Мальчик и его волк

Прошло несколько дней с того дня, когда Сириус и Ремус открылись друг другу. Их общение почти не изменилось, но уже третий обед подряд Сириус садился перед Ремом и молча отдавал всю свою еду. Он привык есть до отвала у Поттеров и с трудом мирился с урчащим от голода желудком, но напоминал себе, что Ремусу приходится намного хуже. Тот никогда не отнекивался — принимал всё. Стало больше прикосновений. Молчаливых, незаметных. На репетициях Сириус мог позволить себе словно невзначай погладить горячую ладонь Рема. Провести пальцами по спине. Положить руку на плечо. В актовом царила особая атмосфера вседозволенности — это словно был отдельный от школы мир. Конечно, даже там Сириус не смел позволять себе лишнего: был момент, когда Рем ушёл за кулисы в поисках декораций города, он отправился за ним, и в какой-то миг их губы оказались очень близко друг к другу, но соприкоснуться им так и не удалось — испугавшись любопытных детских носов, Сириус в спешке отвернулся. Рем тогда ничего не сказал. Он вообще не проявлял инициативу, но и не отвергал мимолётную ласку. Наоборот — всегда прислонялся чуть ближе. Конечно, это всё ничего не значило. Они знали о чувствах друг друга, но оба словно ждали чего-то, что позволит сделать настоящий первый шаг. О «пушистой проблеме» Ремуса, как её мысленно окрестил Сириус, они тоже пока не разговаривали, но с каждым днём оттягивать этот момент становилось всё сложнее: близилось полнолуние. Сириус вспомнил об этом, когда один раз после уроков Рем вдруг сразу начал собираться домой. — А репетиция? — Меня не будет. Сириус чуть помолчал, настороженно глядя на то, как парень дёрганными движениями пытался застегнуть портфель. — Завтра же полнолуние, да? — вполголоса спросил он. Ремус медленно кивнул. — Получается, завтра ты… Ремус отвёл взгляд и слегка поёжился. — Сегодня. Это всё… это всё длится три ночи, — нехотя сказал он. — Ночь перед, ночь в день, ночь после. Полнолуние — долгий процесс… Сириус приблизился к нему. Коснулся было пальцами щеки, но, опомнившись, вовремя отдёрнул руку: в класс могли зайти в любой момент. — Я пойду с тобой, — тихо сказал он. Ремус замотал головой. —Ты всё равно ничего не сможешь сделать. — Ну и что. Хотя бы… Чёрт, не знаю. Провожу тебя. — А репетиция? — Да по хрену вообще!.. Ремус не стал его отговаривать, но до дома они дошли в полном молчании. Время близилось к четырём: скоро должен был наступить закат. Бросив вещи в квартире, Ремус прошёл в свою комнату и переоделся в какой-то изрядно потрёпанный свитер с засохшими пятнами крови и брюки похожего состояния. Нагоняло жуть. — Проще было на эти ночи выделить отдельную одежду, чем пытаться это всё отчистить, — объяснил он Сириусу. Они спустились в подвал. По пути Ремус вдруг согнулся пополам и шумно выдохнул, обхватив себя за плечи. При попытке Сириуса дотронуться, отдёрнулся. — Осталось минут десять, — сипло сказал он, усиленно заморгав слезящимися глазами. — Я пытаюсь его держать, но… без толку. Надо быстрее. Быстрее. Быстрее. К металлической двери, ведущей в подвал дома, который когда-то задумывался под бомбоубежище, а теперь простаивал, Ремус припал всем телом, тяжело дыша. Дрожащей ладонью нащупал в кармане ключ и вставил в замочную скважину. Дверь поддалась с трудом, хотя он наваливался на неё всей тяжестью. — Иди, — быстро зашептал он оцепеневшему Сириусу. Тот рассеянно отметил, что зрачки Ремуса расширились, а звериный запах усилился, но сейчас куда больше беспокоило то, с каким отчаянием его отталкивали. — Осталось совсем немного, иди! Сириус осторожно перехватил его ладонь: смутно показалось, что ногти на пальцах удлинились. Рем дрожал, глядя на него с испугом и непониманием. Да и сам Сириус не знал, чего он хотел. — Я завтра зайду, слышишь? — он мягко притянул ладонь к щеке. Ремус опустил взгляд и кивнул. Потом отстранился, шагнул в темноту и запер за собой дверь. Сириус прильнул к ней ухом и закрыл глаза. Он слышал шаги, какой-то шелест. Стало совсем тихо. Потом раздался нечеловеческий вопль. Он был сильно приглушён, не зря это место обустраивали под бункер — но Сириуса всё равно продрало диким ужасом. Он оцепенел, прислушиваясь к крикам, переходящим в вой. Потом резко отшагнул на подгибающихся ногах, кое-как развернулся и побежал прочь. Дома Сириус бездумно пялился в учебник. Сосредоточиться не удавалось: внимание то уползало к болтающему по телефону Джеймсу — он ежесекундно вскакивал с кресла и садился обратно, ероша волосы в восторге от всего, чего бы не рассказывала Лили — то к Ремусу, переживающему эту ночь в одиночестве. В ушах всё ещё откликался безумный вопль, наполненный дикой болью. Если до этого Сириус ещё сомневался во всей этой истории про оборотней, то теперь он поверил в неё окончательно. Он полночи прометался без сна и подорвался затемно от бьющегося в припадке сердца. Сразу взглянул на висящие на стене часы — семь часов. Суббота, выходной, но сна не было ни в одном глазу. Сириус точно знал, что не успокоится, пока не увидит Рема. Добрался до его дома Сириус как во сне — с таким же ощущением спустился в подвал. Только внезапное присутствие Лайелла его немного встряхнуло и могло приобрести ясность. Лайелл — он действительно был там. Поднимался на первый этаж, сжимая в руках свою шляпу. При виде Сириуса Лайелл дёрнул губы в удивлённой улыбке. — Я помню тебя, — он задумчиво сказал. — Ты друг Ремуса. — Да, — сухо отозвался Сириус. — Вы… часто тут сидите? Улыбка пропала с лица мужчины. — Каждое полнолуние, — мягко сказал он. — Но мне пора на работу. Очень много работы. Очень много дел… Вздохнув, он быстро зашагал дальше. Сириус молча провёл его взглядом, а потом спустился вниз. Рассвет уже скоро — оставалось только ждать. Время тянулось медленно. Иногда из бункера доносилось приглушённое рычание и волчьи подвывания. Один раз что-то гулко ударило по двери. Сириус вздрагивал, прижимаясь к стене: пусть он и знал, что зверь не может до него добраться, его всё равно раздирал страх. Потом всё стихло. Прошла минута, другая — всё ещё тихо. Гробовая тишина. Сириус облегчённо выдохнул. — Эй, Рем, — он нерешительно позвал в замочную скважину. Потом повторил уже чуть громче: — Рем, отпирайся. Ты уже должен прийти в норму, да? В ответ — томительное молчание. — Рем, я понимаю, что под утром мы подразумевали не рассвет, но я не мог терпеть, мне было так хреново от этого всего… Слушай, если ты стесняешься, что у тебя там появилась ещё пара царапин, то не надо. В каком я состоянии тебя только не видел… Ответа не последовало, зато раздался скрежет ключа. Дверь начала открываться — очень медленно и с явным усилием. Не выдержав, Сириус дёрнул её на себя. На пороге стоял Ремус. Он вцепился обеими руками в дверной проём, с трудом удерживаясь на дрожащих ногах. Ногти были обломаны, волосы и лицо в грязи, по штанине стекала кровь. Он моргнул, пошатнулся, теряя равновесие — Сириус машинально поймал его в свои объятия. — Рем, — ошеломлённо прошептал он, ощущая на себе, как сильно Ремуса колотит. Он был весь липкий, влажный, на одежде проступала свежая кровь, и Сириус даже боялся представить, что творилось под ней. — Прости, прости, прости… Он не знал, за что просил прощения, но больше ничего на ум не приходило. Ремус попытался отстраниться, но снова упал на Сириуса и обхватил его дрожащими руками. — Мне просто надо немного полежать, — лихорадочно зашептал он. — Я полежу, и всё будет хорошо. Зачем… зачем ты… — Я же сказал, что приду. Ремус обмяк и всхлипнул, повиснув у Сириуса в руках. Сердце билось чаще обычного, дыхание было рваным и каким-то булькающим. — Мне просто нужно полежать, — повторил он. — Мне просто нужно полежать. Куртка перепачкалась в чужой крови. В душе Сириуса всё скрутилось от злости и отчаяния: подвал был промёрзлый, скопившаяся по углам влага превратилась в лёд, и в очередной раз всплыл вопрос, каким чудом Ремус Люпин сумел дожить до семнадцати лет. Хотелось нормально обнять его, но любое действие могло причинить боль. Рем без единого звука впился обломанными ногтями в его плечи, но даже сквозь это молчание Сириус чувствовал, насколько ему паршиво. Насколько больно. Насколько сильно он сдерживается, чтобы не закричать. Сириус понял, что ненавидит Лайелла.

***

Новые раны блестели алыми полосами, старые полопались. Ремус лежал на животе, обхватив руками подушку, а Сириус шёпотом матерился и отлеплял влажную от крови рубашку. — Да уж, — хрипло выдохнул он. — Почему это происходит? — Организм сопротивляется во время обращения, — Ремус закусил губу, когда рубашка задела свежий шрам. Сириус задирал её до верха, смочил в небольшом тазике полотенце и приложил к спине Рема. Тот сдавленно проскулил и вцепился зубами в подушку, резко напрягая мышцы. — Извини, — торопливо сказал Сириус, положил ладонь чуть повыше поясницы, где была только пара старых царапин, и пригладил подушечками пальцев, желая хоть как-то облегчить неприятные ощущения. — Не представляю, как тебе сейчас больно, но попробуй, пожалуйста, расслабиться. Ремус еле заметно кивнул. Он дышал сквозь стиснутые зубы, мышцы дрожали при каждом прикосновении полотенца, которым Сириус осторожно смывал кровь и грязь. Вода в тазу быстро помутнела, пришлось менять. Потом ещё раз. Ещё. Сириус не замечал, как второй рукой начинает машинально поглаживать поясницу Ремуса. Потом ключицы, когда начал обрабатывать грудь и живот. Ремус едва сидел, жмурился, но терпел пытку мужественно по всем мальчишеским порядкам — только когда Сириус добрался до стёртых в кровь ладоней, дёрнулся от жгучего прикосновения. — Да перестань!.. — в голосе зазвенели слёзы. — Уже почти всё, — мягко сказал Сириус и, поддавшись странному порыву, подул на израненные пальцы. Прикоснулся к ним поцелуем — так он в детстве делал Регу. Ремус притих. Снова зажевав многострадальные губы, неловко отвернулся. — Я и сам могу… это всё делать, — бормотнул он. — Не в первый раз. — Можешь, но не должен, — возразил Сириус. — Я могу помочь, это нормально. К тому же тебя до сих пор лихорадит, ты даже встать не можешь. — Через пару часов пройдёт. — А до этого что — так бы и остался там лежать в подвале? Так ты обычно справляешься, да? Рем не ответил. — Спасибо, что пришёл, — прошептал вместо этого и нерешительно прильнул к Сириусу своим дрожащим телом. Тот замер. Несколько секунд сидел, не шевелясь — лишь спустя время осмелился осторожно приобнять израненного Ремуса в ответ. Надо было ещё промыть ему ноги, но как к этому подступиться, Сириус не знал. «Ладно, подождёт», — неловко подумал он, решив сперва обработать верх. — Где у вас лежит йод? — В спальне отца, в комоде. Я сам достану… — Лежи, — Сириус накрыл Ремуса одеялом и поднялся. Тот провёл его тревожным взглядом. В спальне Лайелла царил такой же идеальный порядок, что и у сына. Идеально застеленная постель, письменный стол, на котором были выложены какие-то инструменты — тоже аккуратно, один к другому. Даже книга со странным названием «Ликантропия» лежала ровно посередине стола. Пол, кажется, был вымыт хлоркой. А на стене — фотографии. Безумно много фотографий. Сириус замер, переводя взгляд с одной на другую. «Да у них, похоже, был завод по производству плёнки», — подумал он, перенося взгляд с одного снимка на другой. На самом большом портрете он узнал Лайелла, только не осунувшегося и забитого, а счастливо улыбающегося во все зубы. Рядом с ним стояла темноволосая девушка — она была очень красива, и это выражалось даже не в её внешности, а в весёлом, чистом и решительном взгляде. Она была ниже мужа на полторы головы, но отчего-то сразу становилось ясно: заправляет всем в этой семье именно она. На руках Лайелл держал малютку лет четырёх — тот улыбался в камеру широко и беззастенчиво. Сириус не сразу догадался, что этот розовощёкий малыш не кто иной, как маленький Ремус Люпин. Догадался лишь прочитав подпись в уголке снимка: Кардифф, 1964, Реми 4 года. Был сильный ветер, и родной Лай потерял очередную шляпу. Ну и пустяки — пусть плывёт по океану и покоряет новые острова! Снимков было много, и на каждом была небольшая запись. Сириус медленно переводил взгляд с одного на другой. Реми, 2 года. Он уже тянется к моей арфе и дёргает за струны. Родной Лай смеётся и шутит, что скоро у нас будет дуэт. Знал бы он, что это не шутки! Реми, 3 года. Первая скрипка. Не стану отдавать его в музыкальную школу, где из него сквозь боль и слёзы выстругают виртуоза. Пусть играет для души. Реми, 4 года. Он говорит меньше других детей, ему проще выражать эмоции через музыку. Родной Лай беспокоится по этому поводу — англичане такие зануды! Сириус не задерживался ни на одной фотографии слишком долго, чувствуя себя вторгнувшимся на чужую территорию вором, но к одной его взгляд всё-таки приковался надолго. На снимке был запечатлён Рем в полный рост, стоящий голышом на берегу моря. В маленьких ладошках он сжимал песок вперемешку с галькой, по ногам бежала пена от волн. Улыбчивый взгляд был направлен в камеру. «Он никогда так не улыбается», — невольно подумал Сириус. Реми, 5 лет. Наш малыш стал волчонком. Я не задаю вопросов, потому что знаю, что не получу на них ответы. Родной Лай боится зверя, но всё, что я вижу — это что ещё месяц назад у маленького Реми была чахотка и он не поднимался с постели, а теперь он здоров. Они хорошо ладят, им обоим нравится музыка. Надеюсь, с годами эта связь только окрепнет. Может, зверь станет верным защитником нашего маленького Реми — не только от болезней, но и от человеческой жестокости. А может и нет. Но если одинокий зверь нашёл пристанище в человеческой душе, так и должно быть. Сириус с трудом оторвался от этих строк и перевёл взгляд на последние две фотографии. На одной был Лайелл с Ремусом на коленях. 1966. Мои мальчики. Как же сильно я вас люблю. Вы у меня такие чудные и несамостоятельные — должно быть, в этом есть моя вина, ведь я так хочу уберечь вас от бед. Дай Бог, чтобы у нас всё было хорошо. Чуть ниже, на другой фотографии были запечатлены Хоуп с арфой и маленький Ремус рядом со скрипкой. 1966. Музицирование. За три дня до смерти моей волшебницы. В отличии от кривых, резких строчек на остальных снимках, эти были выведены почти каллиграфическим почерком.

***

— Извини, что так долго. Ремус замер с полотенцем в руках, поднимая на Сириуса глаза. Он был в одном нижнем белье, да и то мокрое — видимо, решил самостоятельно закончить процедуру. При виде Сириуса с йодом он съёжился и неуклюже завернулся в одеяло. Сириус присел рядом. — Ложись на живот, — тихо попросил он. Ремус не отреагировал — только нервно закусил губу. — Не надо, — вдруг сдавленно прошептал он. Сириус осторожно погладил его по плечу, избегая припухших шрамов. — А если тебе попадёт какая-нибудь хрень в организм? — Плевать. Не надо, — повторил Ремус и громко шмыгнул, кутаясь сильнее. — Рем… — Давай чуть позже, хорошо? Это… больно… Его взгляд был напуганный — а ещё очень открытый. Сириус невольно подумал о том, как это ужасно, когда боль — единственное, что может вывести тебя из равнодушного состояния. А может, не боль? Может, потому что он рядом? Эгоистичная мысль. Но Рем ведь сам сказал, что он заставляет его чувствовать. — Хорошо, — согласился Сириус. Немного поколебавшись, положил голову Ремуса себе на колени. Тот вздрогнул, вцепился в его колено дрожащими пальцами, прижался сильнее. Сириус провёл рукой по его волосам, но Ремус вдруг дёрнулся и зажмурил глаза. — Не делай так. — Почему? — Теперь уже поздно, продолжай. Просто теперь опять всё чешется… — он сам потянулся за рукой, которую Сириус уже отдёрнул, и тот мысленно ругнулся. Идиот, от него Рему только хуже. — Ты никогда не пробовал это всё вывести? — спросил он, стараясь гладить пряди осторожно и бережно, чтобы немного унять зуд. — Побриться налысо? Если только совсем доконают… Он дышал тяжело и сбивчиво, ёжился от холода и боли, жался к коленям как битый щенок — Сириус чувствовал, как на них падали мокрые капли слёз, но при этом Рем был совсем тихий. От этого было хуже, чем если бы он рыдал в голос. — Что ты сейчас чувствуешь? — осторожно спросил он. — Как оно пытается вырваться наружу, — еле слышно отозвался Рем. — Всё… всё переворачивается внутри. «А ведь это ещё только первый день», — с ужасом осознал Сириус. Перед глазами сразу всплыли все те дни, когда Рем отсутствовал в школе. Когда приходил какой-то подавленный и особенно заторможенный, шарахался от всякого прикосновения. А они над ним смеялись, тыкали и пинали, не задумываясь, что творится под школьной формой… — Так не может продолжаться, — Сириус стряхнул колючие воспоминания потряхиванием головы. — Ты говорил, в детстве у тебя всё происходило по-другому! Не было всей этой… боли… — Тогда зверь был слабее. — Я не думаю, что дело только в этом. Ты говорил, что тебе мать играла, и от этого становилось легче. Ремус помолчал. Потом вдруг отстранился и сел, морщась от боли. — Принеси скрипку, — хрипло попросил он и потянулся к сложенной на стуле одежде. Через несколько минут Ремус уже настраивал звук — стоило смычку коснуться струн, как его тело перестало биться в судороге. Рем играл. Играл так же восхитительно, как и всегда — у Сириуса снова внутри всё замерло от его музыки, а мысли вылетели из головы. Мелодия была нежная, спокойная и до дрожи проникновенная. Он проиграл всего один куплет — затем резко оборвал игру. Опустил глаза и глухо пояснил: — Это валлийская колыбельная. Мама мне её всегда играла по полнолуниям, и это помогало. Не знаю, почему. — Как это работает? — тихо спросил Сириус. — Он просто… будто затихает на время, — задумчивый взгляд Ремуса уплыл в сторону. — Знаешь, такое странное чувство, будто тебя стошнило, и у тебя внутри всё трясётся — у меня это всегда. Когда я играю, оно ненадолго уходит. Ремус рассеянно опустил скрипку обратно в футляр. — Поэтому я всегда ношу её с собой. Он вдруг передёрнулся и опустился, — почти упал — упёрся кулаками в пол. Сириус мигом подсел к нему. — Рем… — Она умерла, — выдохнул тот, зажмурившись. Когда Сириус обнял его за плечи, шмыгнул носом и судорожно обхватил его за шею. — Иногда я ненавижу её за это. А потом понимаю, что, скорее всего, это из-за меня… Это из-за меня она… Если бы я был нормальным, здоровым… — Моя мать ненавидит меня, — тихо сказал Сириус. — Поэтому, наверное, я не могу знать, что ты испытываешь. Но зато благодаря этому я могу тебе сказать, что твоя мать сделала это не из-за тебя. Она любила тебя, Рем. Она совершенно точно любила тебя. Он старался говорить мягко и уверенно, и постепенно это срабатывало: уткнувшийся ему в шею Ремус дышал ровнее и спокойнее. Осмелившись, Сириус погладил его по щеке. — Может, приляжем? — шепнул он. Рем дёрнулся. — Вдвоём?.. — Только приляжем. Ничего… ничего странного, — торопливо добавил Сириус. — Просто… ты ведь устал. И я, честно, почти не спал. Если хочешь, я могу на полу, но тебе ведь дико холодно, поэтому я подумал… — У меня в кровати живут блохи, — пробормотал Ремус. — И они не выводятся. Я для них вроде магнита — особенно после волчьих ночей. — Ну… будет одной блохой больше, — Сириус усмехнулся. — Я много места не займу, честно. Рем растерянно взглянул на него и слегка улыбнулся — она, улыбка эта, отдалённо напомнила ту, на фотографии. Когда он ещё не боялся себя. Матрас звенел от каждого движения. Кровать была узкой и короткой, из-за чего приходилось лежать с согнутыми ногами и вжиматься в стену, а блохи действительно кусались чертовски болезненно. Но лежать с Ремом было приятно. Он был горячий и маленький, как уголёк. Бессонная ночь изрядно его вымотала, поэтому он отключился почти сразу, доверчиво приткнувшись к шее Сириуса. Тот осторожно гладил его по влажной щеке. Их волосы перемешались, и Сириус понимал, что сегодня ему точно придётся проспать ночь с маслами миссис Поттер от вшей, но он ни о чём не жалел. В голове зародилась мысль, как можно помочь Ремусу.