Мальчики не плачут

      Минхо, стоявший на входе в класс, манит пальцем, и Феликс спешит на ленивый зов, потому что издалека видит, как серьёзны его глаза. Чонин порывается следом, потому что, как Феликс не старался разубедить его, но тот продолжал не доверять «свихнувшемуся кошатнику».       Минхо сообщает будничным тоном, расслабленно засунув руки в карманы брюк:       — Там на лестничной площадке Чанбин избивает Чана.       Чонин срывается с места первым, и Феликс бежит за ним, оставляя Минхо нервозно улыбаться под натиском кривого строя шумящих младшеклассниц.       Дыхание от бега сбивается и замирает, когда они с Чонином, распихивая всех столпившихся, вылетают на лестничную клетку, в тот самый момент, когда крепко сжатый кулак Чанбина попадает ровно в висок Чана, голова того дёргается в сторону, и парень валится на пол, чудом попадая в руки успевшему подбежать и подхватить Чонину.       — Ты убил его! — вскрикивает тот, замечая, что глаза Чана закрыты, и он потерял сознание.       — Просто вырубил, — процеживает Чанбин, опуская руки, но не разжимая кулаков.       Его горящий углями взгляд шарит по мигом притихшей толпе учеников, попадает на Феликса, и тот сглатывает, ожидая очередных едких слов: сегодня они расстались на не шибко приятной ноте — хён привёз его в школу и кто-то из учителей, встретивших их по дороге, наказал Феликсу держаться подальше от «оборванца без мозгов и будущего», и Чанбин, услышав это, вновь откатил своё поведение до нулевой версии — игнора, и весь день делал вид, что Феликса не существует, а на чрезмерные попытки обратить на себя внимания сыпал самыми грязными ругательствами. Феликс с трудом удерживает взгляд на искрах углей в глубине глаз хёна, которые вдруг потухают одна за другой, хотя Феликс привык быть катализатором их возгорания и терпеть последствия обрушивающегося на него пожара.       — Идите в класс, перемена скоро закончится, — Чанбин отворачивается от него и двигается к сидящему на полу Чонину, в объятьях которого полулежит свесивший голову на грудь Чан.       — А если у него сотрясение?!       — Не вопи, — морщится Чанбин. — Я отнесу его в медпункт.       — Ему нельзя двигаться! — Чонин одной рукой нащупывает пульс на запястье Чана. — Вызови скорую, быстрей!       — Ты как со мной разговариваешь, мелочь? — не выдерживает Чанбин.       — Как ты того заслуживаешь!       Феликс, до сих пор пытающийся понять в какую альтернативную вселенную его занесло, замечает, как мрачнеет Чанбин и как вновь загораются его глаза, и, отлипнув от порога, становится между этими двумя.       — Я позову медсестру, она вызовет скорую.       Чанбин прикрывает на пару секунд веки, разжимает кулаки и выходит с лестничной клетки в коридор, ни на кого больше не обращая внимания. Феликс бегом спускается вниз по лестнице, чтобы быстрей добраться до медицинского кабинета.

***

      Нервозность Чонина на протяжении всего учебного дня выстреливала иглами и колола как его самого, так и окружающих.       Феликс знал, что, если предложит, вместо игл на этот раз получит клинком раздражения, но всё равно сказал:       — Давай сходим узнаем, в какую больницу его забрали. Заодно узнаем, насколько всё серьёзно.       — Мне не важно, как себя чувствует эта мразь, — шипит Чонин, который без дополнительных объяснений понял, о ком речь. — Было бы лучше, если б Чанбин убил его.       И срывается с места, не оглядываясь, а Феликс остаётся думать почему так.       Почему хорошие человеческие взаимоотношения столь хрупки и горят лучше, чем бумага, а всё плохое между людьми прочнее оружейной стали?       Но всё хорошее не способно сгореть дотла, оно не тленно по своей сущности. И Чонин сам помогал донести Бан Чана до медпункта, переживал за него, несмотря на всё плохое, что Чан успел ему сделать. Значит то доброе и человеческое, что было между ними, не разрушено до конца: наверняка остался фундамент, который настолько крепок, что может выдержать стены новостроек.       Пока ехал в автобусе до больницы, решил, что сейчас самое время поработать риелтором и заинтересовать потенциальных клиентов в постройке нового дома, более прочного и возведённого с учётом всех предыдущих ошибок, с большей самоотдачей и любовью.       Если только он сможет смотреть на Чана, не вспоминая всего, что тот натворил.       Улыбчивая медсестра пригласила в палату, словно к другу на чай, и Феликс зашёл с чуть меньшей тревожностью, чем если бы обстановка была более официальной.       Лицо Чана бледнее обычного, и он сливается со школьной белой рубашкой, медицинскими пластырями на лице и окружением накрахмаленного белья строго заправленной больничной койки — словно упал в то самое снежное покрытие земли, что Феликс увидел, впервые прилетев в Корею.       Он думал, что Чан спит, так кукольно бездвижно он лежал, но на шумное открывание красно-синего пакетика с конфетами, раздобытого со дна рюкзака, отреагировал дрогнувшими бровями и глянул раздражённо, не открывая полностью глаз.       — Будешь? — Феликс протянул ему открытую упаковку.       — Нет, спасибо, они наверняка просроченные, — фыркает Чан и закрывает глаза, но тут же распахивает обратно. — Погоди, это что, австралийские?! — он вырывает упаковку из рук. — О, Фентейлс, я так давно их не ел! Ты где покупал?       — Привёз из дому.       — Я так давно не был в Австралии, — чуть ли не провывает Чан и зажмуривается от удовольствия. — Боже, вкус детства.       Видя это по-детски счастливое искреннее наслаждение, Феликс невольно улыбнулся.       — Я так скучаю по веджимайту, — продолжил Чан, набивая щёки и говоря, не переставая жевать. — Баррамунди, чико роллы…       — Пицца с морепродуктами, — подхватил Феликс, понимающе кивая.       — Она и в Корее есть, — Чан положил фантики обратно в упаковку с конфетами.       — Но в Сиднее она особенная.       — Ты жил в Сиднее? — Чан заинтересовано глянул на него, совершенно позабыв про то, с кем говорит.       Оказалось, что они жили почти что рядом, в одном районе. И в начальную школу ходили одну и ту же.       — Помнишь Миссис Рэд? — Чан воскрес из снежной спячки, разгорячился, и даже щекам вернулся нормальный вид. — Ну, ту, которая всех нас морковками называла.       — Я помню, как мы сбегали с её уроков всем классом и сидели у школьных психологов пили горячий шоколад, — фыркает Феликс.       — Я только в средней школе сообразил, что морковки — это не ласковое прозвище, это её самый нелюбимый овощ, — хмыкнул Чан. — Ну зато мы ей потом машину раскрасили баллончиками в морковный, отомстили сразу за всё.       — А мы колёса проткнули.       — А, ты из тех самых героев школы! — хохотнул Чан. — Вы потом на дерево забрались и сидели там, пока миссис Рэд не ушла звонить в полицию.       — Мы там сидели до тех пор, пока бригаду пожарных не вызвали, чтобы дерево спилить, — сквозь смех, забывшись, рассказал Феликс.       Чана понесло дальше течением воспоминаний и вскоре он совсем забыл, с кем сейчас говорит: хватал за руки, восторженно делясь впечатлениями, хлопал по плечу, одобряя, и клал ладонь на колено, задавая всё новые и новые вопросы.       — Я рад, что у нас так много общего.       После этих слов с лица Чана смыло ностальгию. Его рука съехала с плеча Феликса, и он посмотрел сначала сконфуженно, затем раздражённо.       — Ты что вообще тут делаешь? — в его лице проявились знакомые волчьи черты. — В святого играешь?       — Я хотел узнать, как ты.       — Лучше сразу скажи, что тебе от меня надо. Это ты меня отнёс к медсестре?       — Нет, Чонин.       Лицо Чана осталось безразличной разгневанной маской, но в глазах что-то дрогнуло.       — Чон-ин? — еле слышно пробормотал он, будто пытался вспомнить кого так зовут или впервые услышал эти слоги в таком сочетании.       — Он волнуется о тебе.       — Какое мне дело, что он там…       — Он дорог тебе, как и ты ему.       Чан сжал одеяло, захрустевшее в его кулаках.       — Да ты хоть понимаешь, о чём говоришь?! — он резко скинул с себя одеяло. — О ком и кому? Ты ни черта не знаешь ни обо мне, ни о нём!       — Да, это так: я знаю мало, — Феликс спокойно принял волновой удар гнева, хотя Чан окаменел в напряжении, и по вздувшимся венам на напряжённой шее можно понять, что он на грани и находиться рядом с ним опасно, всё равно что дразнить дикого хищного зверя, на которого напоролся в лесу. — Но я уверен, что вы нуждаетесь друг в друге и будете счастливы, если сумеете простить друг друга.       — Такое не прощают, — Чан откинулся на подушку, поставленную у спинки кровати, и направил взгляд к боковой стене. Выглядел всё ещё злым, но больше не заинтересованным в растерзании взбесившей его жертвы.       — Изнасилование по пьяни?       Чан стиснул зубы, нахмурившись, как от боли.       — Когда ты успел такие слова выучить, — прозвучало хмуро. — Это он тебе рассказал?       Чан опустил взгляд на свои судорожно сжимающиеся и разжимающиеся ладони.       — Нет, но это очевидно: ты повторяешь одно и то же, но на других людях.       — Если и с тобой что-то было, то наверняка инициатором был Уджин, — буркнул Чан и, повернувшись на бок, спиной к Феликсу, укрылся одеялом.       — Нет, ты поступаешь вполне осознанно. Как сам хочешь. Ты наказываешь себя, раз за разом переживая одни и те же сожаления. Однажды ты достигнешь предела и перестанешь вообще их испытывать.       — И что, предлагаешь поднять лапки кверху и пойти унижаться, просить прощения? — фыркнул Чан, так и не повернувшись лицом к нему. - Устроить бессмысленный фарс?       — Нет, сначала прекратить ломать его жизнь и косвенно причинять боль, доставая тех, кто ему дорог.       — И что это изменит? Он не простит меня.       — Я бы тоже не простил. И не прощаю за всё, что ты сделал. Но есть что-то ещё. Он тоже виноват перед тобой.       — Ни в чём он не виноват, — Чан укрывается с головой. — Свали отсюда. И хватит развлекаться, строя из себя добродетеля, ты не имеешь права лезть в чужую жизнь.       — Ты не видишь смысла пытаться исправить своё поведение, но он есть. Подумай, даже если в конце концов вы отдалитесь друг от друга, не сумев вернуть дружбу: лучше будет разойтись с грузом обид и ненависти на плечах и тащить на себе этот груз всю жизнь или же объясниться друг с другом и разойтись мирно?       Чан ничего не ответил, даже не шевельнулся, но остановил, когда Феликс уже схватился за ручку двери, уходя:       — Оставь, пожалуйста, конфеты.       Феликс улыбается и кладёт пакет на тумбочку.       — У меня дома есть ещё веджимайт. Если хочешь, заходи, когда выпишут.

***

      Выслушав очередные нотации от матери за прогулянные уроки и неявку к репетиторам - вопиющее последствие драки, Чан отключил телефон. От его вибраций, прорывающих и без того неполную тишину, гудела и так звенящая от боли голова.       Лежать на одном месте надоело, стерильность больничной палаты уже будто под кожу пробралась, от всех оттенков белого и синего болели глаза, а маленькая коробка комнаты давила на голову, не выпуская боль за свои пределы и загоняя обратно пытающиеся сбежать мысли.       Ему существовать тут ещё три грёбанных дня, с чем Чан был категорически не согласен. Его тут держат для проформы: с совсем небольшим сотрясением мозга не обязательно находиться под круглосуточным присмотром врачей, он отделался одной лёгкой головной болью, от которой даже не тошнит и двигаться он может без проблем - без каких-либо приключений добрался до кабинета главного врача, поулыбался там, разболтал и развеселил уставшую замученную женщину, остался довольным общением и результатом — полученной выпиской, целым пакетом лекарств и талонами на осмотры через неделю.       По ступенькам больницы хотел сбежать, но побоялся вместо пробежки слететь с лестницы рыбкой прямо в асфальт: голова слегка закружилась при резком движении. Пришлось спускаться, как приличный скучный человек.       Поискав по карманам, не нашёл карточек и хоть какой-нибудь мелочёвки — всё осталось в школьной сумке. Телефон включать не хотелось (опять будут домогаться разные люди), поэтому плюнул и выбрал дорогу, ведущую на набережную. Но на набережной — раздражающие цветные огни вывесок, подсветок и фонарей, расплывающиеся усмешками радуг, прогоняющие вниз, на пляж.       Издевающийся свет остался за спиной, вокруг сгустился сумрак, обволок свежей морской прохладой, и голова сразу стала легче. Осторожно опустился на холодный влажный песок, но ветер постоянно выметал нужные мысли, а погоня за ними не согревала, и Чан быстро замёрз.       Поднялся и пошёл против ветра, на зло ему, и думать стало легче.       Чёртов новенький, завалившись к нему в палату (вообще единственный из всех, кто соизволил потратить время не на звонки, а прийти и лично убедиться, жив ли), спутал всё. До него голова не так сильно болела, а теперь пухнет от мыслей, которые трут, натирают и давят на старые мозоли.       Он ещё какое-то время пытался избегать конкретных слов и образов, но не думать о Крошке Хлебушке, милой Зефиринке, Сладкой Булочке, всё равно что ребёнку-сладкоежке игнорировать стоящий прямо перед ним на столе торт. Чан именно так себя и чувствовал — зависимым ревнивым ребёнком. Чонин слишком дорогое великолепное и незаменимое удовольствие, чтобы делиться с кем-то: только один Чан может чувствовать его нежный вкус, ощущать, как тот сладко тает на губах и под ними, получать выброс эндорфинов только потому, что этот сладкий мальчик рядом, что он улыбается сахарно и смеётся звонким карамельно-блестящим смехом.       Смехом, который Чан уже так давно не слышал, если только в обрывках воспоминаний, с каждым днём становящихся всё больше похожими на призрачное эхо.       Именно потому, что не мог и не может заполучить Чонина, в его жизни и стало так много агрессии, импульсивности и раздражительности — именно такие симптомы характеризуют синдром отмены.       А может он просто оправдывает свою ненормальную эгоистичную ревнивость. Ведь эти чувства были всегда, с той самой секунды, когда впервые ощутил на своих губах нежность карамельного поцелуя: настойчивого и претенциозно резкого, потому что из-за угла, внезапно и прилипчиво, но в то же время так сладко, безыскусно и наивно — сумасшедший контраст. И настоящее потрясение, когда в коротком перерыве понял, что с ним это сделал парень — такой же подросток, может даже помладше, и вместо того, чтобы объяснить, извиниться, испугаться, просто улыбнулся виновато-смущённо, облизнул губы и растворился в темноте клуба, как молоко в горячем горьком шоколаде, оставляя после себя лишь шлейф сливочно-карамельного послевкусия. Тогда Чан в первый раз понял, что досада на вкус как сливки. И потом, когда уже и не надеялся встретить вновь, узнал вдруг, что молочный шоколадно-карамельный коктейль — синоним коктейля недоумения, раздражения и злости, смешанных с желанием понять, подружиться, обладать и отдавать за это всё, что есть. Казалось бы, всё просто, как поделиться батончиком кит-кат: тебе и мне, хватит на двоих. Но нет, Чонин никогда не давался так просто — он завлекал, заманивал, умилял гиперсмущением и в последний миг всегда убегал. Он был десертом сложней и элитней, чем батончик с полок супермаркета, его не переломить и не забрать с собой половину, потому что…       Потому что, как ушат холодной воды осознания, смывающей приторное послевкусие оправданий: Чонин — не конфета. Он человек. Пусть обычно смахивающий больше на пятиклассника, а не на шестнадцати-семнадцатилетнего подростка — неуклюжий, вечно проливающий на себя молоко из пакетика, дурашливый, с громким безудержным смехом на абсолютно любую смешную или не очень шутку, с детским наивным взглядом на мир, но — настоящий, не игрушечный, не созданный на сказочной кондитерской фабрике.       И не мираж, хотя, казалось бы, самый нежный, самый красивый и желанный пряничный человечек стоит сейчас прямо перед ним.       Стоит, замерев испуганно — обшарпанные мыски кроссовок в песке, затаившееся дыхание, подрагивающие кончики пальцев на ладонях, спутанная-перепутанная неразбериха на голове — и бесконечный блестящий испуг в глазах.       — Йени, — срывается с губ неожиданным шёпотом, тает на губах мягкой карамелью.       Чонин вздрагивает и пятится, не отрывая от Чана напряжённого взгляда: вот-вот рассыплется на сахарные крошки, растает слезами испуга.       — Подожди. Я не трону, обещаю, — Чан протягивает к нему руку, не чтобы дотронуться вопреки словам, чтобы схватиться за надежду.       Но заслуженно получает лишь волну песочных крошек, поднятую спешащими прочь ногами.       Бросается следом, и мир вокруг качается, перекашивается, взрывается искрами далёких расплывающихся огней и даёт пощёчину удара о жёсткую поверхность песка. Чан хватается за рвущуюся на части голову и катается по песку, размазывая себя по песчинкам, надеясь остаться здесь навсегда и быть смытым новым приливом.       Чонин боится его, не так по-детски нелепо, как боялся переходить двухполосную дорогу там, где нет светофора, — нет, а так, будто Чан оживший ночной кошмар. Даже не будто. Чан и есть тревожное пугающее явление, нарушающее счастье безмятежных конфетных сновидений, мешающее спокойно засыпать, становящееся воспоминанием, не дающим продолжать жить спокойно. Он — тень, преследующая Чонина по пятам, только не та беспомощная, зависимая от солнца, а реальный силуэт, очертания жадности, эгоизма и бездушия.       Ни что не сможет сделать его другим, вернув человеческую форму. Никакие установки, инсайты и новые принципы не сотрут прошлого. Но себя стереть можно всегда: из жизни другого человека точно.       Да, он сделает, как сказал Феликс: добьётся если не прощения, то хотя бы понимания, что он, Чан, искренне сожалеет, затем сделает всё, чтобы вернуть Чонину прежнюю жизнь, чтобы комфорт окружающей обстановки позволил ему вновь стать конфетным мальчиком: милым, добрым, дружелюбным, чутким, любящим окружающий мир. Чтобы он больше не боялся быть самим собой, чтобы, как и раньше, мог легко делиться собой с другими, как Феликс щедро делиться со всеми своим солнечным светом.       Даже если голова теперь никогда не пройдёт, он будет переносить эту боль достойно и превращать её в пользу другим людям.

***

      Феликс замер на краю ступенек наружной лестницы главного входа в больницу: путь перегораживала мрачная тень, совершенно лишняя на светлом камне ступенек при прямом солнечном освещении.       Тень, что смотрит на него с присущей только ей раздражением.       Наверно, хён разозлён этой случайной встречей, ведь, как ясно по утру, он намеревался игнорировать существование Феликса.       Но Чанбин внезапно произносит что-то совсем другое:       — Только попробуй сказать, что ходил к нему.       Феликс растерянно посмотрел на Чанбина, отвёл взгляд и поднёс руку к затылку.       — Чонин был бы рад узнать, что Чан-хён не сильно пострадал. Всё в порядке, мы просто поболтали немного.       — Вы, блять, что?       — Поговорили, — Феликс нахмурился, припоминая синонимы к слову, которое, может, произнёс неправильно. — Я поделился с ним конфетами.       Но эти слова отнюдь не успокоили Чанбина, а разозлили ещё больше, до такой степени, что он взлетел по лестнице, схватил за грудки и впечатал в колонну, поддерживающую навес над главным входом. Феликс больно ударился затылком, и в глазах на миг потемнело.       — У тебя вообще с головой всё в порядке? — процедил Чанбин, прожигая злым взглядом насквозь. — С памятью проблем нет? Чан тебя насиловал, калечил и унижал. И ты что, просто пришёл посидеть, поболтать, да ещё поделиться, блять, конфетами? Ли Ёнбок, ты просто по жизни ебанутый или тебя нужно отвести к психиатру? Это поведение абсолютно неадекватно!       Феликс перестал жмуриться: боль в затылке наконец утихла.       — Это не значит, что мы с ним друзья, — он взял хёна за руки, вцепившиеся за ткань под воротником рубашки. — И никогда не будем друзьями. Я просто хочу помочь ему.       — А ты никогда не думал помогать тем, кому действительно нужна помощь? — хватка Чанбина стала слабей. — В мире полно слабых, раненных, инвалидов, обездоленных, травмированных — вот кому нужна помощь. А таким, как он, нужна только психушка или исправительная колония!       — Но, хён, любой человек может быть слабым, раненным, травмированным и обездоленным, — Феликс опустил ладони ниже, поверх манжет рубашки Чанбина, слегка задевая ладони. — У всех разные причины, что привели к хулиганствам. Да, есть те, которые просто развлекаются, от скуки, и такие люди правда плохие, но даже у них есть причины. Но Чан, Минхо, Хёнджин — не такие. Они не плохие, они травмированные. Ошибившиеся, не справившиеся. — Феликс скользнул ладонями выше, накрыв ладони Чанбина.       Тот разжал руки, выскользнув из-под его ладоней.       — Хулиганство, чёрт возьми! — он хлопнул себя по бедру.       — Public nuisance, disorderly conduct, violation of human dignity: не знаю, как сказать.       Чанбин скользнул недоумённым взглядом и окончательно притих.       — Ненормальный, — бросил напоследок и собрался уходить, повернувшись вполоборота, но остановился на пол пути, вновь посмотрел, закусив щёку изнутри, и почесал затылок. Опять повернулся, сделал шаг, но резко описал круг и, зацепившись цепким взглядом за лицо, осмотрел с ног до головы.       — Ты ходил к врачу?       Феликс наклонил голову, не совсем понимая, что имеется в виду.       — Я же говорил тебе сходить в больницу, — в голосе Чанбина опять блестит металл.       — Со мной всё в порядке, — Феликс опускает голову и прячет руки за спиной.       — Ты или врёшь, или можешь не знать о последствиях, — хён хватает за локоть и тащит обратно за раздвижные двери, в холл больницы. — Здесь есть нужный врач, я тебя запишу и прослежу, чтобы ты дошёл.       Пока Чанбин описывал девушке на ресепшене причины обращения и выяснял к врачу какой специализации следует обратиться, Феликс стоял, комкая край рубашки, вытащенной из школьных брюк. Боялся поднять голову и зажмурил глаза, поскольку на начищенном мраморном полу увидел своё покрасневшее отражение.       — Объясни, что тут такого, почему тебе стыдно заботиться о своём здоровье? — пристал Чанбин, пока тащил за руку в сторону лифта. — То есть для тебя унижаться, подставляя задницу всяким мразям и уёбкам нормально, а заботиться о себе — вот что унизительно? Чёрт, я тебя никогда не пойму. У тебя вроде как есть соображалка, но почему-то работает она не всегда.       Феликс послушно кивал, чувствуя, как от жара сконфуженности и стыда плавятся кости, и ноги, становящиеся размазнёй, начинают заплетаться.       — Мне зайти с тобой или сам справишься? — спросил Чанбин, когда они подошли к кабинету. — И не переживай, у меня есть связи в этой больнице, твоей бабушке ничего не скажут.       Феликс кивнул, чувствуя, как начинают гореть и уши, и буквально сбежал за дверь, вваливаясь в кабинет, уже не задумываясь, где будет хуже.       Он думал, что хён уйдёт, но, когда вышел, тот сидел на стуле рядом с дверью, скучающе разглядывая плакат на стене: что-то связанное с вич-инфекцией. Понимая, что Феликс ничего ему не ответит, вырвал из рук выписку с диагнозом и список лекарств.       — Всего лишь микроразрывы? И всё? — он пробежал глазами весь лист и перевернул, рассмотрев со всех сторон, удивлённо подняв брови. — Да ты везунчик.       Феликс опять, в раз сотый уже, кивнул, и чтобы не слушать дальнейшие вероятные замечания, рванул к кулеру, стоявшему в дальнем углу коридора, и жадно пил, до тех пор, пока не понял, что больше не влезет.       — Успокойся уже, — Чанбин подошёл к нему и вырвал из рук несчастный пластиковый стаканчик, измятый почти что в комок. — С тобой ничего страшного. Пошли, отвезу тебя в аптеку.       От высокой скорости, набираемой мотоциклом, закружилась голова и, чтобы избавиться от чувства тошноты, Феликс зажмурился и вжался лбом в плечо хёна, чуть ниже шеи. Прижался вплотную почти всем телом, понимая, что как только заглохнет мотор, он получит удар за действия, которые можно расценить как домогательства.       Но после остановки мотоцикла Чанбин не спешил вскакивать, сначала похлопал по ладони, лежащей на его талии, — Феликс не решился хоть как-то двигаться, даже руки разжимать, — и поинтересовался, всё ли в порядке.       Ответ тихим охрипшим голосом вряд ли прозвучал убедительно, но Чанбин не стал разбираться дальше, аккуратно снял со своей талии его руки и скрылся в дверях аптеки.       — Спасибо, — Феликс принял из его рук пакет с лекарствами. — Я верну тебе деньги.       — Не нужно: это самое малое, что могу для тебя сделать.       — Ты не должен…       — Я был одним из тех, кто калечил тебя, — перебил Чанбин, глаза которого на миг вновь вспыхнули уже привычным раздражением. — Я пытаюсь загладить вину.       Феликс кивнул, на этот раз не пряча взгляд, и улыбнулся робко.       Чанбин закатил глаза.       — Спасибо ещё раз. Я пойду, — Феликс кивнул в сторону автобусной остановки.       — Нет, я подвезу тебя до дома, мне по пути. А, чёрт, — Чанбин взглянул на наручные часы. — Английский. Я опаздываю…       — Ты ходишь на курсы по английскому?       — Ну, почти, — хмыкает Чанбин, улыбаясь многозначительно. — У меня задолженности по предмету, поэтому старосту попросили заниматься со мной дополнительно.       Упоминание старосты вновь зажгло разъедающий внутренности огонь и взволновало бушующие в крови намагниченные элементы — с новой удвоенной силой, сопротивляющейся отторжению и воспоминаниям о боли.       — Я могу заниматься с тобой, я — носитель языка, — предлагает, почти не думая.       Чанбин смотрит на него насмешливо, как в тот раз, когда он ворвался в класс, нарушая ход арт-хаусной пьесы.       — Видишь ли, мы не только английским занимаемся. И вообще, на будущее: я больше не считаю тебя мерзким, это так. Но и видеть рядом с собой не хочу. Я обещаю, что никто тебя больше не тронет, но взамен, будь добр, избавь меня от своего общества.       Феликс кивнул, вновь роняя потяжелевший взгляд: больше нет сил поднять его, даже взглянуть на прощанье.       — Я всё-таки доеду сам, — бормочет и не слушая возражений, а скорее боясь их не услышать, шатнулся в сторону остановки.       Всё в порядке, всё и не должно быть по-другому: хёна не интересуют парни и вряд ли что-то способно изменить то, что заложено природой и предопределено. Но просто взять и проглотить обиду на несправедливость вселенной не получается, она застревает в горле, душа вкусом солёной горечи. Особенно когда казалось, что получается наладить хорошие отношения — даже если просто дружеские.       Чтобы избавиться от желания утопиться в болоте самоуничижения, мрачных мыслей и не запутаться в гниющих водорослях ревности, набирает номер Чонина: надо узнать, как он, а заодно случайно сообщить, что Чан не сильно пострадал и быстро выздоровеет.