Мальчик и его волк

Жёлтые зубы, кривые зубы, чёрные зубы, дыры вместо зубов. Лохматые волосы, грязные волосы, потные волосы, вшивые волосы. Прыщавые носы, шмыгающие носы, перемазанные в соплях носы, пальцы, рукава и подолы свитеров. Всё это — обычное дело у любого школьника. Они все были мерзкие в той или иной степени. Взять того же Снейпа, которого не без причины прозвали Нюнчиком. Да хоть Поттера, которому было тяжело лишний раз причесаться. И девчонки были не лучше, хотя, если посудить, что могла Лили сделать со своим кривым передним зубом? — наследственность ведь. Джеймс его и вовсе называл очаровательным изъяном. Да, в мерзости не было ничего удивительного — но почему-то вышло так, что именно Люпин стал самым мерзким из всех. Это с уверенностью могли сказать даже самые младшие классы: грязнее, противнее и отвратительнее Ремуса Люпина не было никого. Худой, костлявый, замызганный Люпин вонял не просто потом или грязью — псиной. Он безуспешно пытался глушить этот отвратительный запах дешёвым дезодорантом, но это давало ещё более тошнотворный эффект. Должно быть, у него жила огромная собака, с которой он спал в обнимку, а мыл не чаще раза в год — блохи, которые каким-то чудом умудрялись на нём жить, покрывая тело маленькими красными укусами, подтверждали эту теорию. Впрочем, они были не единственной живностью на теле бедняги: в его волосах бегало столько вшей, что их можно было разглядеть невооружённым взглядом. Люпин беспрестанно чесался, иногда даже сам того не замечая. Впрочем, и без живности было на что посмотреть. На красные угри, которые отчётливо выделялись на болезненно-серой коже и тянулись от висков до мочек ушей. На покрытый маленькими прыщиками мерзко хлюпающий нос, из которого то и дело начинали течь сопли. Подолу старого свитера и костлявым пальцам Люпин предпочитал платок, но тот был настолько изношенный, что ситуацию это не спасало. Его руки были покрыты длинными колечками светлых волос, один вид которых наводил тошноту, нижние зубы слегка скошены, губы сухие и обветренные, ногти — кривые и обломанные. Под жалостливыми глазами — огромные мешки от недосыпа, за что его и прозвали Лунатиком. Лицо было испещрено странными шрамами, старыми и совсем свежими, словно кто-то время от времени полосовал ему рожу… Ох. Люпин был просто отвратителен. При виде него лучше было не обедать. Даже самая уродливая девчонка во всей школе почувствовала бы себя рядом с ним красоткой. И всё же это не было причиной, по которой именно он стал объектом их травли — скорее одним из многочисленных предлогов. Когда в жизни всё так плохо, нужно иметь возможность выплеснуть на кого-то свои обиды. Сделать одного человека козлом отпущения. Чтобы такие, как Пит, могли с уверенностью сказать, что всё же кому-то приходится хуже, чем им. Чтобы такие, как Джеймс, имели возможность выпустить пар. Чтобы каждый обиженный на судьбу подросток мог выместить на нём злобу. Пнул, сказал язвительное слово — вроде и полегче стало. Они не были злыми или плохими, не мнили себя крутыми хулиганами из американских фильмов. Им не были чужды понятия дружбы и любви. Но Люпин не считался — его было можно. Почему? «Он сам виноват». Главная фраза, которой они оправдывали все свои действия. «Нет, ну он правда сам виноват!» «Он вор». «Он псих». «Он всю школу заразил вшами». «Он тупой, он по-другому не понимает». «От него тянет блевать». «Он выпендривается, считает себя лучше других». «Он ни с кем не общается». «Он курит марихуану». «Он сам виноват». «Он пидор». «Он валлиец». Он правда был наполовину валлийцем — единственным на всю школу. Наверное, это послужило главным рычажком, потому что это было смешно. Нет, конечно, был момент ещё в шестом классе, когда он стащил у Джеймса обед, но Питу они бы великодушно простили похожий поступок, а вот Люпину… Смешно было слышать его низковатый голос с окающим акцентом. Смешно было спрашивать, куда он задевал своего ручного дракона. Но шутки, конечно, могут быть и дружескими — просто именно Ремус Люпин ещё и ужасно всех раздражал. Его хотелось сломать. Хотя бы довести до слёз. Хоть один разок. Они не признавались друг другу в этом, но все этого желали. Что он терпит? Пусть заплачет, попросит пощады. Может, в глубине души им станет стыдно, и они прекратят над ним издеваться — чего издеваться над слабым! Или пусть сдачи даст, как когда-то сделал Северус. Покажет, что может постоять за себя. А раз молчит, значит, всё в порядке. Значит, нарочно их выбешивает. Он сам виноват, потому что не плачет. Потому что стоит столбом и растерянно моргает, словно не понимает, что происходит. Потому что со вздохом чешет затылок и идёт дальше, словно его только что не пинали, как жестяную банку. Потому что сам себе на уме, что бы с ним ни делали. Он виноват, конечно же, он сам виноват… Так мысленно рассуждал Сириус, разворачивая просаленную газету с рыбой в кляре вперемешку с жареной картошкой — лакомство, за которое всякий готов продать душу — и лениво наблюдая, как Джеймс, вполголоса матерясь, встал со скамейки и подошёл к хмурому Люпину. Остальные тоже с напускным безразличием поднимались, отставляя бутылки и банки и презрительно оглядывая щуплого паренька. Снова Люпин возвращался со своих дурацких музыкальных занятий через их переулок — буквально напрашивался, чтобы его избили. Неужели так сложно пойти в обход? — И как это понимать, Лунатик? — Джеймс сощурился, держа в пальцах сигарету. — Тебе в прошлый раз мало досталось? Люпин шмыгнул носом, глядя себе под ноги. — И чего же это мы молчим? — ехидно поинтересовался Джеймс — по голосу было заметно, что он изрядно выпил. Люпин мельком бросил какой-то непонятный взгляд на Сириуса — тот демонстративно отвернулся, закинул ломтик картофеля в рот. Люпин молча попытался пройти, но тут же получил подножку и упал. Компания загоготала, ожидая представление, а Джеймс опустился перед Люпином на корточки и затянулся. Он нарочно дымил ему в лицо, наблюдая, как тот смешно жмурится и пытается отвернуться. Потом добавил притворно-грустным тоном: — Эй, Хвост, какой это уже раз по счёту? — Третий, — радостно гыгыкнул тот, поглощая предложенную Сириусом подачку в виде половины рыбёшки. — Третий раз… Это уже третий раз, когда ты смеешь заходить на нашу территорию, Лунатик, — Джеймс недобро усмехнулся. — Прости, но одними предупреждениями уже не обойтись. — Ты ведь прекрасно знаешь, что хиппарям здесь не рады, — лениво подал голос Сириус, и вокруг раздались согласные смешки. — Я не хиппи, — тихо возразил Люпин — наконец-то сказал хоть слово! Попытался подняться, но Джеймс с силой надавил ему на поясницу. Дело принимало серьёзный оборот, Джеймс был не в себе, и происходящее явно имело смысл пресечь, но толпа только ликовала шоу — а Сириус уплыл в фантазии. Он почему-то представил на месте Люпина себя. Жалкого, напуганного, под прицелом десятков ехидных взглядов, целиком во власти пьяного Джеймса. И при этом ему, должно быть, безумно нравилось всё происходящее… А ещё желательно, чтобы это происходило без одежды… Картина было настолько отчётливой, что Сириус зажмурился и передёрнулся от отвращения к самому себе. «Больной извращенец», — мелькнуло в мыслях, но поделать со своими фантазиями Сириус ничего не мог. Он боготворил Джеймса. Наверное, ещё с первого дня их знакомства. «Здорово, я Джеймс Поттер!» «Сириус Блэк». «Чего-о, неужели сам Блэк?!» «Чего-о, неужели сам Поттер?!» Его многое удивляло тогда. Удивляло, как Джеймс лазил по деревьям, топал в школу прямо по лужам, подбирал палки и камни, не боясь, что ему влетит от родителей. Удивляло, что Джеймс общался со всеми на одном уровне, не обращая внимание на социальный статус. Удивляло, как он мог запросто пригласить к себе, безо всякой причины. «Чёрт, опять плохая оценка, меня родители убьют…» «Постарайся отвлечься — например, можешь складывать в уме задачки. Мне помогает. Правда, это не работает, если надо считать удары…» «Ты сейчас о чём?» То, что Джеймса не били, для Сириуса стало настоящим откровением. Наверное, он бы и не поверил, если бы лично не видел, как Джеймс открыто препирался с родителями, спорил, и его слушали. Это было ужасно — Сириусу за такое хамство давно бы организовали взбучку. Но в гостях у Джеймса можно было всё. Вместе они поедали тонну сладкого, устраивали забеги с чердака до подвала, орали песни во всё горло — словом, вели себя как ужасные, отвратительные, крайне невоспитанные дети. Сириус не понимал, как им это всё сходит с рук. И только когда однажды он случайно уронил горшок с любимой орхидеей Юфимии, всё начало вставать на свои места. «Ма, мы твой горшок уронили!.. И Сириусу, кажется плохо…» Сириус почти не слышал голос Джеймса, ощущая лишь затмевающую всё вокруг панику, от которой слабели ноги и дрожали ладони. Его усадили на диван, обработали йодом порез на ладони, напоили чаем. Зубы стучали о кружку, всхлипы всё никак не хотели стихать. Юфимия гладила его по голове и что-то ласково говорила. Кажется, что ничего страшного не произошло, что цветок почти не повредился, и что Сириуса не собираются наказывать. Джеймс крутился рядом, что-то спрашивал. Потом Флимонт отвёл его в сторону, и вернулся Джеймс уже слегка растерянный. «О… Сириус, я не знал, что тебя дома бьют. Твои родители настоящие козлы». Джеймс не стал смеяться или жалеть его. Он просто посочувствовал, и больше они к этому не возвращались, но отчего-то после этого их дружба стала ещё крепче. Джеймс стал часто приглашать его на ночёвки, пару раз звал к себе на каникулы — заботился, чтобы Сириус проводил дома как можно меньше времени. И тот был ему за это очень благодарен. Ведь, как казалось Сириусу, именно поэтому ему удалось не вырасти таким чёрствым ублюдком, как младший брат. У них была классная дружба — та, в которой всё понимается с полуслова, полувзгляда. Та, в которой можно шептаться о чём угодно всю ночь. Та, в которой можно почти всё — кроме любви. Сириус вздохнул. Жаль, что ему хотелось именно последнего. Потому что в Джеймса невозможно было не влюбиться. Невозможно было не пялиться на его тёплую улыбку, задорные искорки в глазах, поджарое тело и хотеть, хотеть, хотеть… — Как это? То есть ты не куришь травку во имя мира, любви и жвачки? — его вывел из мыслей притворно удивлённый тон Джеймса, который продолжал давить на замарашку Люпина, не давая ему подняться. — Чё врёшь, мы тебя обкуренным каждый месяц видим! — выкрикнул кто-то из толпы. Компания снова заржала. Люпин действительно порою приходил в школу словно под какой-нибудь марихуаной: заторможенный, неуклюжий, с налитыми кровью глазами. Оттуда и пошла шутеечка про то, что он тайный хиппи, который потягивает траву со своими обкуренными друзьями в бомбоубежищах. — В любом случае — время предупреждений прошло, — смеясь, Джеймс сделал жест, словно хотел потушить сигарету об лицо Люпина. Конечно, никто ничего подобного не собирался делать (не собирался же, верно?), они были не такие поехавшие, но Люпин об этом не знал: и спуганно выдохнув, он вдруг рывком поднялся и ударил Джеймса головой в челюсть. Тот охнул от неожиданности. — Эй! — зло крикнул Сириус, отшвыривая газету с лакомством остолбеневшему от восторга Петтигрю и спрыгивая со скамьи. — Какого хрена ты творишь? — Блять, — проскулил Джеймс: из его рта струйкой текла кровь. — Блять, кажется, я себе щёку прокусил… Ну Л-Лунатик… Он размахнулся и ударил Люпина кулаком. Тот пошатнулся, но удержался на ногах. Это разозлило Джеймса ещё сильнее, и он снова размашисто врезал Люпину, на этот раз попадая по носу. К нему присоединилась остальная компания, Сириус тоже хотел было поспешить на выручку, но что-то остановило. Ноги словно налились свинцом. Он просто молча стоял и смотрел, как его друзья во главе с Джеймсом, все в шипах, кожаных куртках и драных штанах деловито повалили Люпина на землю и пинали по голове, ногам, телу. Футляр вместе со скрипкой давно отлетел в сторону, на него даже не обратили внимания. «Он сам виноват…» — подумал Сириус. Конечно, виноват. Зачем он ударил Джеймса? Зачем он пошёл этой дорогой? — Проси прощения! — разъярённо выкрикнул Джеймс, схватив Люпина за грудки и рывком подняв вверх. Тот молча сжимал рукой окровавленный нос. Зачем он такой мерзкий, отвратительный придурок? Удар. Люпин неуклюже взмахнул руками и упал в большую лужу, забрызгав себя мутной грязью с головы до ног. Он попытался встать, но Джеймс схватил его за шею и с силой опустил лицом в лужу, не давая даже вдохнуть. Зачем он приехал к ним из своего паршивого Уэльса?.. — Ты что, оглох, что ли? Проси прощения! Он сам винова… — Джеймс, прекрати! — вдруг заорал Сириус. Размахнувшись, Джеймс ударил Люпина в солнечное сплетение — тот издал странный звук, словно попытался вскрикнуть, но не смог, и упал в грязную воду. Сириус с силой оттащил от него обезумевшего Джеймса. — Да что с тобой, Сохатый? Ты его убить вздумал?! Иди протрезвей, тупица! — Я… пусть… извинится… — тяжело дыша, выговорил Джеймс. Похоже, он уже и сам понял, что серьёзно перегнул палку. — Чёрт, Сириус… Сириус уже его не слушал. Взяв судорожно глотающего воздух Люпина за шкирку, он резко вытащил его из лужи: не хватало ещё, чтобы этот придурок захлебнулся. — Дышать можешь? Люпин еле заметно кивнул и, кажется, всхлипнул. Грязная вода стекала с волос, лица, одежды. Он стал ещё больше походить на мокрую поганку. — Хорошо… Так, осторожно… — бормотал Сириус, придерживая его за плечо и лихорадочно соображая, что делать дальше. — А идти? Идти можешь? Получив утвердительный кивок, Сириус облегчённо выдохнул. Хоть тащить не придётся, и на том спасибо. — Тогда пойдём, — сказал он, не убирая руку с плеча. — Скрипка… — слабо промычал Люпин. Сириус раздражённо вздохнул, подобрал валяющийся на земле футляр и надел на себя. — Я сам… — Цыц. Люпин спорить не стал. Как-то неловко прижался к Сириусу и пошёл вместе с ним. — Бродяга, ты чего? — обалдело крикнул им Джеймс. — Куда ты его тащишь? Сириус обернулся. — К себе. — Нахера?! — А ты хочешь, чтобы он из-за тебя воспаление лёгких подхватил и сдох? — ощетинился Сириус. Джеймс застыл. — Он бы не сдох… — уже менее уверено возразил он. Сириус ничего не ответил. Мысли были заняты тем, каким образом он будет объяснять матушке, почему объявился на пороге спустя год, зачем притащил с собой какого-то оборванца и почему на него стоит растрачивать и без того дорогое отопление и горячую воду. Плечо Ремуса было острым и тёплым.