены.

— Но ты выживешь. Даже если мне придётся… — Голос оборвался. За окном начинался дождь — первые капли застучали по стеклу. — … Перекроить тебе всю эту хрупкую человеческую плоть заново.

Тишина.

Только стук дождя.

И между ними — пропасть, которую, кажется, уже ничем не заполнить.

— Я понимаю. — внезапно сказал Вайт. — Ты не виноват. Сид сказал, что само моё тело не способно. Не способно принять тебя. Тебя всего… Выносить этот плод…

Люциан резко обернулся. Его глаза горели в полумраке комнаты, как у загнанного зверя.

— Ты… что?

Он шагнул к кровати, тело его было напряжено, будто готовое к прыжку.

Руки сжались в кулаки, но не от злости — от чего-то более примитивного, более хрупкого.

— Ты… понимаешь? — Люциан произнёс это слово так, будто оно обжигало ему язык.

Самозванец опустился на колени у кровати, внезапно, резко, его пальцы впились в край матраса.

— Ты не кричишь. Не проклинаешь. Не пытаешься меня убить… Ты просто… лежишь. И говоришь, что понимаешь. — Его голос сорвался на последнем слове, стал тише, грубее. Он наклонился вперёд, лбом почти касаясь руки Вайта.

Дыхание его было неровным, горячим. — Я не… — Люциан замолчал. Задрожал. И вдруг — обхватил Вайта за талию, прижался лицом к его животу, к тому месту, где таилась угроза, где его часть медленно убивала того, кто стал… Кто стал…

— Я найду способ, — голос Люциана был приглушен тканью пижамы, — Я заставлю твоё тело принять это. Принять меня. — Но в его словах не было прежней жёсткости. Была только мольба. И когда Вайт медленно опустил руку на его голову, Люциан…

Не отстранился.

— Всё хорошо. — Вайт ещё ни разу не видел в Люциане такой всполох отчаяния, но постарался… постарался утешить.

Он стал медленно проводить рукой по его волосам, ворочая их, медленно перебирая пряди.

Люциан замер. Его дыхание резко оборвалось, будто Вайт не просто коснулся его, а ударил током.

— … Не надо.

Голос прозвучал хрипло, почти беззвучно. Он не отстранился, но всё его тело напряглось до дрожи — как будто это простое прикосновение жгло.

— Ты не должен…

Люциан резко поднял голову, и Вайт увидел его глаза — широкие, почти испуганные.

— Не делай этого.

Он схватил Вайта за запястье, но не оттолкнул, а просто удержал, будто боялся, что тот исчезнет, если отпустит.

— Я не…

Губы Люциана дрогнули. Он выглядел потерянным — словно впервые за всю свою жизнь не знал, что делать дальше.

— Я не заслужил этого.

Тихий, срывающийся шёпот. Признание.

И тогда Вайт понял — Люциан боится.

Док сам не понимал почему, но медленно сел и потянул к нему вторую руку. — Не отстраняйся. — попросил он, обхватывая его щёку.

Люциан вздрогнул, как от удара. Его веки дрогнули, губы сжались в тонкую белую линию.

— Ты… не понимаешь, что делаешь, — прошептал он, но не отстранился. Его рука поднялась, дрожа, накрыла руку дока на своей щеке — не чтобы оторвать, а чтобы удержать её там. — Я не… я не умею… — Голос сорвался, стал грубым, сдавленным. — Я знаю только как брать. — Он наклонился вперёд, лоб коснулся плеча Вайта. Дыхание стало прерывистым, горячим. — Но ты… ты даёшь. — И тогда — Люциан обнял его. Не как собственник. Не как тюремщик. А как человек, который впервые за всю свою жизнь боится потерять. Его руки дрожали, сжимая ткань пижамы на спине Вайта. — … Не бросай меня, — шёпотом, прямо в кожу проговорил самозванец. И Вайт почувствовал — по мокрому пятну на своем плече, — что Люциан… Плачет. Впервые. Словно в последний раз. Как будто больше никогда не сможет себе этого позволить.

— Я. Постараюсь. — тихо пообещал Вайт. Он не смог ответить иначе, и прижал свои руки к его спине, позволяя Люциану просто раствориться на своём плече. Его объятия были дозволяющими, не такими собственническими, как у самозванца, нежными.

Люциан вздохнул — глубоко, содрогаясь всем телом, как будто этот звук вырвал из него что-то важное. Его пальцы впились в спину Вайта, но уже не от отчаяния, а от чего-то нового, хрупкого, чего он ещё не мог назвать.

— Ты… — Голос его дрогнул, сломался. — Ты разрушаешь меня. — Но он не отпускал. Наоборот — притянул Вайта еще ближе, как будто пытаясь впитать это тепло, эту нежность, чтобы хватило на всю оставшуюся, неизмеримо долгую жизнь.

— И я… — Он запнулся, пряча лицо в изгибе его шеи. — Я не хочу, чтобы это прекращалось.

Это было признанием, которое нельзя выбить силой.