Мальчики не плачут

      Феликс слезал с мотоцикла, не отпуская талию Чанбина: боялся и упасть, и слишком быстро отпускать его, и в то же время хотелось побыстрей стоять на земле самостоятельно.       Бабушка ждала на пороге дома, приложив ладони к груди.       — Ёнбок-и, ты ездишь на мотоцикле?       — Бабушка, я знаю, что это опасно! — Феликс тут же бросился к ней, успокаивающе обнимая. — Но Чанбин-хён очень аккуратно водит, честно! И не превышает!       Он оглянулся на него: тот стоял, опешивши, не слезши полностью с мотоцикла, — сейчас уедет, не попрощавшись.       Чанбин постоянно делает больно и ассоциируется с физическими страданиями, запахом сигарет и спермы (вонью унижения). Но так хочется показать ему иной мир, мир, где можно по-другому: он обязательно научиться принимать солнечный свет, перестанет скрываться за слоями чёрной одежды и найдёт в душе светлое время суток, но пока он стоит, прячась в тёмном пространстве между двумя ореолами электрического света фонарей — там, где он не выделяется, где ему комфортно.       — Бабушка, можно он поужинает с нами? — Феликс подбежал к Чанбину, подхватив его под локоть, чуть не стащив с мотоцикла.       — Я не…       — Я плохо себя чувствовал, и он предложил подвезти меня, — Феликс перебил его, повысив голоc. — Давай поблагодарим его!       — Слишком много благодарностей на сегодня, — пробубнил Чанбин, вырвав локоть, но Феликс снова вцепился.       — Это за потраченный бензин! — заглядывает в глаза, выжидая искру оценки заманчивости предложения. — И я тогда сразу отдам тебе одежду.       И Чанбин соглашается: слезает с мотоцикла и закатывает его на указанное Феликсом место.       В прихожей хён щурится от яркого белого света и почти что на ощупь скидывает обувь, игнорируя предложенные тапочки. Феликс хватает его за руку и тащит на кухню, откуда уже доносились ароматы жареного мяса, баклажанов, кимчи и других традиционных закусок, с любовью приготовленных бабушкой, терпеливо дожидающейся его возвращения. Не просто еда, а вкус истории, по семейным рецептам; не просто вкусно, а по-домашнему вкусно, потому что все вместе, и с заботой.       Чанбин сидел, сгорбившись, не переставая хмуриться, — так хотелось провести пальцем, разгладив эти морщины на лбу, - и был взведённым, как курок пистолета, будто радушие и гостеприимное обслуживание для него равнялись опасности. Феликс очень старался расслабить его, и вдвоём с бабушкой они его кое-как разговорили, сумев увлечь темой быстрых лёгких рецептов, доступных по уровню сложности новичкам: Чанбин впитывал информацию, как губка, и почти что согласился на бабушкино предложение готовить ему по утрам, но спохватился в последний момент.       — Слушайте, я вовсе не такой, как Вы думаете! — не выдержал он лавины комплиментов от бабушки, вдохновившейся его хозяйственностью. — Я вообще понятия не имею, что я тут делаю: я с ним не дружу, — он тыкнул пальцем в Феликса.       — Это пока, — смеётся бабушка. — Много друзей Ёнбока сначала так говорили.       — А много его друзей сначала его насиловали?       Феликс роняет палочки и в испуге смотрит на бабушку. Чанбин это замечает и ухмыляется, вальяжно закидывая руку на спинку стула, — перестал соглашаться с правилами идеального мира.       — Спасибо, конечно, что покормили, но, думаю, теперь Вы об этом будете жалеть. Ваш внук не умеет выбирать друзей, к сожалению.       — Напротив: он видит людей насквозь, — Феликс вжал голову, поняв, что бабушка, уже давно смирившаяся, что он постоянно нарывается на сложных личностей и неизменно попадает в неприятности, поймала настрой Чанбина и решила умыть его в ответ. — Знаешь, в детстве он постоянно таскал домой уличных щенков: избитых, искалеченных — их выбрасывали из дому хозяева, заставляли выживать, как могут. Ты думаешь все эти щенки были ласковыми и доверчивыми? Ёнбок-и постоянно ходил искусанным и поцарапанным, один раз даже переболел бешенством. Раны — постоянный атрибут добрых сердцем.       — Поэтому добрые люди и умирают первыми, — хён недобро сузил глаза. — Их могут загрызть до смерти за их же доброту.       — Могут, но их защищают повзрослевшие щенки, которые смогли понять суть доброты и любви.       — Извините, но я не щенок, — Чанбин встал из-за стола, с грохотом отодвинув стул. — И не позволю собой манипулировать.       Феликс выбежал за ним на улицу.       — Ты не так понял: тобой никто не манипулирует. Хён!       — А я теперь уверен, что наоборот, — Чанбин одним махом закидывает ногу и садится на сиденье мотоцикла.       — Да нет же, бабушка говорила про то, что я чувствую хороших людей, — Феликс кладёт руки на руль, стоя перед мотоциклом, и смотрит, не скрываясь, в нахмуренное лицо.       — Да блять! — Чанбин в упор не замечает, пытаясь завести мотор.       Заупрямившийся двигатель, издав похожий на отрыжку рык, глохнет, и хён, слезши с мотоцикла, пинает ногой колесо.       — Он не поедет?       — Не поедет, — Чанбин оставляет мотоцикл заваленным на бок и выходит на тротуар, засовывая руки в карманы. — Заберу его завтра. Не забудь проткнуть колёса.       — Ты куда? — Феликс спешит следом, обегая и заглядывая в скривившееся в судороге злости лицо.       — Домой.       — Пешком? Далеко. Автобусы уже не ходят.       — По хуй.       — Останься. Поспишь у меня.       — Конечно, Ёнбок-и, — ухмылка Чанбина ехидно-скабрезная. — Твоей бабушке очень понравится увидеть, как её любимого внука ебут в очко. Надо ей наглядно показать, что бывает с добрыми людьми, а то она не очень верит.       — Почему обязательно быть таким? — Феликс закусывают губу, чувствуя, как взгляд наполняется отчаяньем. — Почему ты стараешься казаться хуже, чем ты есть?       — Я тот, кто я есть, и не пытаюсь быть кем-то другим, — железным голосом отвечает Чанбин и ускоряет шаг. — Иди домой.       — Не пойду, пока ты не согласишься переночевать у меня! Тебе же рано утром на подработку, ты не успеешь выспаться. А я и так отнял у тебя много времени…       — Ну так перестань отнимать.       Безнадёжные попытки, не оставляющие даже трещины на базальтовом безразличии. Феликс заламывает руки, ускоряя шаг, чтобы поспевать за Чанбином.       — Почему ты так стараешься отталкивать заботу?       — Я не тот, о ком ты должен заботиться. И я сам о себе могу позаботиться.       — Поэтому у тебя дома воняет заплесневелым раменом, и матрас с мусорки: потому что ты о себе заботишься. Хён, принимать чужую заботу — в этом нет ничего стыдного.       Чанбин посмотрел на него так, будто собирался ударить, даже рукой дёрнул.       — Зато полно обязанностей, — отвернулся, сжав челюсть, чтобы сдержать порыв каких-то злых слов. — Забота за заботу или как там у вас по долгу совести.       — Никто не обязан менять заботу на что-то. Это не товар в магазине.       — Поверь мне: всё в этом мире — товар в магазине.       — Я докажу тебе, что это не так, — последняя надежда удостоиться хотя бы крошки, отколовшейся от упорного равнодушия.       — Хочешь поспорить? Я не против, — Чанбин останавливается и рассматривает его насмешливо, на губах — трещина ухмылки. — В случае моего выигрыша ты делаешь всё, что я захочу.       Феликс сглотнул, заметив каким плотоядным взглядом его охватили.       — Хорошо, — спокойно отзывается он, усилием воли обрезая ленту замызганных грязью воспоминаний. — С моей стороны те же условия.       Чанбин снова ухмыляется одной стороной рта.       — Я сплю на полу, — говорит сразу и разворачивается.       Бабушка открыла дверь и вопреки ожиданию не стала ругаться или зло смотреть на Чанбина: улыбнулась ему по-доброму, как улыбнулась бы мать своему трудному, но любимому подростку, никак не прокомментировала, только спросила нужна ли сменная одежда. Чанбин, естественно, отказался. С его лица всё время не сходило ироничное выражение, читаемое как «долбанутая семейка», и он постоянно закатывал глаза.       А жалко, что хён не принял сменной одежды — Феликс был бы не против увидеть его в чём-то своём. Зажмурился, поймав себя на этой мысли: сколько же боли и унижения должно выпасть на его долю, чтобы вытеснило из головы такие желания? Существует ли хоть что-то в этом мире, способное размагнитить связь между ним и хёном?       Чанбин сразу занял матрас, положенный на полу, а Феликсу спать не хотелось. Хотелось запомнить хёна здесь в мельчайших деталях: открытого, без камуфляжа потёртой чёрной кожанки — в одной тёмной обтягивающей майке и домашних штанах, которые всё-таки всучила ему бабушка.       — Мне тебе глаза выколоть? — одеяло взметнулось вверх следом за тем, как резко вскочил Чанбин, заметивший, что он смотрит.       — Прости, — Феликс опустил взгляд. — Просто спать не хочется.       — Иди тогда вздрочни, — одеяло упало обратно. — Только чтоб я не узнал.       Феликс пересаживается со стула на край кровати. Чтобы не мешать хёну, выключает свет и забирается под одеяло с головой, взяв с собой телефон.       — Мне. Мешает, — Чанбин опять не доволен.       Феликс сбавляет яркость, поставив на минимум, но спустя минуту Чанбин срывает с него одеяло.       — Ложись спать, ты меня раздражаешь.       — Хорошо, — Феликс вздыхает.       Он уходит на кухню, к шкафчику с лекарствами, но не находит там нужного. Очень невовремя.       Феликс закусывает губу, представляя, как разозлится Чанбин, если он вернётся в комнату и не ляжет. Но засыпать перед ним без помощи лекарств ещё хуже.       Он запирается в ванной комнате, не включая свет, и садится на пол под вешалкой с полотенцами. В голове — голос бабушки, ругающей, что сидит на холодном. Но когда вокруг тебя сплошные тени, всегда холодно, где бы ты не сидел.       Его тело должно переносить любой холод, глаза должны видеть в любой темноте, и даже если он сам не верит, что справится и выдержит весь страх, боль, скуку и ненависть человеческих теней, он должен делать то, что считает нужным и важным. Ради людей, ради того света, что есть в каждом.       Возможно, глупо, наивно и безрассудно, но противится этой тяге никак не может.       Особенно если это Чанбин-хён. Как бы не ныли гордость, самолюбие и здравый смысл, сердце ноет гораздо сильней. Сколько бы Феликс не разбивался о серый бетон безразличия, презрения и пренебрежительного отношения, он всё ещё верил, что за этим камнем — доброе чувствующее сердце. Он всё ещё надеется, что сможет поделиться с Чанбином солнечным светом, всё ещё верит, что ему это надо. Да, придётся через многое пройти, чтобы показать, что в свете нет ничего плохого, что это сила, а не слабость, что делиться светом — это благородство, а не слабоумие.       Он уже зашёл слишком далеко и слишком многим пожертвовал.       Схватившись за полотенце, висящее над головой, Феликс поднялся на ноги.       Солнце в конце концов всегда догоняет тень, и он сможет. Догонит всех, осветит путь и согреет.

***

      Феликс вернулся в комнату, но не в кровать. Даже если он старался не шуметь, его неспящее существование раздражало неимоверно. Чанбин стал следить за ним сквозь прикрытые ресницы: парень забрался с ногами на подоконник, прижался щекой к стеклу и вытаращился в окно.       — Ты что, блять, удумал? Собираешься перерезать мне горло, дождавшись, когда я усну? Феликс оборачивается, сжимает ладонями колени и улыбается виновато.       — Нет, я просто не буду спать.       — Почему? Ты сам меня пригласил к себе домой и боишься засыпать, когда я рядом? — он всё ещё не мог смириться с тем, что этот ребёнок так искренне желает, чтоб его светлый уютный мир изгадило присутствие такой мрази, каким ощущал себя Чанбин.       — Я не из-за тебя, — виноватая улыбка становится шире. — Просто… таблетки закончились, я не могу без них уснуть.       — Что ещё за таблетки?       Вот тебе и сильная воля: малыш не справляется, его организм лагает, пусть внешне кажется, что на нём можно воду возить.       — Снотворное, — Феликс опустил голову, а ладони на коленях напряглись.       — Ты не можешь спать без снотворного?       — Могу, но тогда мне снятся кошмары.       Чанбин фыркает:       — Переведись в другую школу, иначе до конца учёбы угробишь своё здоровье и об институте останется только мечтать.       — Это не из-за школы.       — А что тогда?       — Родители, — совсем тихо и уже тогда, когда не ожидал услышать ответ.       Чанбин собирался лечь обратно, но замер. Феликс посмотрел на него, опустив голову на колени, боясь поднять взгляд полностью.       — Можно я тебе расскажу?       — Валяй, — Чанбин падает спиной на матрас, чувствуя пружинистое эхо под собой. — Мне вообще по хуй.       Может, выболтается и захочет уснуть.       — Папа ушёл от семьи, а у мамы не получилось справиться с этим, — Феликс начал говорить, отвернувшись к окну. — Я не смог помочь ей. Она стала очень много пить. Очень. А потом срывалась на мне.       Чанбин подумал, что корейский Феликса сильно улучшился с тех пор, как он в последний раз слышал от него много слов: всё так чисто и понятно, пусть иногда слова соединены странно.       — Она бросила работу, денег не было, а в Сиднее жизнь дорогая. Я помогал подрабатывать, но она все мои деньги тратила на алкоголь. А потом стала требовать от меня больше… Она отвела в публичный дом, — Феликс вцепился в длинные рукава кофты, натягивая их до костяшек ладоней.       Чанбин фыркнул. Оказывается, не только он один додумался, что смазливость этого парниши будет интересна сутенёрам.       — Я сбежал оттуда, но когда вернулся — мне не были рады. Соседка вызвала полицию из-за шума, и маму лишили родительских прав, а отец от меня отказался. Из родственников у меня была только бабушка.       Феликс замолчал, вжавшись щекой в окно и зажмурившись. Затем обнял колени и спрятал в них лицо, став ещё меньше, совсем карманным.       Чанбин не собирался комментировать или жалеть его. Но эта история очень сильно напомнила ему ещё одну.       — Ненавидишь их за это?       — Должен, — прошептал Феликс. — Но не могу. Они ведь любили меня. И могли делиться этой любовью, до того как разрушили себя и свои жизни…       Чанбин не понял при чём тут любовь до. Поступки в прошлом не отменяют поступков в настоящем, иначе все преступления оправдывались бы россказнями о том, какой человек был в детстве лапочка.       — Мои родители меня бросили, — Чанбин нарушил молчание. — Покончили жизнь самоубийством, потому что не могли расплатиться по счетам. А я остался жить и весь долг перешёл мне. Мне было шесть. Ненавижу их за это. Думаю, они также ненавидели меня.       — Нет, они тебя любили.       Чанбин даже не удивился, услышав это возражение. Удивительно как упав несколько раз из-за родительского предательства, этот ребёнок не разбил своих розовых очков.       — По-твоему, родительская любовь — это повесить на ребёнка долг в сумму, которую он не выплатит даже если будет работать всю свою жизнь без перерыва?       — Они не убили тебя вместе с собой.       Чанбин закатил глаза, фыркнув.       — Если б любили — убили бы, а не превращали мою жизнь в долговой ад.       — Это ты можешь не ценить свою жизнь, а когда любишь — жизнь любимого человека дороже своей. Твоя жизнь была для них ценная, они не смогли отнять её.       — Зачем тогда давали?       — В надежде, что у тебя будет лучшая жизнь. Что ты будешь счастливым.       — Они просто придумали ещё один способ заработка денег.       — Они могли думать, что ребёнка не заставят платить.       — Ребёнок вырос.       — Любовь бывает глупой, — говорит Феликс спустя время. — Они хотели как лучше.       — В твоём идеальном мире — может быть. В реальном мире любви просто нет.       — Тогда что есть?       — Страх одиночества. Удобный способ манипулирования. Возможность перекинуть все свои проблемы на другого.       Феликс вздыхает.       — Всю жизнь ненавидеть — это больно. Ненависть разрушает. И делает одиноким.       — То, что ты называешь любовью, делает то же самое.       — Я не дам тебе быть одиноким, — наконец выдаёт Феликс спустя очередное молчание. — Даже если меня ты тоже ненавидишь.       — Выплати тогда за меня долг, — фыркает Чанбин. — А не сможешь — не лезь тогда в мою жизнь. Мне нужны только деньги.       Феликс хмурится, явно обдумывая что-то, и опять теребит рукава, которые наверняка останутся вытянутыми после таких издевательств.       — Томоэ-сан говорил, сколько я буду получать, если останусь работать у него. За год это будет огромная сумма, а за несколько лет…       — Не мели чепухи, — Чанбин перебивает этот великодушный мазохистский полёт шариков за ролики. — Мне не нужны чужие подачки.       Феликс посмотрел на него убито и опять опустил подбородок на колени, глядя себе на ступни в мягких тёплых носочках. Даже если родители его бросили, у него оставалась бабушка, которая обеспечит его, оденет и обует, подарит дурацкие махровые носочки: ему не понять какого это — с раннего возраста вкалывать, чтобы от тебя отвязались те, кто требует с тебя чужой долг, да ещё заодно пытаться прокормить самого себя.       Феликс сжал губы, крепче обняв себя за колени. Глубоко задумался, и взгляд стал отсутствующим.       Загрузил, блин, малыша: показал насколько безвыходным и унылым может быть окружающий мир — как сужающаяся с каждым днём коробка без окон и дверей. Или как однокомнатная хата с заплесневевшим раменом, не ремонтированная с даты постройки в прошлой половине века, с плесенью на протекающем потолке, заржавевшими не исправными трубами и потрескавшейся штукатуркой. А Феликс живёт в мире уютном, частном, тоже старом, но хотя бы с ремонтом: удобная мебель, подогрев, красивые обои, приятные мелочи для души, фигурки игровых персонажей, плакаты на стенах. Ему здесь комфортно, он и не знает, как дорого всё это стоит.       — Расслабься, всё не так плохо, — выдаёт Чанбин, устав наблюдать эту расстроенную потерянность на лице вечно улыбающегося ребёнка. — Я привык зарабатывать себе на жизнь, и когда-нибудь всё выплачу. Не в ближайшие три года, но через пять, десять лет точно.       Феликс нахмурился, видимо, догадываясь, что он врёт.       — Правда, — Чанбин растянул уголки губ, надеясь, что сойдёт за улыбку. — Не загружайся, я справлюсь. Просто нужно было пожаловаться на жизнь. Кроме тебя то некому.       Феликс действительно был вообще первым человеком в его жизни, кому он рассказал так много о себе.       Он не должен был. И вообще зачем: бессмысленный обмен личного на личное?       — Может, сыграем? — Чанбин кивнул в сторону приставки, не зная, что ещё предложить, чтобы вытянуть ребёнка из раздумий о жестоком мире.       — Да! — Феликс тут же слетел с подоконника и включил свет настенной лампы.       Как же легко его отвлечь и воодушевить.       Феликс хотел заставить его выбрать игру, но он все эти диски видел первый раз в жизни, поэтому пожал плечами, и они стали играть в какие-то гонки. Чанбин слишком много лажал: потому что геймпад чересчур сложный в управлении, всё слишком быстро, и вообще несправедливо, поскольку у соперника больше опыта.       Но Феликсу нравилось, Феликс смеялся и казалось бы позабыл обо всём, а только этого и добивался Чанбин.       Когда на часах перевалило за пол четвёртого утра, он вышел в туалет, а вернувшись, нашёл Феликса сидящим перед горящим экраном, откинувшись на кровать, и свесившим голову — сопел, выронив из рук геймпад.       Чанбин опустился рядом на колени и посмотрел на это мягкое нежное лицо, непосредственное из-за торчащих в разные стороны волнистых волос.       Если б он позволил, Феликс действительно пошёл бы продавать себя, только чтобы помочь ему побыстрей накопить денег. Возможно, Чанбин никогда не поймёт почему вообще он это предложил. Насколько нужно любить окружающих людей, чтобы так безрассудно жертвовать собой? Люди так не могут. Только ангелы. Если они вообще существуют.       Глядя на ореол отблеска рыжеватых волос, Чанбин подумал, что, может, существуют. И у ангелов есть веснушки: одна, две, больше двадцати — целая галактика на щеках.       Он вздохнул и выключил горящий экран, а затем осторожно, насколько мог аккуратно, приподнял маленькое лёгонькое тело и опустил на кровать. Накрыл сверху утащенным с кресла пледом.       Может, ангелы действительно существуют на земле, чтобы делать человеческую жизнь проще и светлей. Но Чанбин не просил помощи и уж точно не хотел взваливать на чужие хрупкие плечи свои проблемы.       Зато очень хотел разделить груз проблем, что уже отягчал эти тонкие плечи.       Феликс что-то пробормотал и заворочался. Стал шумно дышать ртом. Кошмары?       Чанбин дотронулся до его руки, не зная что и зачем. Может, стоит разбудить? Но Феликс вдруг затих, пальчики дрогнули и опустились на его ладонь, взяв крепко. Дыхание выровнялось, и он вдруг улыбнулся во сне.       Стать причиной его улыбки так легко.