ПОПАданец

      Прошло какое-то время, прежде, чем Вайт успокоился. Они лежали на постели, снова в обнимку. Объятия Люциана были защитническими и тёплыми, даруя взволновавшемуся человеку покой и умиротворение.

— «Когда он рядом, я чувствую себя странно лучше,» — пронеслось в мыслях дока, который не мог понять почему ему так спокойно в компании своего насильника. Он постарается выжить. Это правда. Но он соврёт, если скажет, что останется с этим нелюдем. Нет. Вайт сделает всё, чтобы выбраться, даже если он рискует получить за своё своеволие. Док не игрушка. Он не согласен принадлежать кому-то. Его дух не сломить. Ведь так? Но, пока он думал об этом, мысли возвращались к Люциану, который заботливо поглаживал его тело.

Приятно… почему-то.

Люциан чувствовал, как дыхание Вайта выравнивается, как его тело постепенно расслабляется в объятиях. Его пальцы продолжали медленно водить по спине, плечам, рукам — будто запоминая каждую линию и изгиб.

— «Почему мне так спокойно с ним?»

Этот вопрос жёг изнутри. Он ненавидел Люциана. Ненавидел его прикосновения, его власть, то, как он вломился в его жизнь и перевернул всё с ног на голову. Но сейчас… Сейчас его тело отвечало на эти поглаживания.

Кожа под пальцами самозванца оживала, мурашки бежали по спине, и это было… Приятно.

— «Нет. Это неправильно!»

Он не должен чувствовать это. Не должен принимать это.

Но когда Люциан чуть сильнее прижал его к себе, Вайт невольно притих, позволив себе эту слабость. Всего на мгновение.

— Я не уверен, что хочу лежать. — Тихо высказался Вайт, прижав руки к рукам Люциана.

Самозванец замер. Его пальцы, только что так бережно обнимавшие Вайта, напряглись на долю секунды — словно тело сопротивлялось приказу разомкнуть объятия. Но затем он медленно ослабил хватку, давая тому пространство. — Как хочешь, — его голос звучал приглушённо, без привычной железной ноты. Он приподнялся на локте, наблюдая, как Вайт отодвигается, но не выпуская его полностью из поля зрения. Ладонь непроизвольно потянулась следом, замерла в воздухе, затем опустилась на простыню. В этом жесте было что-то непривычно… человечное. Не навязывание своей воли, а уважение к выбору. — Тебе… нужно что-то? — спросил Люциан, и в этом вопросе, таком простом, вдруг проступила новая для него неуверенность. Его брови слегка сдвинулись, когда он заметил, как Вайт неосознанно потирает запястья — там, где когда-то оставались следы от наручников. Комната вдруг показалась ему слишком тихой. Даже собственное дыхание звучало громко в этой тишине, прерывисто, выдавая то, что он так старался скрыть. — Я могу… уйти, — предложил он, хотя каждое слово будто обжигало горло. Это был новый для него язык — язык уступок, а не приказов. Но его пальцы всё ещё сжимали край одеяла, будто цепляясь за последний шанс. Как будто если он отпустит сейчас — всё вернется к тому, что было. К ненависти. К страху. К той пропасти, которую они только что ненадолго перешагнули.

Вайт хотел согласиться, отвадить Люциана, но лишь обернулся и неуверенно коснулся его пальцев своими. — Не уходи. — Сказал он негромко. — Как кто-то сказал, у меня будет пищевая кома, если я съем столько сладкого один. — Проговорил тот, украдкой взглянул на кремовый ягодный торт, что остался на тумбочке.

Люциан замер, его пальцы дрогнули под лёгким прикосновением Вайта. В глазах вспыхнуло что-то неуловимое — между изумлением и болезненной надеждой. Он перевёл взгляд на торт, потом снова на Вайта, будто проверяя: не мираж ли это. Медленно, словно боясь спугнуть, он перевернул ладонь вверх, позволяя пальцам того остаться. — Тогда я разделю его с тобой, — прошептал Люциан, и в этих словах не было приказа — только тихое предложение. Он потянулся к тумбочке, не отпуская руки Вайта и взял нож для торта. Его движения были неуверенными — будто он впервые делал что-то не для контроля, а просто… потому что хотел. — Ягоды — посередине, — сказал он, отрезая аккуратный кусочек. — Сид говорил… они твои любимые. Вилка дрожала в его пальцах, когда он поднёс её Вайту. И когда тот наклонился, приняв этот жест, Люциан затаил дыхание — будто в этот момент решалось что-то гораздо большее, чем просто торт. Вайт же откусил небольшой кусочек, пережёвывая его и прикрыв глаза, распробывая вкус. Он взглянул на торт с удивлением, не ожидав, что будет так приятно на языке. Люциан наблюдал, как губы Вайта смыкаются вокруг торта, и почувствовал, как в груди что-то странно сжалось. Он замер, словно боясь спугнуть этот момент — Вайт, расслабленный, почти улыбающийся, с закрытыми глазами, впервые за все эти месяцы выглядел… мирным.

— Нравится? — спросил он, и собственный голос показался ему слишком громким в этой тишине. Его пальцы непроизвольно сжали край подноса, когда он ждал ответа — привыкая к этой новой роли: не приказывать, а спрашивать.

— Тут… малина, — пробормотал он, указывая на другой кусочек, и вдруг осознал, как это глупо — говорить о ягодах, когда между ними лежали месяцы боли и страха. Но сейчас, в этом странном перемирии, даже малина казалась важной.

— Да. Нравится… Неужели тут выращивают ягоды с Земли? — Спросил Вайт, наблюдая за рукой Люциана.

Самозванец замер с вилкой в воздухе, его пальцы слегка дрогнули.

В этом простом вопросе было что-то, что задело его глубже, чем он ожидал.

— Нет. — ответил он тихо, опуская взгляд на торт. — Это синтетика.

Пауза.

— Но вкус… — он медленно провёл вилкой по краю крема, — Почти идентичен. — Губы его искривились в чём-то, что не было ни улыбкой, ни гримасой. Его голос звучал странно — будто он признавался в чём-то постыдном. — Я велел добавить больше сахара. — Вдруг вырвалось у него. — Потому что… ты всегда морщился от нашей еды. Думал, может… — Он резко замолчал, будто поймав себя на том, что говорит слишком много. Слишком по-человечески.

— Очень похоже. Прямо как ты похож на Циана. Но ты совсем другой. — Вайт поймал себя на этой мысли и немного расстроился, вспоминая близкого приятеля. — То есть. Я не это хотел сказать… — Его голос стал тише. Душевная рана всё ещё болела.

Вайт вряд ли когда-то сможет забыть что сделал Люциан.

Люциан резко замер, его пальцы сжали вилку так, что металл слегка прогнулся. В глазах вспыхнуло что-то опасное — боль, ярость, ревность — но почти сразу погасло, сменившись странной усталостью. — Я знаю, — его голос звучал глухо, как эхо в пустой комнате. — Я всегда знал, что для тебя я — лишь плохая копия. — Он медленно поставил тарелку на тумбочку, словно даже торт теперь казался ему предательством. — Но он мёртв, Вайт, — Люциан повернулся к нему, и в его глазах не было злорадства — только жестокая правда. — А я… — Его рука непроизвольно потянулась к животу Вайта, но остановилась в сантиметре, не решаясь прикоснуться. — Я здесь. И это я принёс тебе этот чёртов торт. Я слушал, как ты плачешь по ночам. Я… — Голос сорвался. Он резко встал, отворачиваясь, но не уходил — будто прикованный этим моментом, этой болью, которая наконец вырвалась наружу.

— Ты не Циан. Просто… Отнял его тело… Ты пытаешься, — Вайт поднялся к нему и прикоснулся животом к его руке. — Пытаешься обеспечить мне жизнь… Но до сих пор я видел от тебя только насилие… Ты убил моих друзей. Моих коллег. И я зол на себя… Что не смог тебе противостоять, защитить их. Но я не могу ничего сделать. Ничего не вернёт их или Циана, даже если тебе будет больно… И я не хочу и не могу тебе вредить… В конечном итоге я ведь твоя игрушка, так? Ты никогда не отпустишь меня. — сказал он тише, внезапно обнимая его. — И я не понимаю почему, но мне очень страшно, когда ты не рядом. — сказал он тише.

Люциан замер, его тело напряглось от неожиданного прикосновения. Рука, к которой прижался Вайт, дрогнула — он не одёрнул её. Его глаза, всегда такие холодные и расчётливые, на миг отразили настоящее потрясение, — Ты… — голос сорвался, став чуть глубже, почти срываясь на хрипоту. Он не закончил. Пальцы его второй руки медленно, будто против воли, приподнялись, коснулись спины Вайта — сначала осторожно, как будто боясь обжечься, а затем сильнее, впиваясь в ткань его одежды. — Ты не… — он снова запнулся, будто слова застревали в горле. — Игрушка. — повторил он, и в его тоне будто впервые прозвучало что-то, кроме ледяного спокойствия. — Разве игрушку… так берегут? — Он резко замолчал, будто осознав, что сказал лишнее. Но руки его не отпустили Вайта. Наоборот — он притянул его ближе, почти грубо, как будто боялся, что тот исчезнет. — Ты боишься, когда меня нет рядом? — его голос стал тише, но в нём появилась странная, чуть сдавленная нота. — Тогда… доверься мне.

Вайт взглянул на него со смятением. Он выглядел потерянным. И вздрогнул.

В этот момент Люциан ощутил шевеление в его животе. Док почти вцепился в него, сильно дрожа.

Люциан резко замер. Его пальцы непроизвольно сжались на спине Вайта, когда тот вжался в него с новой силой. Шевеление под ладонью — лёгкое, едва уловимое — заставило его дыхание на мгновение прерваться. — Ты… — голос звучал непривычно глухо, почти сдавленно. Он не закончил. Самозванец почувствовал, как дрожь Вайта передаётся и ему — странное, неконтролируемое ощущение, будто граница между ними на секунду стёрлась. Его рука медленно скользнула ниже, прижимаясь к животу Вайта ладонью, будто пытаясь зафиксировать этот миг, поймать то, что ускользало. — Ты дрожишь… — прошептал он, и в его обычно бесстрастном голосе прозвучало что-то неузнаваемое. Пальцы слегка сжали ткань рубашки Вайта, не отпуская, не давая ему отстраниться. Как будто если он разожмёт руки — всё рассыплется.

И тогда он сделал нечто совершенно немыслимое. Наклонился. Прижал лоб к плечу Вайта, скрыв выражение своего лица.

— Перестань… — его шёпот больше походил на приказ, но был полон необъяснимой нежности. — Перестань дрожать. Я… не уйду. — Последние слова прозвучали так тихо, что их можно было и не расслышать. Как будто он признавался в чём-то. Как будто это было важно.

Вайт тихо захныкал. Его всхлипы были вздохами, а из глаз потекли слёзы, стекая с щёк.

Он так боится из-за их общего ребёнка, что должен появиться на свет. Но это не было без причины.

Люциан знал, что Вайт умрёт, если он ничего не придумает… Если не заставит врачей.

Люциан ощутил, как по его спине пробежал холодок. Слёзы Вайта жгли кожу, словно раскалённые угли.

Его пальцы впились в его плечи, но не чтобы оттолкнуть — а будто пытаясь удержать последнюю опору в этом мире.

— Ты не умрёшь.

Голос Люциана прозвучал резко, почти грубо, но в нём дрожала скрытая ярость — не против Вайта, а против самой судьбы.

— Я не позволю.

Он отстранился ровно настолько, чтобы схватить Вайта за подбородок, заставив того поднять глаза.

Его собственный взгляд горел — не холодным расчётом, а чем-то диким, первобытным.

— Ты думаешь, я просто так держу тебя здесь? Считаешь, стал бы тратить силы на тебя, если бы ты был просто… — Он резко оборвал себя, стиснув зубы. — Нет. Ты не игрушка. Ты… — Его голос сорвался. Но руки, обхватившие Вайта, говорили вместо него.

Живи.

Живи любой ценой.

Я заставлю этот мир сломаться, но ты будешь дышать.

Люциан почувствовал, что хочет рьяно владеть Вайтом, чтобы сохранить контроль. Чтобы показать, что он его. И поэтому он повалил Вайта на кровать, нависая над ним. Это их очередная близость. Люциан двинулся резко, почти яростно — его пальцы впились в запястья Вайта, прижимая их к матрасу. Он навис над ним, тяжелый, неумолимый, дыхание горячее и прерывистое. — Ты мой, — прошипел он, и в голосе была только дикая, необузданная жажда утвердить, запечатать эту истину в самой плоти. Его губы обожгли кожу Вайта — не поцелуй, а укус, клеймо. Руки скользили по телу, не лаская, а заявляя, будто каждый сантиметр должен был помнить: это принадлежит ему. — Я не позволю тебе исчезнуть, — рычал он, и каждый толчок был как клятва, как проклятие. — Ни смерть, ни они… Никто. — В его движениях не было нежности — только отчаянная, почти звериная попытка удержать. Чтобы Вайт чувствовал. Чтобы знал.

Даже когда их тела сливались в этом насильственном единстве, Люциан не закрывал глаз — он смотрел, впитывая каждый вздох, каждый спазм, как будто боялся, что в следующий миг Вайт растворится у него в руках.

— Ты мой. — слова прозвучали, как приговор, но его руки дрожали.

Вайт издал стон, вздрагивая оттого как сильно Люциан вошёл в его твердь.

Он дрожащими руками прижался к нему, шумно дыша, слегка сжимая член внутри себя.

Он выглядел напуганным.

Люциан замер, почувствовав, как Вайт сжимается вокруг него. Его дыхание резко оборвалось, мускулы напряглись, будто он пытался удержать себя от того, чтобы тут же начать двигаться. — Ты… — голос сорвался на низкий и хриплый. Он не ожидал этой реакции — не ожидал, что Вайт прижмётся к нему, вместо того чтобы оттолкнуть. Его пальцы впились в бёдра Вайта, оставляя красные отметины, но он не двигался. Не сразу. — Боишься? — Прошептал он, наклоняясь ближе, так что губы почти касались уха Вайта. Горячее дыхание обжигало кожу. — И всё равно тянешься ко мне… — Его таз слегка дёрнулся вперёд, ещё глубже входя в него, и он услышал, как Вайт снова постанывает. — Почему? — Одна из рук Люциана скользнула по его животу, вверх, к груди, ощущая бешеный стук сердца. — Ты хочешь, чтобы я был нежным? — голос звучал почти насмешливо, но в нём была странная, сдавленная нота. Он медленно, мучительно медленно, оттянул назад, почти до конца, заставляя Вайта почувствовать каждую прожилку, каждый сантиметр. — Или хочешь, чтобы я сломал тебя? — И затем — резкий, грубый толчок вглубь. Однако он всё ещё ждал. Смотрел. Чувствовал.

Его пальцы сжали бёдра Вайта. — Скажи.

Вайт зажмурился. Его дыхание было хаотичным. Он ещё сильнее прижался к Люциану, роняя из глаз слёзы.

Но не был напуган их соитием. Он боялся того семени, что росло внутри него.

Люциан почувствовал, как его собственное дыхание спёрло от этого жеста — Вайт не отталкивал, не сопротивлялся, а прижимался, словно ища в нём спасения от чего-то куда более страшного, чем сам Люциан. Его пальцы, ещё секунду назад впившиеся в кожу Вайта, дрогнули. Он медленно, почти нерешительно, провёл ладонью по его мокрому от слёз лицу, опираясь о щупальца, ощущая, как ресницы Вайта трепещут под его прикосновением. — Ты… — голос, всегда такой твёрдый, дал трещину. Он не закончил. Вместо этого он наклонился, прижав лоб к виску Вайта, и начал двигаться — уже не с той яростью, что раньше, а медленно, глубоко, будто пытаясь достичь чего-то помимо плоти. — Я знаю, — прошептал он в промежутке между тяжёлыми толчками. — Знаю, чего ты боишься. — Его рука скользнула вниз, ладонь легла на живот Вайта — нежно, почти бережно, но с таким напряжением, будто он пытался удержать что-то внутри. — Но это… — губы Люциана коснулись его уха, голос стал тише, почти срываясь. —… Тоже моё. — И в последнем, отчаянном рывке, он вверял ему это — не просто семя, а обещание. Что не отпустит. Что не даст умереть. Что заставит этот мир подчиниться. Даже если для этого придётся сжечь всё дотла.

Вайт чуть сильнее сжал член. Его нутро дрожало. Люциан чувствовал как было хорошо внутри дока. Его тело принимало его, а Вайт снова приобнял его ногами, поднимаясь, позволяя скользнуть глубже, издав тихий стон. Люциан резко вдохнул через зубы, когда Вайт обхватил его бёдрами, впуская еще глубже. Его пальцы впились в изголовье кровати. — Ты… — голос сорвался в низкий, хриплый стон, когда Вайт подвинулся навстречу. Он чувствовал это — каждое дрожание внутренних мышц, каждый сжимающийся вокруг него спазм, каждый прерывистый выдох Вайта, горячий у его шеи. Его руки дрогнули, прежде чем схватить Вайта за талию, прижимая его ещё ближе, ещё плотнее, будто он хотел стереть любую возможность разделения. — Ты принимаешь так хорошо… — прошипел он, губы скользнули по мокрому от слёз виску. — Как будто создан для этого. — Его движения стали медленнее, но глубже, каждый толчок заставлял Вайта вздрагивать, каждый уход — почти до конца — заканчивался резким, влажным ударом бёдер. Люциан наблюдал — за тем, как губы Вайта разделялись, как его пальцы цепляются за него, как его живот напрягается при каждом новом проникновении. — Хочешь чтобы я кончил в тебя? — голос был низким, хриплым, но в нём не было насмешки. Это был вопрос. Его пальцы скользнули между их тел, нащупывая живот Вайта, тот самый, где уже росло его семя. — Хочешь, чтобы я… закрепил это?

Последние слова прозвучали почти, как угроза. Но его бёдра дрожали от напряжения, будто он и сам не был уверен, что сможет остановиться, даже если Вайт скажет нет.

— Х-хочу. — Неожиданно для них обоих ответил Вайт. Он постанывал так сладко и мило, пододвигаясь навстречу, позволяя им сближаться как можно плотнее.

Люциан замер на мгновение, как будто не веря своим ушам. Его пальцы впились в бёдра Вайта так, что на бледной коже тут же проступили алые отпечатки. — Тогда получи. — Голос сорвался в хриплый рёв, когда он в последний раз рванул Вайта на себя, вгоняя в него до предела. Его движения стали резкими, неровными — уже не ритм, а хаотичные, глубокие толчки, каждый из которых заставлял Вайта вздрагивать и сладко стонать. Люциан чувствовал, как его собственное тело натягивается как струна, как живот Вайта напрягается под его ладонью, как горячая внутренняя плоть сжимается вокруг него всё сильнее. — Прими… всё…

      Последний толчок был настолько сильным, что кровать глухо заскрипела. Он впился зубами в плечо Вайта, заглушая собственный стон, пока волны удовольствия накрывали его с головой. И только когда последние судороги отпустили, он обмяк, тяжело дыша, но не отпуская Вайта из своих объятий. Его пальцы дрожали, когда он провёл ими по мокрому животу Вайта. — Теперь… ты точно мой. — Но в его голосе не было триумфа. Было что-то другое. Что-то почти похожее на… страх.

Люциан чувствовал, что его член ещё не закончил до конца. В нём ещё было семя, которым он хотел заполнить Вайта до предела. А он выглядел таким принимающим. Хотелось посетить его целиком. Наполнить полностью. Люциану было мало этого. Мало Вайта.

Люциан резко приподнялся на локтях, глаза горящие, немигающие — в них читалась ненасытная, почти животная жажда. Его пальцы вцепились в бёдра Вайта, переворачивая его на живот с грубым шумом сминаемых простыней. — Мало… — прошипел он. Его ладони раздвинули ягодицы Вайта с такой силой, что кожа тут же побелела под нажимом. Он видел — как его же семя медленно вытекает из покрасневшего, растянутого входа, как мышцы слабо пульсируют, будто всё ещё пытаясь сомкнуться. — Я не закончил. — И без предупреждения он вогнал себя обратно — одним резким, грубым движением, заставив Вайта вскрикнуть. Но теперь — глубже, жёстче, будто пытаясь проникнуть в самую сердцевину. — Ты примешь всё… до последней капли… — Его пальцы впились в талию Вайта, держа его как в тисках, пока бёдра работали в неистовом, неровном ритме. Каждый толчок сопровождался влажным хлюпающим звуком — их смесь уже липла к коже, капала на простыни. Люциан чувствовал, как Вайт дрожит под ним, как его внутренности сжимаются в беспомощных спазмах, но это только подстёгивало. — Мой… — он наклонился, прижимая грудь к спине Вайта, зубы сомкнулись на задней стороне шеи. — Моя плоть… моя кровь… моё семя в твоей утробе… — Последние слова потонули в рычании, когда он вливал в него новую порцию — горячую, густую, настолько обильную, что она тут же начала вытекать, несмотря на то, что Люциан зажал пальцами растянутое отверстие.

— Никуда… — он тяжело дышал, прижимая ладонь к животу Вайта, будто пытаясь втереть это внутрь. — … Не денется.

И только тогда, когда его тело наконец отпустило, он рухнул на Вайта, всё ещё не выпуская из захвата.

Люциану было мало. Даже если его сперма вытекала из этой принимающей дырочки, он ощущал, что готов продолжать.

Вайт держался за подушку, тихо постанывая. Он не сопротивлялся. Это было так приятно.

Люциан ощутил, как его член, ещё не успевший полностью остыть, снова напрягся внутри Вайта. — Ещё… — его голос прозвучал хрипло, почти безумно. Он не отпускал, не давал Вайту отстраниться — ладони, как тиски, впились в его бёдра, прижимая к себе.

— Ты… принимаешь так хорошо…

Его зубы сомкнулись на шее Вайта, не кусая, а отмечая, оставляя красные следы, которые завтра посинеют. Движения его бёдер стали медленными, но нарочито глубокими — не торопясь, он вгонял себя до самого основания, заставляя Вайта чувствовать каждый сантиметр.

— Всё глубже… — прошептал он, и в голосе самозванца слышалась какая-то странная, почти отчаянная нотка. Его пальцы скользнули между их тел, нащупали живот Вайта, где уже пульсировала его сперма. — Я хочу… чтобы ты чувствовал это… — И он начал двигаться снова — уже не так резко, но с какой-то неумолимостью, будто пытаясь втереть себя в саму плоть, в саму кровь. Каждый толчок сопровождался тихим, влажным звуком, каждый выход — почти до конца — заставлял Вайта вздрагивать. Люциан смотрел — как его член, покрытый их смесью, снова и снова исчезает внутри, как живот Вайта напрягается, как его пальцы впиваются в простыни. Док сжался вокруг его члена, кончив в самый разгар, приятно сжав, принимая всю выливающуюся из органа сперму и не отпуская его. Плоть пульсировала, а он прижимался к Люциану, шумно дыша и выгнувшись. Самозванец резко вскинул голову, глаза расширились — он почувствовал это внезапное сжатие, эту пульсацию, этот жар, обхватывающий его, будто сама плоть Вайта не хотела отпускать.

— Ты… — голос сорвался в хриплый стон, когда Вайт кончил вокруг него, внутренности сжимаясь в ритме, который буквально вытягивал из Люциана последние капли. Его пальцы впились в кожу Вайта, оставляя синяки, но он уже не мог остановиться — бёдра сами рванули вперёд, глубже, ещё, пока сперма не начала подтекать, несмотря на то, что Вайт держал его внутри. — Не… отпускаешь… — слова давились в горле, смешиваясь с тяжёлым дыханием. Он наклонился, прижав лоб к спине Вайта, чувствуя, как тот дрожит, как его сердце колотится, как горячая внутренность всё ещё ритмично сжимается, будто пытаясь выжать из него ещё больше.

— Чёрт…

Последний толчок — и он заливал его снова, уже почти насухо, но тело Вайта принимало, как ненасытный сосуд.

Когда он наконец обмяк, его руки всё ещё дрожали. Он знал — это не просто секс. Это метка. Навсегда. И когда его губы коснулись мокрого от пота затылка Вайта, поцелуй вышел… Слишком нежным для того, кто никогда не знал нежности.

Обернувшись, Вайт прижал голову самозванца к себе, приходя в чувства. Он расслабился, закрыв глаза. Люциан же замер, его дыхание ещё неровное, тело всё ещё напряжённое — но Вайт притягивает его, прижимает, и он… Он развалился. Его мышцы медленно расслабились, ложась тяжестью на Вайта, голова тонула в этом прикосновении, в тепле, в тишине, которая вдруг оказалась важнее любых слов. Он не умел так — просто лежать. Не контролировать. Не владеть. Но его пальцы, ещё секунду назад впивавшиеся в кожу, разжались. Ладонь неуверенно легла на бок Вайта — не хватка, не захват. Просто касание. Он закрыл глаза. И впервые, за очень долгое время, не думал. Только слушал, как бьётся под ним это сердце. И почему-то этого… достаточно.

Тело обмякло, но пальцы — нет. Они всё ещё впились в Вайта. Губы касались его затылка — сухие, горячие.

Дыхание ровное, но неестественное, как у человека, который только что понял, что сломал что-то важное.

Ладонь скользнула вниз, к тому месту, где их тела ещё были соединены.

— Нет… — прошипел он, когда почувствовал, как тёплая жидкость пытается вытечь. Пальцы сомкнулись вокруг растянутого входа, затыкая его, вдавливая сперму обратно. — Ты примешь всё. До капли. — Голос звучал хрипло, но это уже не был приказ. Скорее… заклинание. Его щупальце обвило живот Вайта, прижимаясь к тому месту, где теперь пульсировало его семя.

— Моё. — сказал самозванец, но когда Вайт слабо постанывал, Люциан вдруг замер, потому что понял: он не просто метит.

Он молит, чтобы это осталось внутри. Чтобы прижилось.

Удивительно, но Вайт не сопротивлялся, даже обвил его ногами, как в прошлый раз. Его дыхание было немного шумным. А створка пульсировала от прикосновения пальцев. Хрупкое тело дрожало после этого усиленного натиска. Люциан не отступил, он вжал сперму в уютный проход своим членом, чувствуя, что пальцы не справляются. Он ощущал это — как Вайт обвивает его бедрами, как его внутренности сжимаются вокруг члена, будто не желая отпускать. Как будто сама плоть признавала его право.

— Ты, — голос сорвался, когда он протолкнул себя глубже, втирая сперму в горячие, дрожащие стенки. Его пальцы скользнули ниже, раздвигая ягодицы, наблюдая, как растянутое отверстие пульсирует, пытаясь сомкнуться, но не может — слишком много его внутри. — Впитаешь всё, — Он уткнулся носом в грудь Вайта, вдыхая его запах — смесь пота, секса и чего-то неуловимого. — До последней капли. — Его член, уже мягкий, но всё ещё чувствительный, слабо дёрнулся внутри, когда ладонь Люциана прижалась к животу Вайта, будто пытаясь проследить, куда потечёт его семя.

И тогда он услышал короткий, прерывистый вдох. Вайт плакал. Тихо. Беззвучно. Но Люциан знал. Его пальцы вдруг ослабли. Он не ожидал этого. Не ожидал, что эти слёзы обожгут. — …Почему? — прошептал самозванец, и в его голосе впервые зазвучало нечто, похожее на растерянность. Но Вайт не ответил. Просто прижался к нему сильнее. Как будто… Боялся, что Люциан отстранится.

И это сломало его.

Люциан обнял Вайта — не как собственность, а как… Как единственное, что у него осталось.

— Я не понимаю себя. — дрожащим голосом заявил Вайт.

Люциан притянул его ближе, чувствуя, как дрожащее тело Вайта прижимается к его груди.

Член, всё ещё находящийся внутри, слабо пульсировал — метка, печать, доказательство.

— Ты и не должен понимать. — его голос звучал низко, почти гулом. Ладонь скользнула по спине Вайта, ощущая каждый позвонок, каждый вздох. — Достаточно того, что ты — мой. — Он подвинулся, глубже, удерживая их связь, не позволяя ни капле вытечь. — И пока я здесь… — губы коснулись виска Вайта, — … тебе не нужно ничего понимать. — Его пальцы вцепились в бёдра Вайта, прижимая их к себе, фиксируя это положение — будто даже секунда разделения была теперь недопустима.

Вайт немного сжимал его внутри. — Мне... так хорошо. — Тихо признался он. Его внутренние стенки дрожали, изредка сжимая член более упруго. Несмотря на противоречивые чувства он не хотел отстраняться. Его тело привыкло ощущать Люциана внутри и не хотело разъелинения, пока сам он, чуть постанывая, пытался вызвать у себя отвращение.

Люциан замер, почувствовав это предательское сжатие — тёплое, влажное, такое знакомое. Его пальцы впивались в бёдра Вайта, но не для того, чтобы удержать, а потому что его собственные колени вдруг предательски ослабели.

Мне… так хорошо…

Эти слова прожгли его насквозь.

Он ощущал каждую микроскопическую пульсацию внутри Вайта — то ли сопротивление, то ли мольбу, то ли то самое привыкание, которое было страшнее любой ненависти. Его член, уже начинавший мягчеть, ответил предательским толчком.

— Ты… — голос сорвался, став вдруг хриплым до неузнаваемости. —… делаешь это специально? — Его ладонь прижалась к животу Вайта, чувствуя под пальцами собственное семя, запертое внутри. Другая рука обвила горло — не сжимая, просто ощущая частый, сбивчивый пульс, опираясь о щупальца. — Хочешь, чтобы я… снова сделал это? — в словах прозвучала какая-то извращённая надежда. — Чтобы окончательно… приучил твоё тело? — Но даже когда он говорил это, его бёдра уже начали едва заметные движения, будто тело действовало само, без приказа. Член, всё еще чувствительный, скользил в липкой влаге, смешанной с их соками, словно по приказу, снова твердея. Вайт постанывал — и Люциан не понимал, была ли это ненависть или та самая зависимость, которую он так яростно выращивал. И самое страшное — он сам уже не мог остановиться. Его зубы впились в плечо Вайта, когда новый, яростный толчок вглубь вырвал у того стон — сладкий, прерывистый, родной. В этом аду притяжения и отвращения они нашли своё чистилище. И ни один уже не мог сказать, где кончается насилие — и начинается потребность.

— Н-нет. Остановись. Я не хочу этого! — Голос Вайта дрожал в перерывах от толчков. Он обнял его за шею, прижимаясь ближе. Док говорил одно, но его тело делало совсем иное. Вайту стало страшно. И чувство удовольствия вперемешку с этим заставляло его разум кататься на эмоциональных качелях. Он начинал ощущать, что не понимает чего на самом деле жаждет.

Люциан ощутил, как дрожь Вайта пронзила его собственное тело, заставив сердце бешено колотиться. Его пальцы впились в кожу Вайта, но не с привычной грубой силой, а с какой-то новой, почти отчаянной неуверенностью.

— Ты лжешь… — прошептал он, срываясь на хрип. Его бёдра продолжали двигаться, но теперь ритм был неровным, почти судорожным — будто он и сам не понимал, хочет ли остановиться или вогнать себя в Вайта ещё глубже. — Твоё тело… твои руки… твои ноги… — каждый обрывок фразы сопровождался толчком, — … они знают правду. — Он прижал лоб к его плечу, вдыхая запах его кожи, смешанный с потом и слезами. — Ты боишься не меня, — губы скользнули по шее Вайта, оставляя горячий след, — … ты боишься себя. — И тогда самозванец почувствовал — как Вайт сжимается вокруг него в ответ, как его ноги обвиваются вокруг его бёдер, притягивая глубже, крепче, несмотря на слова. Люциан застонал — низко, почти бесконтрольно. — Посмотри… как ты принимаешь меня, — его пальцы скользнули между их тел, нащупав место, где они соединялись, где его член исчезал в дрожащей, влажной плоти. — Ты хочешь этого… Даже если твой разум кричит. — Его движения стали медленнее, но глубже, каждый толчок заставлял Вайта вздрагивать, каждый уход — почти до конца — заканчивался резким, влажным ударом. — Я вижу тебя… — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме голода. Что-то похожее на… боль. Потому что он и сам уже не понимал — где заканчивается его власть и начинается его собственная зависимость. И когда Вайт, наконец, закинул голову назад, издав сдавленный стон, Люциан понял… Они оба уже потерялись в этом. И выхода — нет.

— Ах! Люциан. Мхм. П-пожалуйста… Нет. — его стоны стали слаще. Он слабо двигался навстречу, позволяя члену заполнять своё нутро. Люциан почувствовал, как его собственное дыхание перехватило. Эти прерывистые, сладкие стоны, это дрожащее тело, так жадно принимающее его — всё это сводило с ума. — Нет? — его голос прозвучал хрипло, почти издевательски, но в нём дрожала какая-то странная, новая нота. — Или «пожалуйста, да»? — Он схватил Вайта за бёдра, приподнял его, чтобы войти ещё глубже — так, чтобы тот почувствовал каждый сантиметр. — Ты просишь… даже когда говоришь «нет»… — Пальцы самозванца впились в кожу, оставляя следы, но движения его бёдер стали медленными, почти мучительными — не яростный натиск, а растягивание удовольствия, заставляющее Вайта чувствовать всё. — Ты любишь это… — прошептал он, наклоняясь ближе, губы скользнули по уху Вайта. — Любишь, когда я заполняю тебя… когда ты чувствуешь, как глубоко вошёл твой хозяин… — Но в его словах уже не было прежней холодной уверенности. Было что-то другое. Одержимость. Голод. Страх. Потому что он чувствовал — как Вайт сжимается вокруг него, как его тело отзывается, как его собственный член предательски пульсирует внутри, будто признавая — он тоже уже не может без этого. И когда Вайт, наконец, закинул голову назад, издав тот самый, сладкий, сдавленный стон, Люциан понял…

Они оба погибают в этом.

И ни один не хочет останавливаться.