Меж днём и ночью

      Пробуждение было резким, словно от толчка. Я с силой втянула воздух и села на постели. Сердце гулко бухнуло о рёбра. Почему-то сразу решила, что полдень наверняка давно миновал. Всё ли прошло гладко?.. В порядке ли Эсме? А может, её уже нет в живых?! А я сижу тут и ничего не делаю!..       Вскочив, кинулась к выходу, но у самой двери затормозила. Наверное, разумнее будет подождать вестей внутри?.. Если бы всё уже закончилось, монах наверняка вернулся бы и поведал мне подробности удавшегося плана. Он ведь, непременно, удался – иначе и быть не может! Если его нет, выходит, дело ещё не разрешилось?.. Быть может, сейчас только раннее утро, и всё ещё впереди?       Нет, невозможно! Немыслимо сидеть здесь и спокойно ждать вестей, когда дорогая сестрёнка в смертельной опасности. Я повернула ключ, осторожно толкнула дверь – и встретилась нос к носу с мэтром Фролло.       Густые брови его сошлись на переносице. Нахмурившись, он, очевидно, намеревался сурово вопросить, куда это я собралась. Однако дикое выражение моего лица было, похоже, красноречивее самых подробных словесных объяснений, поэтому поп сказал только:       - Всё в порядке. Твоя сестра в безопасности.       Шумно выдохнув, я обессиленно опустилась на скамью. Вцепилась в неё с такой силой, что побелели костяшки пальцев.       - Спасибо, - наконец выдавила я, глядя в пол.       Огромный камень, перекрывший воздух и мешавший трезво мыслить, рассыпался пылью душных осколков. Всё кончено: Эсмеральда спасена. Остальное в эту минуту не имело значения.       - Агата?.. – Клод прикрыл дверь. – Всё хорошо?       - Да. Думаю, да. Просто Эсме… кроме неё у меня никого нет в целом свете. Она для меня больше, чем сестра: она мне и мать, и дочь, и подруга. Она часть меня.       - Понимаю, - тихо произнёс архидьякон. – Но теперь ты и правда можешь выдохнуть: девушка в безопасности, в келье собора. Квазимодо вырвал её из рук палачей. Она нашла убежище у Парижской Богоматери. Как и ты.       - Когда… - я с усилием сглотнула и взглянула на собеседника. – Когда я смогу её увидеть?       - Не раньше ночи. Сейчас здесь слишком многолюдно. С приходом темноты я провожу тебя к сестре.       - Хорошо. Вы не представляете, что вы для меня сделали.       - Я только исправил собственную ошибку, - кажется, мужчина смутился, но ему чертовски приятно было услышать подобное признание. – Агата, я...       - Знаю. Подобные долги следует отдавать.       - Я не это имел в виду! – я услышала, как с тихим шорохом щёлкнул ключ в двери.       - Это, - покачав головой и постаравшись успокоить стук пустившегося вскачь сердца, я поднялась со скамьи и прямо взглянула в запылавшие едва сдерживаемым пламенем глаза священника.       В следующий миг я почувствовала, как крепкие руки обвили стан. Губы монаха жадно впились в мои уста. От блуждавших по спине ладоней исходил жар, ощутимый даже сквозь ткань платья и камизы.       Кажется, после последних потрясений у меня просто не осталось сил на какие-либо эмоции – поначалу я не ощущала ровным счётом ничего. Покорно позволила стянуть с себя платье, ощутив влажные, быстрые поцелуи на обнажившейся шее и приоткрывшихся плечах. Ласки попа были неистовыми, нетерпеливыми, почти грубыми. И всё же я чувствовала его волнение и трепет; дрожь то и дело пробегала по мужскому телу – не то от вожделения, не то от смятения.       - Агата… - невнятно прошептал он, опалив горячим дыханием ушко и поспешно задирая камизу. – Агата, любовь моя…       Горячая ладонь опалила бедро; я вздрогнула и невольно всхлипнула.       - Ты боишься, дитя?.. – рука замерла, легко поглаживая покрывшуюся мурашками кожу и не смея подниматься выше.       - Ничего я не боюсь, - ответила, не поднимая век и с омерзением чувствуя, как тревожный трепет охватывает всё моё существо.       И снова его губы нашли мои. Объятия становились крепче, поцелуй – глубже. Он прижимал меня к себе с каким-то нечеловеческим отчаянием, будто одновременно наслаждаясь и мучаясь этим мигом. Я чувствовала его напряжённую плоть, и неконтролируемый страх туманил рассудок. В попытке заглушить ужас я напоминала себе, что больно бывает только в первый раз – по крайней мере, так мне рассказывали девчонки из табора. Но тут же в голове всплывал образ из того страшного дня, и оставленная на память боль, словно по волшебству, воскресала бессмертным фантомом. А что, если монаху тоже нравится причинять страдания?.. Мало ли, что он там плетёт о любви!.. Людям вообще нельзя верить, а уж мужчинам… Да я скорее поверю в травоядного кобеля, чем в благородного офицера или любящего священника!       Поп, тем временем, продолжал осыпать меня ласками, от которых хотелось не то плакать, не то кричать – и уж, конечно, забиться куда-нибудь подальше, где меня не найдут. Но я мужественно терпела, напоминая себе, что в руках этого человека наши с Эсме судьбы. Во всяком случае, пусть уж это буду я: хотя бы сестричка будет избавлена от подобного несчастья и унижения.       - Красавица, ты вся дрожишь, - прошептал мой мучитель, прерывисто дыша; подцепив указательным пальцем подбородок, он заставил меня поднять глаза.       Встретившись с его горевшим вожделением, затуманенным взором, увидев блуждавшую по губам удовлетворённую, покровительственную улыбку, я едва не заплакала от невыносимого стыда. Он прекрасно знал, что сейчас произойдёт, и уже гордился этой несвершившейся победой, заставляя меня краснеть за грядущий позор.       - Ты ведь говорила, что уже не девица, - архидьякон пытливо заглянул в глаза, не ослабляя хватки.       - Но это же не значит, что я отдавалась первому встречному, как какая-нибудь продажная красотка с улицы Глатиньи! – парировала я, не без омерзения отмечая, что голос всё же предательски дрогнул, выдавая за дерзостью – слабость.       - Ты знала только одного мужчину? – при этих словах лицо его дёрнулось не то от ярости, не то от горечи; улыбка исчезла, растворившись в скорбных складках губ.       - Знала! – зло передразнила я; да что он, монах, мужчина, может понимать в том, что произошло!.. – Да я даже имени его не знаю – и знать не хочу! Он надругался надо мной, когда мне не было и четырнадцати!.. Не просто надругался… Эта мразь пыталась потом сунуть свой вялый член мне в рот. Я укусила его, естественно. Он взвыл и так отходил меня кнутом по спине, что я до сих пор удивляюсь, как осталась жива… Но уж лучше так – по крайней мере, после этого он уехал; а меня кинул в придорожную канаву, как издохшую собаку. Очнулась я только наутро, в грязи и крови, почти нагая. Ноги не держали, но нужно было дойти до табора. Хвала небесам, ковылявшая мимо старушка пожалела меня, отдала свой плащ, в котором я и дотащилась кое-как до нашей кибитки… Рубцы до сих пор не прошли – никогда не пройдут!.. Если это вы называете «знала», то да, я знала одного мужчину.       - Бедное дитя… - архидьякон прижал меня к себе.       Неужели он всерьёз верил, что я сейчас расплачусь у него на груди, а потом благодарно упаду в объятия?.. В любом случае, этого не случилось. Исходящий от рясы приторный аромат ладана, смешанный с запахом мужского тела, ударил в ноздри. Ощущая под ладонями мерно вздымающуюся грудь, я чувствовала, как блуждают по спине его руки: сначала легко, медленно, потом всё настойчивее и требовательнее прижимая меня к себе.       - Агата, - тихо позвал он; я подняла голову. – Я не причиню тебе боли, обещаю.       Должно быть, я всё же не до конца смогла подавить саркастическую усмешку, поскольку поп продолжил:       - Это так, девушка, не смейся надо мной. Я люблю тебя – как же я смогу причинить тебе боль?.. Доверься мне, и ты увидишь, какое сердце я смиренно предлагаю тебе.       «Прямо-таки сердце», - фыркнула я про себя, отмечая, как упёрлась в живот напряжённая мужская плоть, но смолчала.       Очевидно, приняв моё молчание за согласие, монах начал действовать более решительно. Он вновь припал к моим губам, но теперь гораздо осторожнее. Полагаю, это должно было означать нежность. Да и все его движения теперь напоминали обращение с хрупким стеклом, от чего мне стало смешно: я вдруг вспомнила, что мой пылающий страстью воздыхатель в делах такого рода может похвастать ещё меньшим опытом, нежели я сама. Впрочем, страсть быстро накрыла его и заставила вновь отбросить осторожность, а меня – снова вздрогнуть от противного, липкого страха. Уткнувшись губами в шею, Клод начал потихоньку подталкивать меня к расстеленному на полу тюфяку. Внутренне содрогнувшись, я всё-таки подчинилась.       Миг спустя он опрокинул меня на это убогое жёсткое ложе и устроился сверху, тяжело дыша и стискивая влажной рукой скрытую камизой грудь.       - Боже, как я мечтал об этом!.. – тихо простонал он, подлезая под подол и лаская бедро.       «Как будто лошадиную шею гладит, а не женскую ногу, - пронеслось в голове, когда монах чересчур сильно надавил. – Синяки, наверное, оставит».       - Ты не хочешь меня, Агата?..       Что?.. Он это серьёзно сейчас? Надеюсь, поп всё же не будет ждать ответа на свой гениальный вопрос.       - Нет, конечно, нет, - констатировал тот; вот умничка, без подсказки догадался! – Я, верно, противен тебе, правда?..       - Не больше, чем любой другой мужчина, - утешила я.       - Значит, ты ненавидишь меня!.. О, как это ужасно! Как мы были бы счастливы, если бы ты ответила на мои чувства…       - Увы. Если бы все отвечали на чувства каждого, мир напоминал бы один большой бордель.       Кажется, священник не услышал ответа. Он был слишком занят изучением моей груди, до которой с трудом добрался, задрав рубаху выше пояса.       - Ты прекрасна!.. Прекрасна! Наконец-то ты со мной, моя…       Прилично намяв мою несчастную грудь, так что последняя заныла он столь резкого обращения, монах просунул руку между ног и, постанывая от нетерпения, начал погружать свой палец туда, куда вскоре намеревался погрузить орган покрупнее.       Смежив веки, я старалась изгнать из головы все мысли о происходящем. Хотя, сказать по правде, довольно затруднительно не думать о соитии, являясь его непосредственным участником. Так что когда архидьякон начал торопливо задирать рясу, я всё же открыла глаза. Сердце забилось ещё быстрее: ну вот, сейчас всё произойдёт…       Не с первого раза, но ему всё же удалось войти в меня. Это было неприятно и даже немного болезненно, но не шло ни в какое сравнение с первым разом. Вполне можно было терпеть.       - Раздвинь ножки пошире, красавица, - пропыхтел мужчина, навалившись всем телом и вжимая меня в постель своим немалым весом.       Я послушно сделала, как он просил, отмечая про себя, что боль почти прошла – осталось лишь лёгкое саднение. Его орган теперь скользил во мне легко и быстро, не доставляя никаких особенных физических неудобств. Увы, в эмоциональном плане всё было далеко не так радужно: нестерпимый стыд усиливался с каждым чужим стоном. Ну, хоть страх почти прошёл – и на том спасибо. Архидьякон Жозасский, и правда, старался быть ласковым, и у него определённо не было ни малейшего желания намеренно причинять мне боль. «Для мужчины это не так уж и мало», - рассеянно размышляла я, пока надо мной, постанывая сквозь стиснутые зубы, трудился известный женоненавистник, строгих нравов священник Клод Фролло.       Очень скоро он начал двигаться быстрее, упершись лицом в мою шею и сжав в объятиях с такой силой, что едва позволял дышать.       - Вы меня задушите!.. – попыталась я возмутиться, но он, кажется, даже не услышал, чересчур увлечённый собственными переживаниями.       Совершив ещё несколько судорожных движений, практически вколачивая меня в тощий тюфяк, немолодой монах попытался заглушить сладострастные стоны, утопив их в постели, но вышло из рук вон скверно. Оставалось надеяться, что никто не подслушивал под дверью.       - Господи, я знаю Рай… - выдохнул он некоторое время спустя, придя в себя.       Я невольно хмыкнула вслед этому сомнительному утверждению, но промолчала. Ну, знает и знает. Благодарение небу, Рая он достиг довольно быстро, так что теперь оставит меня в покое. Зато я наконец встречусь с сестрёнкой – ах, сколько же мы не виделись!..       ***       - Сестричка!.. Хвала небесам, с тобой всё в порядке! – я бросилась к замершей на постели Эсмеральде и заключила её в объятия.       Испуганно заблеяла Джали. В келье было темно; слабый свет бросала только принесённая монахом лампадка. Фролло замер у двери и наблюдал за развернувшейся сценой.       - Зачем?.. – болезненно-тихим голосом шепнула Эсме, ласково коснувшись моего плеча и мягко отстраняясь.       - Что – зачем? – я удивлённо воззрилась на сестру, заглядывая в глаза и с ужасом обнаруживая в них равнодушную пустоту и безумный огонёк обречённости.       - Для чего вы спасли меня? Я не хочу жить. Я бы умерла не напрасно, зная, что спасаю тем самым тебя.       - Сестрёнка, дорогая, что ты болтаешь! – на глаза, помимо воли, навернулись слёзы; я позорно шмыгнула носом и закусила губку, чтобы унять дрожь.       - Феб не любит меня больше, - бесцветным голосом произнесла Эсмеральда; губы её слабо дёрнулись в некоем подобии слабой усмешки. – Это он приказал бросить меня в темницу.       - Шатопер жив?! – подскочила я и, обернувшись, одарила священника таким красноречивым взглядом, что тот смешался и опустил взор.       - Жив?.. – не поняла сестричка. – Ну конечно, он жив, Агата! Постой. Ты что-то знаешь?       - Совсем немного, - уклончиво ответила я. – Только то, что меня приговорили за убийство капитана королевских стрелков Феба де Шатопера.       - За убийство Феба?! – вскричала Эсме. – Моего Феба? Нет, это неправда! Этого не может быть!..       - Конечно, это неправда, - поспешила успокоить я. – Во-первых, он жив и здоров, в чём ты сама недавно убедилась. А во-вторых, я совершенно точно не имею отношения к его ранению.       - Он был ранен?! Но почему обвинили тебя? Как это случилось?..       - Ну, говоря начистоту, обвинили не меня, а тебя, - такого поворота разговора я не ожидала: требовалось срочно что-то придумать. – Солдаты патруля. Они не однажды видели рядом с капитаном красивую черноволосую цыганочку. Да и твой сердечный друг, похоже, оказался не дурак почесать языком и похвастать своими любовными похождениями.       Эсмеральда вспыхнула, но промолчала.       - В общем, нападение случилось меньше месяца спустя после того, как его начали видеть с тобой. В суде, кстати, болтали что-то о монахе-привидении и цыганском колдовстве, но я не особенно помню – там такие неправдоподобные небылицы несли, хуже гадалок из нашего табора. Словом, меня приняли за тебя, схватили и заперли в камере. Судьи нашли очень убедительные… аргументы, которые вынудили признаться меня и в колдовстве, и в убийстве, и в сговоре с дьяволом. Чёрт возьми, да я бы согласилась, что являюсь внебрачной дочерью короля, если бы это спасло мою несчастную ножку! Так я чуть не оказалась на Гревской площади, но архидьякон Жозасский вытащил меня из клетки в ночь перед казнью. А теперь и тебя спас.       - Не нужно было этого делать, - она покачала прелестной головкой. – Впрочем, откуда вам было знать. Спасибо, сударь.       Счастливо избежавшая сегодня казни девушка кивнула Клоду. Я тоже обернулась к нему. Должно быть, мужчине стало немного не по себе: он моргнул, потёр лоб над переносицей и отвёл взгляд. Ну да, мы действительно очень похожи. Очень. Одно лицо.       - Послушай!.. – Эсмеральда вдруг чуть не подпрыгнула на постели, сильно сжав мою руку. – Вот почему Феб был так холоден со мной, почему отдал палачам! Он ведь думает, что я пыталась его убить!.. Я, которая любит его безмерно! Агата, как он мог поверить в это?! Мне нужно непременно увидеться с ним и убедить, что я невиновна в том покушении, про которое ты рассказала. Он поймёт, поверит мне, я знаю – ведь он любил меня! Но за пределами собора меня ждёт смерть… Ах, Агата, милая Агата, как же мне быть?..       - Мы обязательно что-нибудь придумаем, - попыталась успокоить я, проклиная в душе живучего капитана на все лады. – Хотя… Впрочем, нет, ничего.       - Говори же!       - Да я хотела только сказать, что, если твой офицер поверил в эту наглую клевету и даже сам отдал тебя страже – неужели он всё ещё достоин твоей любви? Да и любит ли он тебя, или это только пустые слова?.. Подумай на досуге, Эсме: если бы его обвинили в нападении на тебя, разве поверила бы ты хоть единому слову?       - Нет, конечно же, нет!       - А вот Феб поверил. Так легко уверовал в твою виновность. И даже не дал тебе шанса высказаться, объясниться. Не выслушал твою версию, не пожалел, в конце концов, а сразу отдал на расправу. Тебя, так доверчиво искавшую у него защиты. Неужели ты до сих пор думаешь об этом мужчине? Где твоя цыганская гордость, сестрёнка?       Эсмеральда молчала, потупив взгляд и нервно теребя кончик покрывала.       - Ладно, - вздохнула я. – Прости, что говорю тебе всё это. Я просто не хочу, чтобы с тобой случилась беда, потому что люблю тебя больше жизни. А твоя вторая попытка объясниться с де Шатопером вполне может окончиться так же, как и первая. Вот только прийти на помощь будет уже некому. Просто подумай об этом. А сейчас – сейчас расскажи мне наконец, как дела в королевстве Арго. Как поживает наш табор, не двинулся ли ещё в путь? Как там Ферка? Не молчи же, я хочу знать всё, что произошло за эти два месяца!       ***       После того, как открылась правда, мэтр Фролло перебрался в свою монастырскую келью, где и заперся вместе со мной. Он понял, что я никогда не собиралась ехать с ним в Дакс, а только изображала покорность и согласие, выжидая удобный момент для побега. Впрочем, я и не видела больше нужды скрывать это: поп и так знал практически всё, ложь только рассердила бы этого неглупого человека.       Его отношение ко мне разительно изменилось: монах стал подозрителен, недоверчив; он отобрал у меня ключ от башенной кельи и не позволял покидать новой. Да и сам не выходил из неё по целым дням. Один или два раза в неделю он только провожал меня тайно через Красные врата, отделявшие монастырь от собора, к сестрице. Мы беседовали, покуда священник не говорил «Пора», но никогда он не позволял нам оставаться наедине, очевидно, опасаясь очередного сговора.       Зато видеть сестричку я могла каждый день. Потому монах и переселил меня в монастырь, хотя ему самому это было не по душе; однако из окна кельи прекрасно была видна комнатка Эсмеральды. И я ничуть не удивилась, когда поняла, что сестрёнка подружилась с Квазимодо: добрая от природы, она пожалела несчастного урода и с тёплой улыбкой кротко принимала его неуклюжие знаки внимания.       Мне же доставались ухаживания Клода, куда как более настойчивые и откровенные. Несмотря на свою настороженность, он теперь относился ко мне с ещё большей нежностью и неизменным терпением. Покорно сносил все упрёки, никогда не вступал в споры, даже пытался не без помощи Квазимодо удовлетворять мои маленькие прихоти. Что вовсе не мешало ему оставаться до омерзения твёрдым во всех вопросах, касавшихся моей свободы: получить ключ от кельи мне так и не удалось, не говоря уже о позволении хоть иногда выходить прогуляться с сестрой на колокольню.       То же самое касалось и постели: впервые разделив со мной ложе, Клод, вероятно, решил, что отныне имеет на меня все права. Он больше не робел, не ждал и не слушал моих возражений. Каждую ночь я засыпала в его объятиях, независимо от того, занимались мы перед этим любовью или нет. Впрочем, страсть архидьякона оказалась такова, что надолго её, благодарение небу, не хватало: он был неизменно неистов, порывист, и всё заканчивалось раньше, чем я смела надеяться. Потом он неизменно крепко обнимал меня, шептал на ухо о своей любви и быстро засыпал.       Так минуло несколько недель. Эсмеральда больше не упоминала в разговорах со мной Феба; я также не касалась этой болезненной темы, надеясь, что сестричка вскоре смирится с утратой. Пора было выбираться из Парижа, однако я никак не могла сообразить, каким образом сделать это незаметно, обдурив бдительного тюремщика и не попавшись городской страже. Но, как вскоре оказалось, эти думы терзали не только меня.