ПОПАданец

Ладонь Вайта — тёплая и нежная. Люциан ощущал её прикосновение на своей щеке, и это сводило его с ума. — Почему?.. — Голос самозванца звучал хрипло, почти сдавленно, будто слова застревали в горле. — Почему ты делаешь это сейчас? — Он не понимал. Вайт должен был кричать. Должен был бить его. Проклинать. А вместо этого… Вместо этого он просто прикасался к нему. — Ты должен ненавидеть меня, — Прошептал Люциан, и в его голосе впервые зазвучало что-то, похожее на мольбу. — Я забрал у тебя всё. И теперь… теперь моё семя убивает тебя изнутри! — Его пальцы впились в простыни. — Так почему ты не отталкиваешь меня? Почему не рвёшь на себе кожу, лишь бы стереть мои следы?

Он поднял глаза, и в них читалось нечто дикое — не злость, не ярость, а растерянность.

— Ты умираешь. И это моя вина. Так почему?! — Голос сорвался. —… Почему ты сейчас успокаиваешь меня?

Он ждал ответа. И боялся его. Потому что если Вайт действительно скажет правду… Что тогда останется от него самого?

Люциан заметил, как губы Вайта шевельнулись. Док хотел ответить, но Люциан не дал, мягко прикрыв его рот. — Нет, лучше молчи. — Он не мог позволить ему говорить. Не сейчас. Не когда в его груди бушевало что-то незнакомое и пугающее, что-то, отчего хотелось одновременно и сбежать, и прижаться ближе. Его пальцы дрогнули, но не отнялись. Он боялся не столько слов, сколько того, что за ними последует. Боялся, что Вайт скажет что-то, после чего ему придется признать… Нет, даже думать об этом было невозможно.

Резко вдохнув, Люциан отстранился. Его движения были резкими, почти механическими, когда он поднялся с кровати. — Я принесу тебе еду, — Сказал самозванец. Голос его снова обрёл привычную твёрдость, но в нём всё ещё дрожала какая-то странная нота. — И лекарство. Ты примешь его. Без обсуждений. — Он не стал ждать ответа, развернулся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

В коридоре Люциан на мгновение замер, прижав ладонь к груди. Сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется наружу. — «Что со мной происходит?» — подумал он с отвращением, но тут же прогнал эту мысль прочь.

Нет, лучше сосредоточиться на действии. На том, что можно контролировать.

На кухне самозванец нашёл подостывшие блинчики. Сида, к счастью, нигде не было видно. Люциан молча растолок в ступке таблетки, разбавив их дистиллированной водой и наполнил шприц лекарством. Его движения были точными, выверенными — как всегда. Но внутри всё ещё бушевал шторм.

— «Он должен был ненавидеть меня. Должен был…» — Люциан сжал кулаки, облокотившись о столешницу, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Но боль не принесла облегчения. Ничто не могло заглушить тот странный, новый голос внутри, который шептал:

А если он действительно… ?

Нет.

Он не мог думать об этом.

Не сейчас.

      Собрав всё на поднос, Люциан глубоко вдохнул и направился обратно в спальню. Ему оставалось только одно — делать то, что он умел лучше всего. Контролировать. Командовать. Даже если внутри всё кричало о чём-то совсем ином.       Вайт сидел на постели. Он не искал пути выбраться. Это он уже пытался сделать. Не вышло. Спасительной соломинкой был Сид, его план. Более он и не знал что ему делать. Док не мог сообщить тем людям, с которыми его связал Люциан. Но, может, они могли бы помочь им уйти, когда они будут в безопасности? Тогда док связался бы с ними через коммуникатор, если сможет достать его из сейфа.       Дверь открылась, и в комнату вошёл Люциан, держа в руках поднос с аккуратно уложенными блинчиками. Аромат ванильного теста и мёда слабо коснулся воздуха, возвещая о своём присутствии.

— Садись удобнее, — мягко, но настойчиво произнёс Люциан, подходя к кровати. Он положил поднос на колени Вайту, поправил подушку за его спиной, словно заботливая сиделка. Его движения были точными, выверенными — ни одного лишнего жеста. — Ешь. — Побудил он.

Вайт медленно взял вилку, но не спешил подносить её ко рту.

Люциан пристально наблюдал за ним, его холодные глаза не упускали ни малейшей детали.

— Я не позволю тебе умереть от голода, — напомнил самозванец, скрестив руки на груди. — Если ты не начнёшь есть сам, я покормлю тебя.

Угроза прозвучала спокойно, но Вайт по опыту знал — это не шутка. Он сделал первый укус. Блинчики были идеальными — тёплыми, сладкими, тающими во рту. Вкус их был гармоничен. Прекрасен. В них чувствовалась любовь, особое отношение. Вайт даже улыбнулся, наслаждаясь вкусом. Люциан впервые мог увидеть его улыбку. Впервые после того, как он ещё не знал, что Люциан — самозванец. Так он смотрел на него только когда думал, что перед ним его друг — Циан. Но теперь сложно было говорить о ревности, когда этот человек был мёртв, и всё же…

Люциан застыл, увидев, как уголки губ Вайта дрогнули в слабой улыбке.

Это было едва заметно — всего лишь тень былого выражения, но… он знал.

Знал, что эту улыбку вызвал не он.

Блинчики.

Глупые, дурацкие блинчики с мёдом.

Сид всегда добавлял в тесто слишком много ванили, и теперь этот приторно-сладкий вкус витал в воздухе, как насмешка.

Люциан медленно провёл языком по зубам, сдерживая резкое движение — ему хотелось швырнуть поднос, размазать этот жалкий заменитель заботы по стенам. Но вместо этого он лишь склонил голову, наблюдая, как Вайт берёт ещё один кусочек. Пальцы незаметно сжались в кулаки. Глупо. Всё это было глупо. Он не должен был чувствовать… что бы там ни было. Вайт ел с неприкрытым удовольствием, и Люциан знал — эти блины не его заслуга. Сид. Всегда Сид. Его брат умел вкладывать в еду то, чего Люциан никогда не понимал: беззаботную теплоту, глупую радость, ненужную нежность.

— Они слишком приторные, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал странно отстраненно, будто он комментировал погоду. — Сид всегда перебарщивал с сахаром. — Пауза. — Но ты, кажется, любишь именно такие. — он выдохнул и расслабил пальцы.

Вайт почти что засмеялся, но его тихие вздохи превратились в всхлипы.

Он прижал едва сжатые кулаки к лицу, смахивая невидимые слёзы.

— Что с тобой? — неожиданно обеспокоенно даже для себя, спросил самозванец.

— Мой воспитатель делал такие же. — поделился Вайт.

Люциан слегка приподнял бровь, губы его на мгновение разомкнулись от неожиданности.

Он ожидал горькой иронии, отчаяния — но не этого.

Не тёплого воспоминания, прорвавшегося сквозь апатию.

— Твой… воспитатель? — повторил он медленно, как будто проверяя, не ослышался ли. В его голосе не было привычной язвительности — только лёгкое недоумение, почти любопытство. Он наклонил голову, изучая Вайта с новой, странной внимательностью. Будто перед ним внезапно открылась дверь, о существовании которой он даже не подозревал. У него самого был воспитатель, после того, как его забрали от родителей на обучение, до того как он потерял своё тело. Но у Вайта, видимо, тот был другим. Солнечным, как эти блины.

Люциан замер на мгновение, его пальцы слегка дрогнули на коленях.

— «Солнечным…» — мысленно повторил он, и в глубине его сознания всплыл образ сурового мужчины с тростью, выбивавшей дрожь из непослушных пальцев во время уроков математики или патриотизма. Тот воспитатель пахнет ментолом и чернилами, а не ванилью и мёдом.

      Самозванец резко моргнул, разрывая цепь воспоминаний. Поставленная перед Вайтом тарелка с блинами опустела, как и его голова от внезапно нахлынувших воспоминаний. Пришла пора вводить лекарство. Люциан методично вытер руки спиртовой салфеткой. Шприц лежал на тумбочке, наполненный мутноватой жидкостью — растолчённые таблетки, растворённые в дистиллированной воде. Он щелкнул пальцем по пластиковому корпусу, проверяя отсутствие пузырьков воздуха.

— Давай сюда руку, — сказал он ровным голосом, но без привычной жёсткости.

Пальцы его, обычно такие уверенные, на мгновение замерли перед тем, как взять шприц. Внезапно он заметил, как слабо дрожит его собственная кисть — странно, он не помнил, чтобы когда-либо испытывал нечто подобное перед процедурой.

— Это займёт секунду, — пробормотал он, больше для себя, прижимая ватный тампон со спиртом к коже Вайта.

Холодная влажность, резкий запах.

Игла вошла плавно, без сопротивления. Люциан медленно надавил на поршень, наблюдая, как лекарство исчезает в организме. В этот момент его взгляд скользнул по лицу Вайта — он ожидал увидеть гримасу боли, напряжение, но увидел лишь ту же странную отрешённость.

Вынимая иглу, он неожиданно задержал руку, прижав тампон к месту укола на пару секунд дольше необходимого.

— Готово, — произнёс Люциан, и в его голосе прозвучала какая-то новая нота — не раздражение, не холодная вежливость, а что-то неуловимо иное. Он быстро убрал шприц, словно поймав себя на этом.

Остатки лекарства в шприце заблестели на свету, когда он отложил его в сторону. Люциан вдруг осознал, что дышит чуть чаще обычного — будто только что выполнил что-то важное, а не рутинную медицинскую процедуру.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал он, уже отходя к двери, но на пороге невольно обернулся. — Зови меня если… Если что.

*      *      *

      Тихий свет утра едва пробивался сквозь шторы, когда Вайт открыл глаза. Комната была погружена в мягкие тени, но что-то изменилось — он почувствовал это ещё до того, как осознал. На стуле у кровати, склонившись вперёд, сидел Люциан. Его локти опирались на колени, пальцы были сцеплены, а взгляд — прикован к Вайту с такой интенсивностью, будто он не отрывал глаз всю ночь.

— Ты не спишь, — голос Люциана прозвучал тихо, слегка удивлённо.

Он наклонился, щёлкнул выключателем ночной лампы на тумбочке, и теплый свет озарил…

Торт.

Небольшой, но изысканный, с тонкой глазурью и аккуратной надписью: «2 месяца».

Рядом — букет. Не роскошный, но тщательно подобранный: белые лилии и несколько веточек мирта, будто намёк на что-то большее, чем просто формальность. Люциан медленно выпрямился, его губы дрогнули в чём-то, что почти походило на улыбку. — Поздравляю, — Сказал он, и в его голосе прозвучало что-то новое. Не триумф, не собственническое удовлетворение — а… тихая гордость.

Вайт замер. Его пальцы непроизвольно сжали край одеяла. — Это… что? — голос дока предательски дрогнул.

Люциан наклонился и пододвинул торт чуть ближе. — Ты прошёл второй месяц.

Пауза.

— Я велел сделать ягодный торт. И цветы… — он слегка коснулся лепестков, — Без специфичного запаха. Чтобы тебе не стало плохо.

Вайт не мог отвести взгляд. Это было слишком человечно. Слишком… неожиданно.

Люциан, казалось, ловил каждую его эмоцию, но не чтобы воспользоваться слабостью — а будто боялся ошибиться.

— Ты… хочешь попробовать? — он указал на торт, и в его вопросе прозвучала неуверенность, но такая, которую Вайт никогда раньше не слышал.

В воздухе повисло молчание.

Где-то за окном запела птица — первый раз за всё время, что Вайт здесь.

— Это так… глупо. Я не хочу это праздновать. Это не праздник для меня. — сообщил Вайт со смятением во взгляде.

Всё-таки он не соглашался на этого ребёнка. И Люциан не мог этого не понимать.

Люциан резко вдохнул, как будто слова Вайта физически ударили его в грудь. Его пальцы вновь сжали колени, напрягаясь. — Я знаю, — выдохнул самозванец, голос его вдруг стал хрипловатым. — Знаю, что ты не хотел этого. — Он провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую маску, и когда заговорил снова, в его словах была странная, почти детская настойчивость: — Но ты жив. Ты пережил первый шок, пережил отторжение, пережил… — Люциан запнулся, — Меня. И это… — Голос его сорвался. Люциан резко встал, отвернулся к окну, но Вайт всё равно увидел, как его плечи напряглись под чёрной тканью рубашки. — Это важно. — Прошептал он уже почти беззвучно, глядя на птицу за стеклом. — Потому что если ты… если ты доживешь до третьего месяца, то… — Он не договорил. Вместо этого резко повернулся, и Вайт впервые увидел в его глазах не расчет, не холод, а что-то куда более опасное — надежду.

Именно в этот момент он понял:

Люциан не празднует беременность.

А празднует то, что Вайт до сих пор жив.

— Хочешь — выброси торт. Но я… — он сделал шаг назад, к двери, и вдруг улыбнулся той самой улыбкой, которая не достигала глаз,

— Я всё равно буду отмечать каждый день, когда ты просыпаешься.

Неожиданно Вайт поднялся, беря его за руку двумя руками. Он чувствовал себя так странно, ему почему-то захотелось почувствовать тёплую кожу самозванца. Слова застыли на его губах, не достигая адресата. Док молчал, не в силах произнести ни слова. Люциан замер, словно поражённый током. Его рука в ладонях Вайта была тёплой, живой — и от этого неестественно беззащитной. Он не одёрнул её, но и не ответил на прикосновение, застыв в странной, почти болезненной неподвижности, — Ты… — Его голос сорвался на первом же слове.

Глаза Люциана, обычно такие холодные, теперь были широко раскрыты, в них читалось немое потрясение.

Он будто забыл, как дышать — грудная клетка замерла между вдохом и выдохом.

Вайт чувствовал, как под его пальцами слегка дрожат сухожилия, как учащается пульс на запястье. Это было… странно. Он — твёрдый, расчётливый Люциан — сейчас казался хрупким, почти прозрачным, будто любое резкое движение могло разбить его на тысячи осколков.

— Почему? — наконец вырвалось у самозванца, больше похожее на стон, чем на вопрос.

Он не уточнял, о чём спрашивает. О прикосновении? О молчании?

О том, что Вайт всё ещё здесь, всё ещё держится за него, вместо того чтобы оттолкнуть?

В комнате стало тихо настолько, что почти слышалось биение их сердец — неровное, сбивчивое, будто пытающееся найти общий ритм.

Где-то за окном птица снова запела, и этот звук, такой обыденный, казался сейчас чем-то невероятно важным.

— Обними… Обними меня. — вдруг сказал Вайт. Его голос был полон сомнений, но также жажды утешения.

Он чувствовал себя странно, однако знал, что точно нуждается в том, чего просит.

Люциан резко вдохнул, будто ему перекрыли кислород.

Его тело на мгновение окаменело — все мышцы напряглись до дрожи, пальцы непроизвольно сжались в ответ на прикосновение Вайта. — Ты… не в себе, — прошептал он хрипло, но не отстранился. Когда он обернулся, глаза его метались по лицу Вайта, будто ища признаки болезни, обмана, чего угодно — лишь бы объяснить эту просьбу. Но Вайт стоял неподвижно, пальцы его второй руки слегка сжали ткань рубашки Люциана, и в этом не было ни расчёта, ни хитрости — только уязвимость, настолько оголённая, что от неё перехватило дыхание.

Люциан медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, поднял руки.

Замер на секунду — и вдруг резко притянул человека к себе, бережно обхватив это тело.

Его ладони прижались к лопаткам Вайта, пальцы мягко впились в ткань халата, будто боясь, что тот исчезнет.

— Ты ненавидишь меня, — прошептал он в волосы Вайту, голос прозвучал расстроенно, срываясь на странной, почти злой ноте.

— Ненавидишь. И всё равно… — Он не договорил. Просто стоял, дыша неровно, прижимая своё лицо к плечу Вайта, скрывая выражение, которое не хотел показывать. Его сердце билось так сильно, что медик чувствовал его через одежду — бешеный, неритмичный стук, выдававший молчаливую панику. И вдруг — едва уловимое движение: Люциан слегка повернул голову, его губы почти коснулись шеи Вайта, не в поцелуе, а в чём-то более интимном — молчаливом признании.

За окном ветер шевелил листья, и свет утра заиграл на стене, очерчивая их сросшиеся тени.

Люциан не отпускал. Будто боялся, что если ослабит хватку — Вайт рассыплется в прах. А может — боялся, что рассыпется он сам.

И тогда Вайт осознал для себя странную вещь:

Люциан боится.

Не за ребёнка.

За него.

Люциан не отпускал. Его пальцы впились в спину Вайта так, что должны были оставить синяки, но док не чувствовал боли — только дрожь, пронизывающую тело самозванца. Как будто под этой твёрдой оболочкой билось что-то хрупкое, чудовищно уязвимое.

— Ты… дрожишь, — прошептал Вайт.

Люциан резко замер.

— Нет.

Но это была ложь. Его руки, его дыхание, его сердце — всё предательски вибрировало, будто он стоял на краю пропасти.

Вайт медленно поднял руку, коснулся его затылка — спутанные волосы были мокрыми от пота.

— Ты боишься… — констатировал он, смотря в плечо самозванца. — Боишься за меня.

Люциан ничего не отвергал, прижимая дока к своей груди. Именно сейчас можно было сказать:

«Молчание — знак согласия». Самозванец будто потерял способность к речи.

— И, ты, — Вайт немного прикрыл глаза. — Нашёл цветы… Ты говорил, что те, что с Земли — редкость. Ты достал их… для меня. — Человек говорил с удивлением и трепетом. Он не понимал почему, но ощущал себя очень важным для самозванца из-за этих милых выверенных жестов. Но также чувствовал колкую неприязнь к тому, что это происходит с ним. И сейчас просто не знал что чувствовать.

— Я знаю, что мне не стоит ждать твоего одобрения. — Голос Люциана прозвучал приглушённо, его губы почти касались виска Вайта. — Но считай это… подарком. — Пауза. Дыхание стало глубже, как будто каждое слово приходилось вытаскивать из самой груди: — К тому, что ты всё ещё жив. — Его руки слегка дрогнули на спине Вайта — не сжимая, просто ощущая. — Я не умею дарить.

И это была правда. Всё, что он делал раньше, было взятием.

Даже цветы, даже торт — сначала это казалось ещё одним способом закрепить своё право на него.

Но сейчас…

Люциан медленно отстранился, ровно настолько, чтобы увидеть лицо дока. Его пальцы неотступно легли на плечи Вайта.

— Ты ненавидишь это.

Не вопрос. Констатация.

— Ненавидишь, что внутри тебя.

Его большой палец едва заметно провёл по ключице Вайта — жест, странно неуверенный для тех рук, что привыкли только ломать.

— Но я… рад, что ты здесь.

Люциан не просил прощения. Не мог.

Но в этих нескольких словах было больше правды, чем за все предыдущие месяцы.

И Вайт… Вайт почувствовал, как что-то щёлкает внутри.

Не в животе.

В груди.

Но прежде, чем он успел что-то сообразить, почувствовал как неожиданно внутри будто шевельнулось, и он вздрогнул, издавая резкий выдох, сильнее прижимаясь к Люциану. Самозванец мгновенно ощутил, как тело Вайта напряглось в его объятиях.

Руки Люциана автоматически сомкнулись крепче, когда он почувствовал этот внезапный испуганный толчок.

— Что? — его голос прозвучал резко, почти по-звериному настороженно. — Больно?

Вайт лишь покачал головой, пальцы вцепились в рукав Люциана.

— Шевельнулось… — прошептал он, и в этом признании было что-то по-детски беспомощное.

Люциан замер, словно пытаясь уловить случившееся движение. — Это… нормально, —

сказал он неестественно мягко, хотя сам звучал так, будто слова давались ему с трудом. — Значит… всё развивается.

— Но его глаза выдавали другое — там мелькал тот же немой вопрос, что терзал Вайта.

Слишком рано.

Слишком рано для шевелений.

Он медленно выдохнул, намеренно расслабляя плечи, стараясь передать это спокойствие через прикосновения.

— Ты в порядке. — Утверждение, не вопрос. — Я здесь.

И странно — в этой простой фразе не было привычного приказа. Было обещание.

Пальцы Люциана осторожно разжали хватку Вайта на своём рукаве, переплелись с его дрожащими пальцами — тёплое, неожиданно нежное сплетение. Вайт прижался сильнее. Он молча словно искал защиты, утешения. Ему очень резко стало страшно, а глаза заслезились. — Всё н-нормально. — Голос человека дрогнул, когда он попытался взять себя в руки. Это было ненормально. Его тело не должно было… Ничьё из землян. Они рождались в инкубаторах, а не в чьей-то матке, как когда-то давно.

Он просто не мог быть беременным. Но Люциан заставил его стать таким.

Самозванец почувствовал, как дрожь Вайта пронзила его собственное тело. Его руки автоматически сомкнулись крепче, создавая защитный кокон вокруг хрупкой фигуры. — Тише, — Прошептал он, и его голос, обычно такой твердый, теперь звучал как сломанный шёпот. Пальцы Люциана начали медленно водить по спине Вайта, рисуя невидимые успокаивающие круги. — Я здесь. Ничего не случится. — Он наклонился, чтобы его лоб коснулся лба Вайта. Это был жест, который он никогда раньше не позволял себе — слишком интимный, слишком человечный. — Ты сильнее, чем думаешь, — продолжил Люциан, его дыхание смешалось с дыханием Вайта. — Ты уже прошёл через столько… Это просто ещё один шаг. — Его рука осторожно переместилась к животу Вайта, но не как собственника, а как защитника. — Ты не один. Я… я не позволю ничему плохому случиться. — В этих словах была странная новизна — Люциан никогда раньше не давал обещаний. Не просил доверия. Но сейчас он говорил так, будто от этого зависела его собственная жизнь. Он почувствовал, как слёзы Вайта пропитывают его рубашку, и вместо привычного раздражения ощутил что-то новое — острое желание забрать всю эту боль на себя.

— Дыши со мной, — попросил Люциан, намеренно замедляя свое дыхание, чтобы Вайт мог синхронизироваться с ним. — Вдох… и выдох. Вот так. — Его пальцы осторожно вплелись в волосы Вайта, мягко массируя кожу головы — жест, который он подсмотрел когда-то у человеческих родителей, утешающих своих детей. — Я знаю, что это страшно. Знаю, что ты не выбирал этого — голос Люциана дрогнул. — Но клянусь, я найду способ сделать это… менее ужасным. — В этот момент он выглядел почти таким же уязвимым, как Вайт — его обычно безупречная маска контроля дала трещину, обнажив нечто настоящее и болезненно искреннее.

Люциан осторожно переместился на кровать вместе с Вайтом, усадив его меж своих ног, утешительно и с нежностью обнимая.

— Ты можешь... Погладить его? — робко и тихо попросил Вайт. Ему всё ещё было страшно.

Эмоции слишком сильно захлестнули его с головой.

Люциан замер на мгновение, его дыхание прервалось. Пальцы слегка дрогнули на животе Вайта, будто он боялся причинить боль даже этим прикосновением. — Я, — голос его сорвался, став непривычно тихим. Он медленно, с почти болезненной осторожностью, начал водить ладонью по едва заметному изгибу. Движения были неуверенными, словно он прикасался к чему-то хрупкому и бесконечно ценному. — Вот так? — прошептал он, и в его голосе слышалось странное благоговение. Большой палец едва заметно провёл по тому месту, где только что было шевеление. Люциан вдруг осознал, что дышит в такт Вайту — их груди поднимались и опускались синхронно. Его другая рука невольно сжала плечо Вайта, но не чтобы удержать, а чтобы… почувствовать. Убедиться, что он здесь. Реальный.

— Он, — Люциан запнулся, неожиданно осознавая абсурдность этого «он». Как будто это мог быть ребенок.

Как будто это могло быть что-то хорошее.

Но когда Вайт прижался к его груди, Люциан почувствовал, как что-то в нём сжимается. Нечто тёплое и болезненное одновременно. Его ладонь замерла, прижатая к животу Вайта.

— Я здесь, — повторил он снова, и эти простые слова вдруг наполнились новым смыслом.

Не угроза. Не приказ. Обещание.

Вайт вновь прижал свою голову к его плечу, а руки прижались друг к другу на груди. Он жмурился, немного сжимая ладони в кулаки.

Всё выглядело так непривычно. Вайт слишком редко позволял самозванцу касаться себя.

Но сейчас он так нуждался в этом.

Люциан ощутил, как Вайт буквально растворяется в его объятиях, и что-то в его груди сжалось болезненно-сладко. Его руки, обычно такие уверенные и требовательные, теперь двигались с непривычной осторожностью, словно боялись спугнуть этот хрупкий момент. Он прижал подбородок к макушке Вайта, вдыхая его запах. — Ты в безопасности, — прошептал он, и эти слова, обычно звучащие как угроза, теперь были мягкими, как перина, на которую они опускались. Его пальцы начали медленно разжимать кулаки Вайта, ладонь в ладонь. — Вот так, — дыхание Люциана стало глубже, ровнее, намеренно задавая ритм, под который Вайт невольно подстраивался. Когда тот жмурился, самозванец невольно склонился ниже, его губы почти коснулись виска — не поцелуй, просто точка соприкосновения. — Я не отпущу, — Обещал он шёпотом, и это было странно — ведь обычно он говорил «не убежишь». Его большие пальцы начали рисовать медленные круги на тыльной стороне ладоней Вайта, снимая напряжение с каждого пальца. Это был странный танец — Люциан, всегда знавший только как брать, теперь учился давать. И самое удивительное — ему это нравилось.

Наконец Вайт полностью расслабился в его объятиях, и Люциан почувствовал, как что-то внутри него самого… щёлкнуло. Как будто сломанный механизм вдруг встал на место. Он закрыл глаза, просто чувствуя вес Вайта на своей груди, его дыхание, его тепло.

В этот момент он понял страшную правду — он больше не мог представить мир без этого. Без него.

И это осознание было одновременно сладким и ужасающим.