6.
18 декабря 2020 г., 23:55
Новенький прошёл к своей парте, достал тканевую тушку утёнка, набитую карандашами, и раскрыл учебник. Невозмутимо, как ни в чём не бывало, и только потому, что не посмотрел привычно и не улыбнулся, Чанбин вспомнил почему его так долго не было в школе.
Феликс больше не улыбался, а свободное время проводил в поле зрения учителей. Будто те смогут воспрепятствовать, если дети школьных спонсоров захотят поразвлечься.
На перемене Чанбин повернулся, бросив ленивое «Эй», на которое сосед всегда исправно отзывался, — хотел поинтересоваться самочувствием, — а наглый мелкий взял и сбежал, даже не взглянув на него.
В коридоре, во второй раз, Феликс на него среагировал, кивнул, но стоило только открыть рот, чтобы задать интересующий вопрос, как вдруг парень расплылся в той самой улыбке, но посвящённой вдруг Минхо, спускающемуся по лестнице в обнимку с учебниками. Феликс бросился к нему наперерез, они встретились и пошли дальше вместе, о чём-то беззаботно переговариваясь, словно закадычные подружки.
Что он успел пропустить? Когда эти двое сдружились?
Что за бред, этот парень опять позволяет себя использовать: кошка не может дружить с мышкой, только прикидываться, чтобы подразнить и поиграть.
Но факт оставался фактом: Минхо ни с того ни с сего стал дружелюбен к Феликсу, смотрел на него по-доброму и, что совсем удивительно, улыбался в ответ. Чанбин не мог припомнить, когда в последний раз видел лицо Ли таким приятным.
В принципе вопрос отпал сам собой. Если мелкий может улыбаться, да ещё и заражать улыбкой других, значит, всё с ним в порядке.
Или не совсем: Чанбину он ведь так ни разу и не улыбнулся.
Всё, зависимость прошла? Можно жить спокойно, зная, что о тебе никакой парень не мечтает, пожирая глазами который урок подряд и бог знает какие непотребства придумывая у себя в голове. Больше никакого позора, унижения и злобы — всё, как и прежде.
Но ведь Феликс улыбается. Улыбается Минхо, улыбается Чонину, улыбается Сынмину. Улыбается, улыбается, улыбается.
Сколько ещё нужно изнасилований, чтобы он разучился дарить другим своё тепло? Как он вообще генерирует это тепло и дружелюбие, из каких запасов? Феликс такой же, как и все: и у него должны быть пределы. Эта улыбка — просто маска.
Нужно сорвать её, чтобы не улыбался больше никому через силу.
Нашёл только один способ. Затащил парня на школьную крышу, засунул под дверную ручку швабру, чтобы не открыл никто с той стороны.
— Почему я должен? — хмуро спросил Феликс, услышав приказ встать на колени.
— Потому что ты шлюха.
Вообще-то, был и другой вариант ответа, но Чанбин не смог бы произнести: «Потому что я тебе нравлюсь».
— Шлюха — это когда со многими и по-своему желанию, — новенький продемонстрировал свой увеличившийся словарный запас.
Чанбин сжал челюсть. Какой-то миг он действительно верил, что Феликс послушно опуститься на колени и возьмёт в рот, как тогда: глубоко, грязно, умело.
Ждал?
— Ты можешь получить минет только при одном условии, — Феликс улыбается вдруг совсем по-новому: холодно и насмешливо. — Поцелуй.
Услышав такое, Чанбин взрывается мигом, перед глазами пляшут фейерверки гнева на тёмном полотне злости. Хватает за грудки и кидает на каменное покрытие крыши, не даёт подняться: цепляется за волосы и притягивает голову к паху.
— Грубое обращение оправдывает желание запихнуть в рот парню? — Феликс морщится, терпя оттянутые волосы.
— Заткнись и делай.
— Не буду, говорю. Если ты думаешь, что парни делают это по-особенному, найди любого другого. Тебе не нужен именно я.
Феликс вцепляется в его руку и отдирает от своей головы. Встаёт с колен и идёт к выходу.
Чанбин остаётся стоять на крыше, сжимая воздух в кулаке.
***
Феликс больше не попадался ему на глаза: даже умудрился добиться пересадки и теперь сидел перед Чонином в ряду у стены, и спины других учеников полностью скрывали его от Чанбина. Если раньше ему не было дело до школьной жизни, то сейчас он стал замечать болтовню и смех, шум и крики: ученики на переменах общались, делились бессмысленными радостями жизни, улыбались друг другу. А Чанбину больше не улыбался никто. Отвозя последний на сегодня заказ из новой кофейни, куда он устроился курьером, он обдумывал к какому уроку ему завтра прийти. Телефон зазвонил неожиданно: он ещё не успел завести двигатель мотоцикла-родстера. Новый незнакомый номер. Если б не сжал из последних сил корпус телефона, уронил бы. — Можешь забрать меня? — спросил чей-то тихий дрожащий голос. — Вы ошиблись номером, — Чанбин позволил себе выдохнуть. Он собрался сбрасывать, но голос представился Феликсом, и он наконец расслышал в осенней шелестящей сырости забытые тёплые нотки. У мелкого что-то случилось, что-то очень серьёзное, раз он просит приехать на окраину города и забрать его, а в обмен без зазрения совести предлагает отсос. Вероятно, это ловушка. Но люди из банды вряд ли стали бы запугивать его, угрожая кому-то из его окружения: они знают, что ему нет дела до других, и вряд ли бы его мучила совесть, если б он не поехал спасать заложника. Больше похоже на очередные издевательства Чана и компании. И Чанбин поехал, взвесив все за и против. В конце концов просто подобрать мальчишку и отвезти домой не сложно, а за бензин можно будет заставить заплатить. К тому же способ благодарности у него очень заманчивый. Дом, о котором говорил Феликс, был даже не домом — наружными стенами из железобетонных панелей, без крыши и с торчащими арматурами. Видимо, стройку заморозили, из-за участившихся оползней на склоне горы. Чанбин остановился и заглушил двигатель. Ни звука, ни огонёчка, ни трепыхания. Подозрительно. Засунув в карман джинсов нож-бабочку, он забрался на порог дверного проёма, высокий из-за отсутствия лестниц, и вступил на голый бетонный пол, взметнув облако строительной белой пыли. Чихнул и чертыхнулся. — Эй, ты где? — крикнул, потому что уже спалил своё местонахождение и уйти незаметно теперь не удалось бы. Откуда-то сбоку показалось движение: Чанбин тут же повернулся всем корпусом в ту сторону, выхватывая нож из кармана, и заметил светящееся в темноте белое тело, бредущее привидением по направлению к нему. Феликс рухнул, почти дойдя, и Чанбин поймал на автомате. — Спасибо, что пришёл, — прошептал и приложил усилие, чтобы оттолкнуться ладошками от груди и принять ровное вертикальное положение. Чанбин придержал его за спину, ведь тот стоял еле-еле. И всё равно сел на колени, через силу подняв норовящие упасть руки на ремень Чанбина. — Ты что делаешь? — Я же обещал, — тем же шёпотом — шелестом мёртвых листьев. — Ты приехал. Феликса колотило, глаза болезненно блестели, и вообще он был голый и холодный — явно не в состоянии делать качественный минет. — Нет, ну-ка встань. Ты обещал, когда я отвезу тебя домой, а не когда приеду. Феликс смотрел на него снизу вверх, глупо моргая, и Чанбин силой поднял его на ноги, подхватив за подмышки. — Ты здесь один? Кивает и опять заваливается вперёд. Чанбин придерживает одной рукой, а второй убирает обратно в рукоять лезвие ножа, оставляя его в кармане. — Ты почему здесь? И почему голый? Феликс качает головой и отстраняется, коротко стонет и сгибается, схватившись рукой за низ живота. Чанбин обхватывает его за плечи и осматривает живот — вроде чистый. На лице тоже нет следов побоев: кто-то действовал аккуратно и не оставил за собой ни следа. Подняв ладонь, которой Феликс прикрывал пах, Чанбин наконец увидел в чём дело: из эрегированного потемневшего члена торчал кончик спицы, блестящей в полутьме. — Вот блять. Феликс пошатнулся, хотел отойти от него подальше, но Чанбин вцепился в его плечо. — Кто это сделал? Опять качает головой, и приходится хорошенько встряхнуть его, чтобы заговорил. — Чан, — выдавил тихо-тихо и уткнулся лбом ему в предплечье, задрожав ещё сильней. — Уджин. Чанбин сжимает челюсть, отходит и тянет за руку, чтоб шёл за ним. Мелкий не прекращает общаться с Чонином, ходит с ним куда-то после уроков, делит обеды, вот и получает раз за разом за своё дружелюбие. Феликс спотыкался по пути и пару раз чуть не перекувырнулся, запнувшись о собственные ноги. Доведя до стены, Чанбин снял с себя рабочий вязанный кардиган, укутал в него парня и прислонил к стене. Стоять Феликс не смог: сполз вниз, подобрав к груди ноги. Чанбин присел рядом и просунул руку к паху. — Пожалуйста, не трогай! — Феликс дёрнулся в сторону, чуть не завалившись на бок. — Я вытащу. — Оно не вытаскивается. — Больно? — Не знаю. Болит. Я боюсь дотрагиваться. Чанбин нахмурился, глядя на его скорчившееся лицо. — Как долго ты уже так? Феликс закрывает глаза и облизывает губы. — Часа два. — Если ты не дашь вытащить, поедем в больницу. — Нет, только не в больницу! — он распахивает глаза и хватает его за плечи. — Они обязательно скажут бабушке, а ей нельзя волноваться: у неё слабое сердце. Пожалуйста, только не в больницу! — Тогда не мешай. Феликс утих, но ноги не опустил, даже когда Чанбин надавил на колени. — Я лучше сам, — пробормотал смазано, но, дотронувшись до кончика спицы, зашипел и убрал руку. — Она была острой? Конец этой штуки. — Нет, конец тупой. Просто больно вытягивать. — Я понял. Потерпи. Чанбин обхватил его одной рукой за плечи, подтянув к себе, и обхватил пальцами ствол члена, погладив. Феликс пискнул и зажал рукой рот, зажмурившись со всей силы. Чанбин погладил его плечо и ухватился за кончик спицы, потянув осторожно — Феликс вцепился ему в другую руку, задышав шумно. Потянул дальше, и тот дёрнулся, зашипев, и попытался уползти. Чанбин придавил его к стене, уперевшись согнутой рукой в живот, и продолжил медленно вытягивать, решив остановиться, только если услышит крик. Но Феликс терпел, закатывал глаза, пихал в рот пальцы и молчал, хотя на лбу появились складки и испарина, а дыханье с каждым сантиметром учащалось. Ближе к концу, когда уже почти вся спица была наружи, задышал совсем мелко и часто, по животу заходили судорожные волны. Чанбин испугался, что услышит крик: в самый последний миг зажал своей ладонью рот, глуша звуки, — схватился крепко, стиснув челюсть. Сперма из освобождённой уретры вытекала в ладонь, Феликс вновь зажмурился, судорожно задолбил ногами по полу, кулаком — по спине Чанбина, но сдержал крик. Вытерев об пол ладони и от слюны, и от спермы, Чанбин осмотрел гениталии — без видимых повреждений, кожа чистая, без гематом. — Лучше? Феликс, переставший бить ногами и дёргаться, сглотнул и кивнул. Его лоб блестел от пота, он не мог отдышаться. — Было больно, потому что слишком долго был вынужден сдерживаться, — объяснил Чанбин больше потому, что хотел его успокоить, а не потому, что был уверен. — Но в больницу всё равно лучше съезди завтра. Он встал и подошёл к дыре оконного проёма, навстречу холоду сквозняка. Достал из кармана пачку крепких сигарет — на этот раз дорогих, полученных в подношение от богатеньких детишек. Выкурил три одну за другой, до самого фильтра, почти что судорожно поднося ко рту и глотая дым, обжигающий горло. Раньше никто никогда не просил его о помощи. Никто не полагался на него. Чанбин и подумать не мог, что способен испытывать сочувствие, но с самой первой секунды, когда увидел, что Феликс еле стоит на ногах, как сильно он дрожит и как ему больно, но он старается держаться, понял, что состояние этого парня его волнует, будто от того, станет ли ему лучше, зависит что-то жизненно важное — это и есть, наверно, сопереживание. Но Феликс парень. Мелкий пацан, ебанутый на всю голову: вдруг ещё решит, что Чанбин стал благосклонен к нему и посчитает за шанс. Ему очень не хочется бить его, делая по сути то же, что и остальные — калеча. Желание курить не утихло, но смирилось с приказом экономной части сознания, когда он убрал сигареты в карман, выкинул последний окурок и вернулся к сидящему на полу Феликсу, стягивающего на груди полы кофты, будто боясь, что, если не будет держать, её отберут. Осталась ныть только недовольная брезгливость, сидящая на голове недоумения, которое разглядывало мягкие детские черты лица парня напротив, сопящего, свесив голову набок и приоткрыв губы, выглядя при этом совсем как дитё. А может, все те черты, которые Чанбин видел женственными, на самом деле не девчачьи, а попросту детские? Пенал-утёнок понравился бы ребёнку. Сердечки на полях нарисовал бы ребёнок. Дети лезут к людям, в силу своей неопытности не замечая их двуличия и гнили. Дети верят в то, что все вокруг добрые, дети могут быть искренними и улыбаться так, будто это легко. И дети совершенно беззащитны перед миром, который пихает всех под одну гребёнку, вычёсывая простоту и невинность. Да, Феликс отвратен тем, что у него член, а он не хочет пользоваться им по назначению и предпочитает унижаться, подставляя задницу. Но это и всё. Больше нет причин почему стоит его ненавидеть. Феликс разлепил склеенные дрёмой глаза, мазнул неосознанным взглядом по горлу Чанбина и, поднявшись выше, встретился с ним глазами. — Пора домой, — Чанбин бросил скомкано, увидев испуг в его расширившихся глазах, и поднялся с корточек. Выяснилось, что одежду малыша Чан с Уджином забрали с собой, решив поиздеваться по полной. Хорошо хоть разбитый телефон оставили, посчитав, видимо, что тот не работает. Чанбин стиснул зубы: эти двое переходят все границы. Ладно, Уджин, тот постоянно от дури в башке и крови, творит дичь, а Чан то почему забывает все уроки, полученные жизнью, и стремится отдать обратно всё человечное, что нажил в себе? — Ладно, заедем сначала ко мне — я дам тебе одежду. С трудом забравшись на мотоцикл, Феликс долго отказывался взяться за его талию. — Тебе же противно, — мямлит что-то втемяшевшееся в голову. — Ты упадёшь, если не будешь держаться за меня, — вроде это помогло ему включить голову: руки Феликса скользнули вдоль его талии и остановились, слабо придерживаясь. — Сильней, так всё равно упадёшь. Только когда почувствовал, как уплотнилось кольцо рук вокруг талии, Чанбин завёл мотор. Доехали без проблем, но на входе в его квартиру они возникли: Бин не планировал впускать этого ребёнка в свою одиночную берлогу-помойку, но он попросился в туалет и пришлось позволить пройти. Чанбин отнёс ему единственную чистую футболку, бельё и штаны — в шкафу больше ничего не осталось. Собирался уйти, но Феликс почему-то потянул за рукав. — Сейчас можно? — подцепляет двумя пальцами его ремень. Чанбин тут же забывает, что там напридумывал про его детскую невинность. Раз эта блядина всё помнил об обещанной «благодарности», то, видимо, сам хотел, просто искал причину для того, чтобы отсасывать, не чувствуя себя униженным — по благодарности вроде как, даже благородно. Плевать, что потрескавшаяся кафельная плитка холодная и острая, и Феликс наверняка повредит колени. Этому парню тоже плевать, судя по тому, как безразлично он опускается на свои многострадальные сухожилия, которые и без того раскрашены всеми оттенками жёлтого и синего. — Я не смогу глубоко — горло болит, — смотрит в лицо снизу вверх. — Ты не будешь злиться? Чанбин пожал плечами, глядя в сторону. Посмотрел вниз только когда почувствовал, как губы смыкаются на головке. Феликс старался, облизывал и обсасывал, помогал руками и, казалось бы, сам наслаждался процессом. Но вдруг остановился и опустил голову, поднёс к глазам кулаки и протёр, оставляя кожу влажной. — Прости пожалуйста, — он вернулся к члену, и теперь Чанбин заметил, что глаза парня были опухшие. Бин вдруг подумал почему Феликс попросил о помощи именно его. Откуда у малыша его номер телефона гадать много не стоило — наверняка Минхо дал, он единственный знал его номер. Но ведь мог позвать кого угодно, позвонить в полицию, а выбрал почему-то Чанбина. Полицию не вызвал наверняка из-за бабушки, которую не хотел волновать, а друзей, которые смогли бы довезти до дома с окраины города и которые не чувствовали бы вину за его унижения, у Феликса нет. Получается, Чанбин действительно был единственным вариантом, и за этот вариант Феликс сейчас расплачивается. А не потому, что течная сучка, которой хочется отсосать ему. Бин закусил губу, и сознание будто раздвоилось: часть его наслаждалась влажными прикосновениями скользкого бархатного язычка, часть — видела беспомощного ребёнка, который даже помощь не мог получить, чтобы им потом не воспользовались. Однако всё правильно. Как себя преподносишь, то и получаешь. Феликс сам это начал, так легко забив на гордость и позабыв про инстинкт самосохранения, провоцируя постоянно, фактически соглашаясь быть игрушкой в обмен за возможность дружить с Чонином. Ну что за глупый ребёнок… Чанбин прикоснулся к спутанным сальным волосам и погладил. Феликс скользнул взглядом вверх и заработал языком усердней, видимо, подумав, что делает что-то не так и его сейчас заставят поменять положение головы, дёрнув за волосы. Чанбин убрал ладонь, переместив на шею и сразу ощутив, как выпирают позвонки, маленькие, хрупкие — надави и раскрошатся. Феликс на миг освободил рот, чтобы отдышаться, и приник губами снова. — Всё, хватит. Он посмотрел на него испуганно. — Я сделал что-то не так? — Нет, ты… слишком долго, — Чанбину показалось, что пауза для поиска объяснения затянулась. — Ты же говорил, что тебя ждёт бабушка. Она будет волноваться. Он вышел из туалета, а Феликс побежал за ним и схватил за локоть. — Я постараюсь побыстрей, правда. Ты же ещё не… — Не важно, — перебил его Чанбин и взял ключи от мотоцикла. — Но это же тогда будет не в счёт. Ты попросишь ещё раз? — дрожащим голосом. — А ты хочешь ещё? Не отвечает. Потому что ведёт себя как шлюха только потому, что старается угодить, чтобы не было никаких претензий и уловок для дальнейших использований. Так же? Или всё-таки ему нравится то, что он делает? Чанбин помял переносицу: он ещё никогда так много не думал, пытаясь прочесть другого человека, и никогда не терялся в попытках объяснить чей-то невероятный идиотизм. — Ты домой не хочешь, что ли? Решил тут у меня остаться в вечном рабстве? Феликс мигом оказался за порогом, унесённый ветром испуга. Всё-таки боится. Всё-таки просто плата за помощь. Глупый, глупый, глупый ребёнок.
