5.
12 декабря 2020 г., 11:56
Ли Минхо ненавидел окружающий мир, потому что мир мог обновляться: каждый год сбрасывать старые ненужные листья, покрываться защитным снежным слоем, чтобы перерабатывать перегной, и отращивать новые листья, а Минхо так не умел. Он, как застывшее во времени дерево, не мог сбросить преющие листья воспоминаний и отдавал им все последние жизненные соки, старался огрубеть внешней корой, чтобы прикрыть гниющие внутренности, но всё равно чувствовал этот кошмарный запах разложений, пропитавший всё от волос до кончиков ногтей.
Он шёл по узкой улице без тротуаров, между надвигающихся с обеих сторон безликих плотных застроек, и удивлялся, почему всё ещё чувствует окружающий мир: свежий влажный воздух, простреливающее слух чириканье птиц, спрятавшихся в молодой листве редких деревьев, запах месива из тающего снега и грязи. Спустился по ступенькам мимо маленькой кофейни с самым вкусным во всём районе бинсу, который он ненавидел, как и всё сладкое, к которому раньше относился терпимо; мимо гостиницы, которой управляла милая добрая бабушка, и только уважение к ней сдерживало желание поджечь это трёхэтажное дешманское здание; мимо лавки со стрит-фудом, от которой за километр воняло прогорклым жирным маслом, в котором жарились креветки, — а воспоминания всё шелестели, шелестели, нашёптывали.
Минхо плотно закрыл глаза, стараясь думать о чём-нибудь мерзком — о расчленённых телах, о тонких иглах шприцов, о блевотине, пока ноги, знающие наизусть всю дорогу, тащили его к задворкам между старых заброшенных домов, которые даже сносить никто не собирался. Людей нет, а значит никто не жалуется на шум десятков кошачьих голосов и на вонь кошачьей мочи.
Здесь его любили и всегда ждали, и он мог любить в ответ, не боясь, что эта любовь навредит: кошкам всё равно по расчёту ли его брак, по приколу или по издевательству вселенной — они всё равно будут самыми лучшими друзьями, самыми верными возлюбленными, самыми близкими существами на свете.
А ближе то у него никого и нет: только пёстрая покоцаная Йоши; рыже-розовый юркий пугливый Лосось; полосатый, хромающий на одну лапу, пухлый Сучи и множество других — со своими особенностями, характером и требованиями. И самый любимый — сбитый машиной, вылеченный и выхоленный Сэр Мяу — тяжелохарактерный гордый огненно-рыжий кот, предпочитающий гадить на кроссовки и точить о его ноги когти, чем просить ласки, но всегда первым замечающий, если с ним что-то не так, если у него что-то болит: эти зелёные мудрые глаза видели его насквозь, выучили наизусть каждую трещинку в плотной коре и знали какой гнилой и жалкий он внутри.
Вот Минхо сейчас придёт, к нему со всех углов стянется разноцветно-шерстяное мурлыкающее море, он разложит в мисках добытый в самом дорогом продуктовом элитный корм и отборную нарезку мясца, и, пока все будут кушать, он будет ещё минут пять подзывать Сэра Мяу чтоб тот хотя бы попробовал подношение, а не сидел с недовольной рожей и дрожал усами — мол, опять ты кормишь их, а не меня.
Но сегодня всё было по-другому: прикрывшись рукой от надоедливого солнечного света, Минхо первым делом заметил лежащее у стены, свернувшееся комочком, худое тельце. Сэр Мяу никогда не позволял себе засыпать рядом с другими котами и кошками, считал себя недостойным делить ложе с простыми смертными, поэтому странно, что он тут заснул. Солнечный столп света падал, не задерживаясь на тусклой посеревшей шерсти.
Тусклой и кажущейся безжизненной.
Минхо уронил рюкзак, кажется, придавив кого-то, судя по визгу, и бросился к коту. В первую же секунду, когда только тянулся к нему, уже понял: раз не почуял и не отшатнулся, значит…
Но почему, как так?! Сэр Мяу был совсем молодым и ничем не болел. Может, его задрали или он съел что-то не то?
Минхо осторожно перевернул холодное безвольное тельце, осмотрев на наличие странностей или повреждений, пощупал живот — и ничего.
Он просто умер. Захотел и умер.
Как умирают все те, кого он любит.
Почему все, о ком он заботится, покидают его?! Это вселенная наказывает его за то, что он думал, что может любить, что способен быть счастливым рядом с кем-то?
Почему он? Почему всегда он?
Почему они так жестоки…
Трескается кора, слетает труха, мох и поганки, и наружу прорывается гниль.
Кошки возмущённо и недоумённо мяукают, трутся о его ноги и вопрошающе закидывают голову. Глупые эгоистичные создания!
Поднимается истошный визг, когда Минхо пинает направо и налево — всех: и породистых, и дворовых, и изодранных, и инвалидов. Пусть знают какого это - любить его.
С задворок он уходит с изодранными испачканными в крови штанинами, исполосованными руками и щиплющими царапинами на щеке.
<flashback>
Они с Хан Джисоном были знакомы всю осознанную жизнь — лет этак с четырёх. Маленького Минхо, лепящего песочные куличики из красивых цветастых («девчачьих») формочек, дразнили другие дети, отбирали лопатки и игрушки, а тот как не кусался и не царапался, как не бил обидчиков по голове ведёрками и лопатками — не мог выстоять против большинства. Но однажды в детский садик пришёл новенький - замкнутый пугливый ребёнок, и забрал себе всеобщий интерес. Ему понравились игрушки, над которыми смеялись остальные, и Минхо решил во чтобы то не стало подружится с ним, защищать его и всё время играть вместе. Правда, изначально Джисон не хотел принимать его дружбу: обижался на прозвище «белка», не принимал ворованные конфеты, но потом как-то смирился — и с Минхо, и с прозвищем, которое пришлось нести всю жизнь, потому что, как в детстве сильно напоминал щеками и большими передними зубами этих милейших созданий, так и всю жизнь таким и оставался, только худел и терял вес в щеках, а потом вновь пухлел, потому что после диетной спячки обязательно находил оставленные преддиетной жизнью запасы чипсов, газировки и шоколадок.
Минхо и Джисон были неразлучны и вместе открывали мир, всё новое в жизни деля на двоих: первую поездку на велосипеде, первый раз на роликах, на коньках, первый поход в школу, первую самостоятельную вылазку в кино и кафе, первый заработок на первой подработке.
Первый поцелуй.
Первый секс.
Их жизни были переплетены друг с другом в плотную косичку, как тот импортный сыр, которым, вместе с жаренными креветками, Джисон заедал пиво, морщась от вкуса, но геройски допивая, потому что не хотел показаться размазнёй перед друзьями Минхо. Они проводили друг с другом почти всё время в сутках и казалось, что у них одна жизнь, один разум, одно тело. Ничего удивительного, что когда с крыш закапал растаявший снег, звенящими каплями увеличивая лужи, а окружающая природа набрала силу молодой зеленью и расцвела цветами вишен, слив и сакур, сочащихся сладким ароматом, пропитывающим воздух, — в то время, как их тела начали обновляться и развиваться, — Минхо и Джисон всё новое, происходящее с ними, вновь поделили между собой.
Те не по-апрельски жаркие выходные они проводили у Минхо, потому что дома у Джисона не было кондиционера. Хан показывал спёртую у старшего брата мангу для взрослых, а Минхо старательно делал вид, что ему интересны чёрно-белые нарисованные девочки с огромными сиськами и попами в узких стрингах — гиперболизировано и пошло. А самое обидное — Джисону, вроде как, нравилось, судя по восторгу в глазах и взволнованному сопению. В последнее время они много в чём расходились: часто спорили и даже дрались, но всё равно мирились на следующий день, находя компромисс и принимая во внимание мнение друг друга. Но несмотря на это Минхо было страшно.
Страшно, что покажи он те манги, которые нравились ему, расскажи он, что именно его привлекает, и Джисон навсегда отвернётся от него, обозвав извращенцем, пидором и ещё чем похуже. Он не мог даже представить, что друг захочет разделить это безумие на двоих: и не только в картинках, но и в реальных ощущениях.
Минхо надавал ему очень болезненных тумаков, когда Джисон попытался открыть папку на компьютере, спрятанную в другой папке, которая в свою очередь была спрятана в другой, названной подготовкой к какому-то докладу. Тогда Джисон наговорил ему много чего обидного: про предательство, про тайны, про скотский характер — изрекошетил по полной, не оставив и следа. Минхо казалось, что сквозь эти дырки проглядывают все его страхи, опасения и стыд, которые Джисон вот-вот заметит. Поэтому сдался, приготовился сжигать мосты и сам открыл злосчастную папку.
— На, смотри! Смейся! Унижай! Давай!
Лицо Джисона совсем ничего не выражало. Может, только удивление в слегка приоткрытом рте. Минхо пыхтел, стараясь успокоить неровное дыхание, и сглатывал предательский ком в горле. Джисон закрыл видео, один раз щёлкнув мышкой.
— Ну, чего молчишь? Скажи, что я ненормальный, давай. Скажи, что это отвратительно. Отвратительно, что мне нравится такое.
— Нет.
— Что нет? Жалеешь меня? Не ври!
— Это не отвратительно, — Джисон посмотрел на него серьёзными чистыми глазами, и искренность, проливающаяся из них, проделала последнюю, самую большую дырку в обороне Минхо: он упал на колени на ковёр и разревелся, как тогда в детстве, когда потерялся во время большого ночного фестиваля и думал, что никогда не вернётся домой, или когда в пять лет расшиб до крови коленку и был убеждён, что никогда больше не сможет ходить.
Джисон сидел рядом молча, не дыша, и наверняка не знал, что ему делать. Может, мечтал побыстрее сбежать, ведь то, что он не считает гей-порно отвратительным ещё не значит, что он сам увлекается таким. Минхо уже икал, переживая последние ноты плача, когда он наконец дотронулся до его спины, осторожно погладив.
— Я, наверно, пойду.
Как же он был прав: Джисон всё-таки мечтал поскорее уйти, потому что не знал, что ему делать с таким вот неправильным другом-извращенцем. В тот вечер Минхо порвал все забытые в его комнате Ханом манги — и спёртые у брата, и купленные на свои кровные.
А на следующее утро Джисон неожиданно вернулся, застав врасплох Минхо, лежащего в позе креветки, фаршированной под одеялом. Опять ничего не говорил, просто лёг рядом поверх одеяла: Минхо узнал о его присутствии только по внезапно потяжелевшей половине кровати и выглянул одним глазом из-под уголка одеяла.
Джисон лежал на спине, сложив ладони на животе, и смотрел в потолок.
— У тебя тоже по утрам так бывает?
— Как? — у Минхо в горле — высохшая пустыня слёз.
— Ну, — голос Джисона сорвался. — Стоит, когда просыпаешься.
Минхо нечего терять. Он отвечает:
— Да.
И ждёт. Ждёт что его проверяют на нормальность, проверяют как сильно он отличается, хотят посмеяться, поиздеваться — ждёт любого унижения, но никак не:
— Дашь потрогать?
Минхо вскидывает одеяло и вскакивает, чтобы проверить по лицу шутит или нет. Джисон издаёт короткий смешок и за ним ещё один, продолжительный.
— Видишь: я ещё хуже тебя, — он посмотрел прямо в глаза Минхо, улыбнувшись натянуто, будто ему эту улыбку пришили, и он улыбается сквозь боль от ран, оставшихся от игл.
Устав улыбаться, Джисон перекатывается на бок, на край кровати, и вскакивает на ноги, но Минхо успевает поймать его запястье и тянет на себя, вынуждая упасть обратно. Джисон грохается спиной вниз, устраивая пружинистое землетрясение холодному хрустящему миру постельного белья, и недоумённо смотрит на него, повернув голову набок. Минхо тянет его за дальнее плечо, чтобы перевернулся на левый бок, лицом к нему.
Тепло весны, расцветающей бледными лепестками сакуры на щеках подростка напротив, и оттапливающее ледники холодной пустеющей (теперь полностью занятой) кровати.
Джисон скользит растерянным взглядом по лицу Минхо, задерживает дыхание и слишком шумно сглатывает, сам пугается громкого звука и пытается откатиться. Минхо удерживает за плечо, убеждается, что тот больше не пытается сбежать — лежит солдатиком, вытянув прямые руки вдоль тела, — и запускает пальцы в его волосы, откинув высветленную прядь за ухо. Перекладывает правую руку, на которой лежал, под голову Джисона и помещает ладонь на затылок, одновременно пододвигаясь ближе и другую руку кладя на пах. Джисон не сопротивляется, не пытается вырваться и вскочить, лишь зажмуривается и дышит шумно, пока Минхо очерчивает пальцами контур бугорка в шортах между ног. Стискивает бёдра, зажимая его руку.
— Ты стесняешься? — шепчет Минхо.
Джисон кивает, и Минхо хочет укусить за эти вишнёвые щёчки, наверняка сладкие, как десерт из сакуры.
— А тебе не неловко? — выдавливает робко Джисон, всё ещё не открывая глаз.
— Почему мне должно быть неловко? У тебя там всё так же, как у меня. Я хочу узнать, как ты будешь реагировать на то, на что реагирую я. — Минхо придвинулся ближе, прошептав на ухо: — Хочу делать тебе приятно.
Джисон засунул в рот костяшку большого пальца, но ноги расслабил, позволив трогать себя дальше, трогать больше, трогать на грани. Не сдержал тихий стон-вздох и совсем одеревенел в испуге.
Когда его щёки стали напоминать переспевшую вишню, Хан наконец созрел дотронуться до Минхо. Тело пронзило будто молнией, когда его рука легла на тело Минхо — туда же, где сейчас на теле Джисона находилась ладонь Ли. Джисон старательно повторял все движения, что делал Минхо, и это оказалось невыносимо — хотелось больше, и сильней, и без сопротивления одежды, но попросить об этом Минхо в тот раз не решился. Им хватило для знакомства с телами друг друга, чтобы понять, что реагируют они одинаково: похожими пятнами на штанах.
В следующий раз Джисон пришёл поиграть в приставку вместо уроков, но во время игры витал в облаках и проигрывал на начальных раундах — с ним было совершенно не интересно играть.
— О чём ты думаешь? — Минхо нагнулся корпусом вперёд, чуть ли не врезавшись лбом в лоб Джисона.
Тот шарахнулся, будто Минхо ему лбом двинул, и чуть не свалился с кровати. Но Минхо успел заметить как судорожно он сглотнул, мазнув взглядом ниже пояса.
— Ты можешь просто попросить — я всё разрешу.
Джисон облизывает губы и сжимает кулаки.
— Иди сюда, — Минхо ложится набок на кровать и хлопает ладонью по матрасу рядом с собой.
Джисон подбирается неслышно, будто совсем ничего не весит, но Минхо чувствует — его тепло, его обливающееся кровью сердце, его подрагивающие кулаки. Кладёт на один из кулаков ладонь и сжимает, удерживая, пока не перестаёт дрожать.
— Ты первый, — улыбается ехидно, наслаждаясь паникой на лице — сладкой и солоноватой.
— Давай лучше ты, — сглатывает.
— Если не дотронешься, ничего делать не буду, — Минхо кладёт ладонь на его щёку и поглаживает большим пальцем.
Это неспешное движение успокаивает Джисона, снижая шум воздуха, вырывающегося из ноздрей, и заставляя вспорхнуть вниз ресницы.
Джисон кладёт руку почему-то ему на живот, а затем опускает кончики пальцев за резинку домашних штанов — хватает за член и пододвигается вплотную, пряча лицо у Минхо на плече.
Чувствовать чужие пальцы на столь тонкой и чувствительной коже оказалось свыше ожиданий: он отреагировал сразу же и совсем позабыл потрогать Джисона тоже. А тот не настаивал, полностью увлёкшись играми члена и руки: поглаживая, натирая, обхватывая, обводя, даже щекоча, трогая везде — от мошонки до расщелины на головке.
Минхо только когда пальцы Джисона слиплись, вспомнил, что по-хорошему должен был трогать его тоже — но получилось так, что по очереди. Зато можно было полностью отдаться ощущению чужой пульсирующей плоти в руке и наблюдать за реакцией — такой бурной, сконфуженной и неуверенной.
Когда на пальцы вылилась склизкая жидкость — поднёс к губам, прикрыв глаза.
— Ты что?! — судя по землетрясению, Джисон подскочил.
Минхо приоткрыл глаза, глядя из-под опущенных ресниц, слизнул всё с ладони, закончив пальцами, — не так уж плохо, сладковато. Может, потому, что Джисон питается одним сладким: сегодня вон, опять печенье притащил. И позволяет же обмен веществ не толстеть!
Джисон протягивает ему влажные салфетки с прикроватной тумбочки.
— Я не смогу, как ты, — бормочет, сжимая испачканный кулак.
— Ты и не должен, — Минхо на коленках подползает к нему, берёт за руку и вытирает салфетками свою семенную жидкость. Прижимается губами к основанию большого пальца. — Тебе было противно?
Джисон качает головой и подаётся вперёд, обнимая за плечи.
— Ты чокнутый, — выдыхает в ухо. — Но мне это нравится.
Минхо обнимает, кладя руки на лопатки и переворачивает обратно на кровать, набок.
Они лежат, не трогая один другого, глядя в глаза: общаются через свои отражения, проникают внутрь друг друга через зеркальные мосты глаз, учатся читать мысли, которые сходятся в одном - ещё ближе. «Интересно какого это» становится вкусом нежности губ на губах — мягких, тёплых, влажных. Сладких — Минхо уже смирился, что Джисон весь такой: вишнёво-клубничный, ванильно-молочный.
Целоваться Джисону понравилось больше, судя по тому, как быстро он перенял инициативу, напирая на губы Минхо. И совсем не уставал: губы Минхо уже горели, тело в неподвижной позе затекло, а губы Джисона требовали ещё и ещё.
***
На большой перемене они заняли столик на улице, под сенью дуба. Джисон раскрыл пакет с сэндвичем, Минхо разложил ланчбокс. Прошёл почти месяц с тех пор, как они открыли для себя тела друг друга, и каждый раз по выходным, когда дома никого, по вечерам, когда родители ещё на работе, за запертой дверью комнаты Минхо или в безлюдных закоулках школы, продолжали открывать всё больше и больше. Казалось, они делают одно и то же, но каждый раз получалось по-новому: лучше, интересней, приятней. И главное - им нравилось то, чем они занимались, им не надоедало и всегда хотелось больше. Минхо вместо салата жевал губы и смотрел на трещины неба сквозь листву, следил за их рисунком и пытался предугадать захочет ли Джисон пойти дальше. — Я тебе нравлюсь? — решился спросить наконец и затаил дыхание. Хотел бы и сердце приостановить, чтоб не стучало так волнительно-болезненно. — Я бы не целовал тебя, если б не нравился, — тихо отвечает Джисон, пережёвывая слова вместе с хлебом, и получается невнятно, но суть ясна. — Не спрашивай такое. Он с трудом сглатывает пережёванное и, опустив руки с сэндвичем, отщипывает от хлеба по кусочку и кидает на землю. — Ты мне очень сильно нравишься, — поднимает робкий взгляд. — Больше, чем этот сэндвич? — Минхо кладёт подбородок на раскрытые цветочком ладони и смотрит так же весело, как и сердце скачет в груди. — Даже больше, чем вся еда в мире. — Голодал бы ради меня? — Питался бы только тобой, — шепчет и втягивает голову. Минхо смеётся и дотрагивается до ладони, лежащей на столе. Джисон переворачивает ладонь и переплетает их пальцы, а затем резко убирает руку, когда видит людей за спиной — Минхо же их только слышит. Хмурится, но не жалуется: сам бы так же испугался. Чтобы занять освободившуюся ладонь, достаёт из кармана чупа-чупс. И всё-таки Джисон первым убрал руку, можно его и подразнить чуток за то, что оказался чуть больше трусливей, чем он. — Хочешь узнать какие будут ощущения внутри меня? — спросил Минхо, предвкушая взрыв эмоций и недоумения. — Т-то есть? Минхо ехидно щурится, замечая, что Джисон стремительно краснеет, наблюдая как во рту Минхо пропадает конфета, которую тот вскоре вытаскивает с громким чпоканьем. — Я дам тебе меня трахнуть, — смеётся тихо над тем, как забавно выглядит Джисон с отвисшей челюстью. — В попу. В рот не дам. Джисон совсем пропал: глаза помутнели, губы покраснели, а когда он посмотрел — ох, какой это был взгляд! — Минхо почувствовал, что пропадает так же: в себе, в желании и во времени, которое растягивается липучей тянучкой, растекается горячей лавой по венам. — Не хочешь прогулять последние уроки?***
Минхо знал, что будет больно, но он не знал какими целительными окажутся поцелуи Джисона: нежные, тёплые, извиняющиеся, благодарящие — Джисон научился выражать губами всё. И пусть многое получалось плохо, неловко, больно, даже мучительно, Минхо был готов пробовать снова и снова, давать себя Джисону сколько и как угодно, учить его, учиться вместе с ним. Только бы вместе, только навсегда. Удивительно, как идеально человеческие тела могут сочетаться друг с другом. Минхо казалось, что ничего лучше Джисона не может подойти ему, что Джисон — его всё: и начало, и конец, и середина. С ним он чувствовал приятную завершённость, будто родился неполноценным и был создан для того, чтобы Джисон его нашёл и дополнил. Они лежали в обнимку на кровати, в номере, который сняли у доброй бабушки, владеющей этим маленьким гостиничным мирком, находящимся рядом с любимой кофейней Джисона, где тот раз в неделю объедался одним и теми же сладостями. Хан, ведя пальцем по его груди, — наконец-то осмелел трогать без разрешения любую часть Минхо! — спросил: — Ты бы смог с кем-то другим? Минхо опешил: ему казалось — очевидно. — Я не могу даже представить на твоём месте кого-то другого. Я только твой. От и до. И внутри, и снаружи, и телом, и душой. Джисон странно всхлипывает и закидывает ногу на его бедро, обнимая и руками, и ногами — как коала, из-за всех сил вцепившаяся в любимое дерево. — Я тебя не заслужил, — трётся щекой о плечо. — Я так люблю тебя, Минхо. — Ты ещё маленький такие слова говорить, — Минхо треплет его влажные от пота волосы. — Ты старше меня всего на год, — дуется Джисон. — И ты ни разу не говорил мне ничего такого… Потому что я маленький? — Потому что ты маленький, — смеётся Минхо и целует в висок, а затем охает, потому что его дубасят кулаком в живот. — Потому что ты тоже маленький! — Да, мы оба маленькие. Поэтому давай пообещаем, что будем друг с другом долго-долго, чтобы, когда вырастем, смогли сказать это друг другу. Джисон подползает по нему наверх и наклоняется к губам. — Я всегда буду с тобой. Без тебя я умру, как без еды. И плевать мне, что ты не разрешаешь говорить такое! Я люблю тебя. И Минхо позволяет трусливым словам-запретам раствориться в поцелуе вкуса счастья. Вкуса, который ему осталось ощущать всего пару месяцев. Могло ли всё быть по-другому? Или таков вкус настоящей взрослой жизни, а не тот подсластитель, которым они обсыпались, играя в идеальный мир, в котором не существует ничего, кроме сладости? <flashback>***
Здравомыслящие люди сказали бы, что их отношения были ненормальные — не только из-за гомосексуальности и обманчивого взрыва чувств в пубертате, но и из-за того, как они зависели друг от друга. И что рано или поздно, но им пришлось бы познать жизнь в разлуке: разные вузы, новые круги общения, работа. Они бы всё равно познали подобную боль. Может быть, даже расстались бы, как расстаются многие потому, что им не по пути. Но Минхо знал, что ненормальный — только мир вокруг, болеющий диабетом и на силу вкалывающий инсулин в сердца и головы романтиков, верующих в то, что можно быть счастливыми вместе, несмотря ни на что. Джисон не справился, поэтому бросил Минхо одного. Одному было проще выживать. Один он смог научиться потреблять инсулин. С инсулином и раны затягивались быстрей: вон, ноги, исполосованные острыми кошачьими когтями, уже почти прошли, только слегка побаливали при соприкосновении с чем-либо. Но к боли и к царапинам ему не привыкать: в душе вечно скребут когтями и ссут его ментальные кошки-палачи — единственные вечные друзья и собеседники. Может, поэтому он стал ухаживать за уличными кошаками: со своими внутренними кошками научился ведь говорить и жить, и кошачий язык для него как корейский. И всё же ему их не хватало. Ментальные кошки его не любили, а настоящие хотя бы немного. Интересно, как они там? Обиделись ли на него или хоть кто-нибудь обрадуется, увидев его снова? А может там уже никого и не осталось: их там держала только еда, и вся их любовь — только к еде, которую усердно четыре раза в неделю Минхо приносил и делил на всех, пряча часть для тех, у кого отбирали сразу. Ноги сами принесли его, и он был готов уходить хромающим или же окончательно и полностью убитый одиночеством, но не так. Совсем не так, как получилось. Кошки — на месте. Кошки — счастливы и довольны. Накормлены. И никуда не ушли. Кажется, благодаря парнише, что сейчас сидит на корточках и насыпает в миску оставшийся пакетик корма. — Феликс, — опешивший Минхо даже вспомнил его имя, которое случайно сорвалось с губ. Тот оборачивается и слегка улыбается вместо объяснений. И почему кошки стекаются к нему, Минхо, ласковым мурчащим потоком, хотя в прошлый раз он устроил им кошачий армагеддон? Что вообще происходит? Что за рестарт вселенной? Второй шанс? Второе дыханье? Что? — Они соскучились по тебе, — Феликс встаёт, отряхивая песок и пыль со школьных брюк. — Ты долго не приходил. — Я же сделал им всем больно. — Все ошибаются. Но те, кто любят, умеют прощать. Ты не виноват. — Я не заслуживаю прощения. — Может быть. Может, ты даже не заслуживаешь чьей-то любви. Зато ты можешь, научившись на своих ошибках, дарить любовь окружающим и искупать этим свою вину. Тело стало совсем неощутимым. Его подкосило, подрубило под самый корень. Огрубевшую кожу смочили ручьи, сбежавшие из глаз. — Ты говоришь не коряво, — удивляется вслух и поражается как ровно звучит голос. — И почему ты здесь вместо школы? — Я выучил это в переводчике: давно хотел сказать тебе. Надеюсь, всё правильно, и ты понял, — Феликс одёрнул длинные рукава рубашки, проигнорировав вопрос. Он протягивает ладонь, и Минхо тянется к ней, как молодые ростки тянутся ввысь к солнечному свету и теплу. Теперь да, он понял. Может, даже удастся начать жить заново.
