Меж днём и ночью

      Это случилось шестого января – в день, когда добрые католики празднуют Крещение Господне. Народ, впрочем, нарёк эту дату куда как более прозаично и, послушно отстояв литургию, парижане справедливо почитают свой долг пред Господом исполненным и отправляются на гулянья праздника шутов. Эсмеральда заранее радовалась, что принесёт хорошую выручку – известное дело: счастливцы, дураки, влюблённые, гуляки и пьяницы оболов ¹ не считают. А в такой вечер площадь будет полна и тех, и других. Я знала, что кому-то из нас обязательно нужно будет выступить, но до последнего надеялась убедить сестрёнку остаться во Дворе чудес и позволить мне занять её место.       Я не люблю праздники: в такие дни словно незримая длань расшевеливает Парижский муравейник, выгоняя жителей французской столицы на улицы. И далеко не все выходят из дома исключительно с целью хорошо провести время… Ну, то есть, как: может, и все – вот только понятие об отдыхе у каждого своё. И мне было бы куда спокойнее, если бы Эсме оставалась дома, а не толкалась по тёмным закоулкам и переполненным гуляками площадям. Но у сестрички совсем другой взгляд на мир. Для неё каждый праздник – событие: глаза горят, ножки сами просятся в пляс от нетерпения, смеётся накануне, болтает без умолку. И повторяет: «Вот увидишь, завтра выручка за час работы будет больше, чем за десять дней!..» Но я-то знаю, что деньги волнуют её меньше всего. Для неё работа – это веселье, радость, пляска. Эсмеральда всю жизнь готова порхать в каком-то танцевальном вихре, беззаботно вертя на пальчиках, подобно бубну, дни и отстукивая кастаньетами годы. Странно: мы одного возраста, но порой она кажется мне сущим ребёнком. А ведь нам уже – страшно сказать! – по шестнадцать лет! Полжизни позади. А, может, и вся жизнь, только никто из нас об этом пока не догадывается.       В общем, я была не в восторге, когда, едва начало смеркаться, Эсме влезла в нарядную, пёструю юбку, взяла в руки бубен и, свистнув Джали, отправилась на Гревскую площадь, мурлыкая под нос испанскую плясовую песенку. И если поначалу тревога моя была сродни обыкновенному неудовольствию, то несколько часов спустя смутные опасения переросли в настоящий страх. Беспокойно прохаживаясь из угла в угол по нашему скромному жилищу, я в конце концов наплевала на осторожность и, укрывшись плащом, вышла из дома, собираясь отправиться на поиски сестрёнки. Но донёсшийся из местного кабачка шум заставил меня изменить планы: возможно, Эсмеральда задержалась там, а вовсе не на Гревской площади – по крайней мере, стоило проверить.       В кабаке, как всегда в этот поздний час, было оживлённо. Клопен собирался повесить очередного неудачника на забаву своим подданным арготинцам; как раз в эту минуту его не без сожаления отвергла Мишель Женайль, а, значит, у бедняги не оставалось шансов. Поскольку болтающийся на верёвке человек не кажется мне достаточно интересным развлечением, я уже хотела было выскользнуть за дверь так же незаметно, как вошла, как вдруг толпящиеся у входа зашевелились, пропуская кого-то. Сердце моё радостно бухнуло о рёбра: во Дворе чудес не так много людей, перед которыми нищие благоговейно расступаются, точно верующие – перед наместником Христа. Поскольку сама я осталась неузнанной, закутанная в темный плащ, правители Арго восседали на своих «тронах», значит, то была сестричка.       И действительно, Эсме прошла в пяти футах от меня, направляясь прямиком к человеку, готовящемуся предстать перед Господом. Окликнуть её или подойти я не смела – только выдохнула еле слышно от облегчения. Мало кто в этом притоне знал, что у Эсмеральды есть сестра-близняшка: знал наш табор и друзья, знал король Алтынный и герцог египетский. Но большинство арготинцев и не догадывались о существовании Агаты. Это была ещё одна из причин, почему воры и нищие проявляли почтение к обыкновенной цыганке: девушка-призрак, девушка-мираж, которую можно встретить в двух местах разом. Мы казались им непостижимым, таинственным, прекрасным существом; с таким умилением могли бы глядеть на спустившегося в преисподнюю ангела на миг почувствовавшие прохладу белоснежного крыла грешники.       Мгновение я стояла, просто радуясь появлению сестрёнки. Но её слова заставили меня вздрогнуть: Эсме намеревалась взять в мужья никчёмного дурака!.. Рука сама собой потянулась к рукояти кинжала. Да здесь вешают людей, по крайней мере, штук по двадцать за год! И что-то прежде за сестричкой не водилось традиции спасать мужчин ценой своей свободы. Чем же этот лучше прочих?..       Благоразумие заставило меня остаться на месте, хотя хотелось броситься вперёд и выбить шаткую скамью из-под ног глупого простака. Я затаила дыхание в ожидании развязки. Впрочем, ровный голос и бесстрастие Эсмеральды очень быстро убедили меня, что это всего-навсего жалость. Быть может, она знает этого человека, потому и решила помочь?.. Как бы там ни было, вспышка ревности погасла столь же стремительно, как и вспыхнула, оставив на память жгучий стыд и досаду.       Не дожидаясь, пока дурень разобьёт кружку, я незаметно выскользнула из кабака и вернулась в нашу каморку. Хотелось рвать и метать, пойти к Ферке и поделиться свалившимся на нас «счастьем», наброситься на Эсме с градом упрёков… Вместо этого я заставила себя опуститься прямо на пол и замереть, опершись спиной о низкую кровать. Я ждала.       Сестрёнка вскоре появилась вместе с новоиспечённым супругом – за стеной послышались приглушённые голоса. Прикрыв глаза,я превратилась в слух, не желая упустить ни единого слова. Да, всё верно: Эсмеральда спасла этого… Пьера единственно из жалости. Тоже мало хорошего, но, во всяком случае, лучше, чем если бы речь шла о так называемых нежных чувствах и прочей ерунде.       Каким же невозможным болтуном и, очевидно, совершенным бездельником оказался этот поэт!.. Я насилу дождалась, когда сестрёнка наконец оставит его наедине с собой – удивительно, как он сам себя выдерживает! – и зайдёт в спальню. Ещё за минуту до этого у меня в голове крутилась дюжина-другая вопросов. Но, стоило Эсме закрыть за собой дверь, я молча бросилась ей на шею и едва не разрыдалась самым позорным образом.       - Этот Гренгуар, кажется, добрый малый, хотя и совершенно несносен, - смущённо пробормотала сестричка, неловко обнимая меня и успокаивающе поглаживая по голове. – Клопен хотел повесить его совершенно ни за что, и мне пришлось…       - Уж лучше бы повесил! – запальчиво возразила я прерывающимся шёпотом. – Он что же, будет теперь жить с нами? Не хочу, не желаю его терпеть!.. Если этот болтун узнает обо мне…       - Он не узнает, - неуверенно шепнула Эсмеральда, усаживаясь на кровать и беря меня за руки. – Агата, пойми, его бы убили! А если бы на его месте оказалась ты?.. Или я? Что за ужасная участь!.. Мне это ничего не стоило, а для него это почти что второе рождение.       - Сколько? – напряжённо спросила я, прерывая поток красноречивых излияний.       - Что – сколько? – Эсме удивлённо вскинула на меня огромные чёрные очи.       - На сколько осколков разбилась кружка?       - На четыре.       Я тихо застонала. Впрочем, могло быть и хуже. Хорошо хоть не вдребезги!       - Зачем вообще было спасать этого недотёпу? Король Арго вешает таких бедолаг не по одному в месяц. Прежде тебе не было до них дела.       - Неправда! – сестрёнка укоризненно покачала головой. – Ты ведь знаешь, я никогда не одобряла неоправданной жестокости. Но мы живём во Дворе чудес, по его неписанным законам. А в этот раз… Видишь ли, так уж вышло, что косвенным образом именно я повинна в несчастьях этого чудака.       - Ты?! Ты что же, сама его сюда притащила?       - Не то чтобы притащила, - Эсмеральда прикусила губку. – Но да, он шёл за мной, потому и оказался там, где не следовало. Я бы не простила себе, если бы из-за меня беднягу казнили!       Я помолчала с минуту. Слишком много хотелось сказать, но всё это был пустой поток негодования. Выдохнула, собралась с мыслями и продолжила:       - Не буду говорить, что я думаю обо всём этом – ты и сама прекрасно понимаешь. Но всё-таки твоему… мужу… нельзя здесь оставаться. Сегодня пусть переночует, но завтра ему придётся подыскать другой кров.       - Да к чему же? Говорю тебе, он не поймёт, что живёт с двумя девушками – Пьер, как мне кажется, не слишком наблюдателен.       - Но, во всяком случае, ему хватит наблюдательности заметить в комнате двух девушек, а не одну!       - Я попрошу его не входить сюда.       - Он и не зайдёт. Просто заглянет в замочную скважину, и наша легенда благополучно развалится: на другой день пол-Парижа будет знать, что Эсмеральд на самом деле две.       - Да к чему ему заглядывать в замочную скважину?..       Я только мученически закатила глаза:       - Эсме, пожалуйста, просто сделай, как я прошу: завтра же найди своему супругу другое место жительства.       - Ну… Ладно, если для тебя это так важно. Попрошу Ферку приютить поэта на первое время. Надеюсь, он мне не откажет.       - Если философ будет отдавать ему четверть заработка, наверняка не откажет, - я кивнула и наконец почти совершенно успокоилась.       Но, как выяснилось, рано. Свадьба оказалась наименьшей из сегодняшних бед.       Когда Эсмеральда рассказывала о неудачном похищении, я в бессилии сжимала рукоять бесполезного кинжала, мечтая о том, чтобы пронзить им проклятого горбуна. Но и это оказался не конец. Потом появился Феб.       С этого злополучного дня у сестрёнки не было других мыслей, кроме как о спасшем её офицере. Даже грёзы о матери отошли незаметно на второй план, не выдержав соперничества с прекрасным рыцарем. Случилось то, чего я так боялась: моя Эсме влюбилась. Её счастливые мечты, которые она доверчиво изливала самому близкому человеку – сестре – были для меня изощрённой пыткой. Я знала, что уличая плясунья не пара дворянину. Эсмеральда, надо думать, тоже об этом знала. Пока не полюбила.       Да, он, пожалуй, с радостью развлёкся бы с ней, этот её Феб – тут сомневаться не приходится. Бравые офицеры вообще падки на цыганочек, особенно на таких хорошеньких. Да только сестричка мечтала совсем не о том. Она грезила о любви, едва ли не о свадьбе, хотя знала об этом человеке не намного больше, чем ничего.       Я пыталась раскрыть ей глаза – какое там!.. Влюблённые слепы – что правда, то правда. После нескольких осторожных бесплодных попыток и одной самой настоящей ссоры я окончательно убедилась, что вера сестрёнки в благородство молодого дворянина непоколебима. Кое-как смирившись с сим прискорбным фактом, я надеялась только, что этот де Шатопер давно и думать забыл о черноволосой девчонке. Надеялась, что он никогда больше не вспомнит и имени Эсмеральды. А его образ, должно быть, потускнеет со временем и освободит место для другого, более благоразумного чувства.