Мальчики не плачут

      — Тебе ещё не надоело доставать новенького? — будничным тоном поинтересовался Минхо, догоняя Чана, спускающегося вниз по лестнице.       — А ему ещё не надоело тусить со сбродом? — буркает Чан, не глядя на него.       — По-моему, этот малыш тебе не по зубам. Хватит уже впустую тратить время.       — Я всё время трачу впустую, какая разница на что.       — Ну, можно тратить время с большей пользой, чем потакать ревности и отправаживать от Чонина всех его друзей, — Минхо невинно похлопал ресницами, встретив раздражённый взгляд Чана. — Какой смысл вообще это делать: они же просто его друзья, они вне конкуренции. Или ты хочешь заставить Чонина ненавидеть тебя?       — Слушай-ка, — Чан спустился на ступеньку ниже и встал перед Минхо, перегородив путь и глядя по-волчьи исподлобья. — Не суди по себе: все вокруг не латентные геи, которые травят других, потому что боятся, что иначе затравят их.       — Ты о чём? — Минхо поднял брови, маскируя удивлением настороженность.       — Ты знаешь. Я не лез в твою личную жизнь и не учил, что правильно, а что нет. А ты не лезь в мою. Я сам разберусь.       — Но ты же делаешь только хуже, — Минхо перестал расслабленно улыбаться: по спине поползли липкие мурашки, а мысли ушли далеко от обсуждаемой темы.       — Может, я и хочу, чтобы стало хуже, — Чан поворачивается спиной, доходит до конца пролёта и останавливается, встретив на пути Со Чанбина.       — Это ты вчера затащил Феликса на заброшку? — тот не дал Чану пройти мимо.       — Ну да, — Чан пожимает плечами. — Мы неплохо так с ним развлеклись.       По прищуренным глазам Чанбина и по тени, набежавшей на его лицо, Минхо предугадал, что кто-то сейчас получит по заслугам.       Интересно, когда Феликс успел выдрессировать этого бродячего вечно голодного нелюдимого псину? Умение новенького притягивать к себе всех покалеченных жизнью начинает пугать.       Чан набросился на Чанбина с ответными кулаками, промахнулся, и Минхо поспешил в коридор по направлению к кабинету второго класса старшей школы.       Хотел, чтобы Феликс полюбовался на драку за него, но получилось что-то интересней: Минхо совсем не ожидал, что Чонин, впившийся в него взглядом недоверчивого шипящего зверька (взглядом, явно неосознанно скопированным с волчьего прищура Чана, только более милым и скорее лисьим, чем волчьим), со всех ног помчится к Чану. И вряд ли чтобы добить, если Чанбин вдруг не преуспеет.       Впрочем, не удивительно: Феликс интересуется дрессировкой покалеченных озлобленных зверушек, а тусуется с такими же, как он, долбанутыми мягкосердечными детишками. Дурак дурака, как говорится…       Девочки из этого класса окружили Минхо, заставляя нервничать из-за сомкнувшегося и прижавшего к стене людского круга. Можно было бы провести пару занимательных минут, забавляясь ненапряжным флиртом с симпатичными девчонками в коротких юбочках — просто как игра, не более, но сейчас было совсем не до этого.       Больше хотелось забраться в самый безлюдный уголок, куда-нибудь в тень, и обдумать слова Чана, попавшие почти в яблочко, затронувшие самые глубокие раны, что вновь начали кровоточить. Минхо старался не вспоминать, но вот опять думает о том, что он гораздо хуже, чем пытается выглядеть в своих собственных глазах.       <flashback>       — Минхо, как дела в школе?       И снова — деревянное тело, способное только на стойку «смирно», снова затёкшая шея, мешающая поднять голову, поэтому видно только руку женщины, задавшей вопрос: агат, обсидиан, благородный опал украшают перстни, надетые на тонкие паучьи пальцы с длинными острыми идеальными ногтями.       — Хорошо, мама.       — Это не ответ.       Минхо сглотнул, ощущая, как страх и стыд невыносимо давят, пригибая тело к земле. Выпрыгнуть в окно сию же секунду: он не может сказать, что получил четвёрку по биологии, иначе — удар, унижение, подсобка, мучения.       Но мать, самый лучший чтец по его лицу, не даёт и секунды на размышления и подготовку к действию и быстро вытягивает клещами расспросов правду.       Сегодня опять не получится помочь Джисону на подработке: Минхо на весь вечер запрут в подсобке, узкой настолько, что там можно только стоять, и оставят одни лишь наушники с аудиолекциями по анатомии, записанные его отцом, которого он слышит только так — на записи, лишь голос, отдельный от человека. Когда они виделись в последний раз?       Может, стоять придётся всю ночь: мать не раз забывала его выпустить, а может делала это специально, и сегодня опять.       На следующий день в школе в обеденный перерыв он отсыпается на коленках Джисона, ладонь которого так мягко и убаюкивающе перебирает волосы, что это действует лучше любой колыбельной и приносит самые тёплые безмятежные сны.       Но путешествие по бестревожным уютным мирам снов прекращается лёгким похлопыванием по щеке.       — Там твои одноклассники, — шепчет Джисон, и Минхо недовольно поднимает голову, замечая мелькающие среди деревьев силуэты и слыша громкие голоса.       Они проходят мимо, так и не заметив их, и Минхо легонько кусает Джисона за щёку:       — Паникёр. Поспать не дал.       — Всё равно сейчас уже уроки начинаются, — Джисон улыбнулся виновато и нагнулся, чтобы прикоснуться губами к его виску, но Минхо уклоняется.       — Неа, это тебе в наказание за то, что разбудил, — и уходит, закинув руки за голову.       Джисон бежит за ним, запрыгивает на спину и смеётся, когда Минхо подхватывает и кружит вокруг себя.       В холле Хан пытается выдернуть руку из руки Минхо, но не получается: Ли держит крепко и пугливый взгляд отбивает уверенным и расслабленно весёлым.       У шкафчиков всё же руку отпускает, чтобы Джисон мог взять книги.       — Эй, мелкий, — развязный тон Уджина и толчок в плечо заставляет Джисона обернуться, а Минхо — нахмуриться. — Тут слушок один ходил: мол, ты у нас по парням сохнешь.       Джисон обездвижился, вцепившись в дверь шкафа, и испуганно глянул на Минхо.       — А ты сразу первым полез в очередь, — Минхо отреагировал тут же, окидывая Уджина насмешливо пренебрежительным взглядом. — Что-то ты больно охотливо собираешь сплетни о парнях-подстилках. Мечтаешь найти себе дружка?       Уджин цокнул языком и нахмурился.       — Меня Хёнджин попросил.       — Попросил тебя поскорей найти себе подстилку?       — Нет, узнать, — Уджин снова повернулся к Джисону. — Короче, сегодня после уроков приходи к гаражам во дворах за школой. Хёнджин хочет тебя увидеть.       — Хёнджин сам мог попросить, — приметил Минхо, улыбаясь приторно-едко. — Или ты устроился к нему мальчиком на побегушках?       Уджин, не привыкший пререкаться с ним, предложил пойти на урок, и Минхо, успев незаметно погладить Джисона по плечу, направился за ним, чтобы по пути добить ещё более ядовитыми замечаниями: будет знать, как лезть к его Джисону.       Он написал Хану кучу смс с просьбами и предупреждениями, только чтобы не приходил, и даже не думал приходить, но тот, несмотря на его заботу, какого-то чёрта припёрся, сам себя загнав в очевидную ловушку. Даже мыши не настолько тупы, когда имеют дело с мышеловками.       И Джисона избили. Избили, когда Минхо не было рядом и он не мог прийти.       Смог добраться до дома Хана только поздно вечером, когда тот уже вернулся из больницы (весь в полосках пластырей, как зебра), и остался на всю ночь, ухаживая за ранами, которые, к счастью, оказались не серьёзными.       Зато серьёзными оказались внешние последствия: на следующий день вся школа гудела грязными сплетнями о том, где, с кем и за сколько — Джисон молча покорно принимал жала ублюдских языков, а Минхо успел пару раз подраться, уже не скрывая, что мстит за лучшего друга, нарывался на драки, перетягивая на себя внимание сплетников и клеветников, и ещё отругал Джисона за то, что тот не пытается постоять за себя.       И каждый день после уроков теперь учил его основным приёмам самообороны, и — в перерывах между поцелуями — вполне успешно.       Отец совсем перестал появляться дома и воспитание Минхо полностью перешло в обязанности его матери — женщины суровой, рождённой из камня и камнем воспитанной. Минхо никогда не знал, что значит любить свою мать, зато знал какого это, когда каменное сердце считает себя любящим. Всё, что ей нужно было, вся цель жизни и мнимой любви — вырастить из сына достойного наследника, способного продолжать дело отца и управлять объединением хирургических клиник с филиалами в Европе. Отца она наверняка тоже не любила: может, поэтому тот перестал появляться дома — признал наконец её химерность.       В день, когда за прогулянного репетитора Минхо рассекли щёку, разбив о его голову бокал, из которого перед этим выплеснули в лицо вино, он сбежал из дома к Джисону, и долго потом ревел на его плече, а тот откармливал Минхо сладким, искренне веря, что оно помогает от всех проблем: и сладкое правда помогало, но только потому, что было преподнесено руками Джисона — любяще и заботливо. А это именно то, что Минхо не хватало в родном доме.       Почему нельзя остаться у Джисона жить, стать с ним семьёй? Настоящей семьёй, которая тепло, уют, внимание, совместное приятное времяпрепровождение, любовь и уважение друг к другу. Стать частью семьи Хан, которые и так уже любят его, как родного, помогать им с кафе, давая Джисону больше времени на подработку. Чувствовать себя свободным, живым, самостоятельно строящим свою жизнь — не то, что дома, где его и за человека то не считают.       Но им не суждено было даже остаться друзьями.       Примерно в это время, Минхо, сам того не замечая, начал медленно убивать того, кого любил больше всех на свете.       Мать быстро узнала, у какой семьи прячется Минхо, и сделала всё, чтобы они не только вернули его, но и порвали с ним все отношения: что могла сделать обычная, еле связывающая концы с концами, семья против натиска богатых и авторитетных?       И дома (в месте, где раньше вынужден был проживать, а теперь выживать), потерял последнее, что осталось от человеческой оболочки, рассечённой ремнём, не останавливающимся, пока на спине не осталось ни одного чистого места. И потом как ни в чём не бывало эта женщина, по ошибке имеющая право называться матерью, села в кресло и подняла бокал вина, что алее крови.       — Завтра встретишься с дочерью господина Юн. Будь с ней дружелюбен: ты должен сделать всё, чтобы ей понравиться.       — С чего вдруг? — прошипел Минхо, обнимая себя за плечи и дёргаясь, ожидая, что мать сейчас встанет и снова опустит на него ремень.       — Она — твоя будущая невеста.       — Я не собираюсь жениться по указке: ни в ближайшем будущем, никогда! — слова вырвались раньше, чем он успел сообразить, что делает.       — Твоя фамилия - Ли, ты - наследник Ли Сонхвана. Выполнять мои указы — твоя обязанность, а забота о репутации семьи Ли — твой долг. Тебя совсем не волнует будущее нашей семьи — твоё будущее?       — Нет, не волнует, — в горле сухо, и слова, вырывающиеся из рта, горячее раскалённого песка. — Потому что у меня нет семьи.       Банальное недоумение и растерянность на лице его матери — что-то новое: так странно было видеть, как к привычно самоуверенному надменному лицу пристало что-то нелепо прозаическое.       — Да как ты смеешь! — ей хватило пары секунд, что справиться с удивлением, и дальше по ожидаемому шаблону: «я тебя воспитала, я столько в тебя вложила, а ты неблагодарная скотина, любящая только себя».       И в самом конце, когда предвиденные упрёки закончились:       — Это всё влияние той убогой семьи, — Минхо напрягся, нервы струнами натянулись на деревянный корпус тела. — Это они привили тебе такие мысли. Мало было натравить на них налоговые инспекции, нужно было добиться закрытия забегаловки!       — При чём тут они? — во рту совсем пересохло.       — Они хотят шантажировать нас, — глаза матери фанатически загорелись. — Завербуют тебя на свою сторону и будут использовать против нашей семьи. Ведь ты уже предаёшь свою семью, ты отказался от неё! Нет, закрытия кафе будет мало: нужно добиться переезда. В другой город, нет, другую страну! Эти проходимцы, манипуляторы, нищенские крысы…       — Мама, им ничего от нас не надо! Не заблуждайся на их счёт. Пожалуйста, они хорошие!       — Это ты так думаешь, потому что ты — жертва их манипуляций, — голосом, топором обрубающим надежду. — Тебе уже промыли мозги, и ты попался, как глупая рыба на крючок.       Единственный шанс спасти дорогих сердцу людей — самому выпрыгнуть за борт.       — Если я перестану общаться с их сыном, ты не будешь их трогать?       — Если ты сможешь избавиться от их влияния и покажешь примерное поведение, тогда я решу.       Джисон принял новые условия их общения как сами собой разумеющиеся, ещё и пошутил, что они с Минхо, как в «Титанике»: любят, преодолевая социальный статус. Ли шлёпнул его по губам, испугавшись такого рокового сравнения, и целый день ходил, как в воду опущенный, будто восставший труп с потонувшего корабля. Может, уже тогда осознавал, что всё предопределено, и он не тот, кто сможет проявить себя героем, который, как в дораме, любит безрассудно, кидает на стол все карты, ставит всё что имеет на свой страх и риск и обязательно выигрывает. В жизни же герои проигрывают, а единственный возможный выход — отказаться от своего счастья и запретить быть счастливым тем, кто от тебя зависит, только тогда будет шанс на их спасение. Но Минхо ошибочно посчитал, что, играя по сценарию, прописанным его матерью, сможет одновременно писать свой, чтобы прийти к желанному концу, соответствуя и требуемой роли, и своей идеальной.       Каждое свидание — вдвойне пикантно: на вершине эмоций, на пике ощущений. От усиленного втройне страха попасться чувства обостряются, каждое — здесь и сейчас, ухватить побольше и всё равно не насытиться.       А в школе — словно не были никогда знакомы, талантливые актёры-новички. Минхо слишком увлёкся своей ролью и не заметил развития другой сюжетной ветки — менее вездесущей и всеобъемлющей, но такой же важной. Он пропустил момент, когда жёсткая травля стала центральной сюжетной аркой, хотя всё происходило прямо под носом: в жертвах — любимый человек, а в обидчиках — близкие одноклассники, товарищи по статусу, с которыми он должен общаться по требованию матери. Он должен был контролировать всё, вовремя вмешиваться.       Нужно сделать хоть что-то прямо сейчас, а не смотреть приклеенно на перевёрнутый на колени Джисона поднос с едой, на гастрономическую размазню, испачкавшую чистые брюки. Смотреть, как ему в лицо летят салаты, падают на плечи и скатываются вниз гарниры, выливается на рубашку суп, и вот уже почти не остаётся незапачканных мест. Но Минхо так долго прикидывался кем-то другим, что забыл какого это — перестать зависеть от мнения других людей, которые постоянно тебя оценивают, и любой твой промах может стоить очень дорого.       — Дефектный чмошник, — Уджин ржал громче всех, пока Хёнджин открывал банку газировки.       Джисон что-то ответил тихо, не поднимая головы.       — Что ты там мямлишь?       — Он сказал: человека уродуют его поступки, а не ориентация, — с кукольной ухмылкой пересказал Хёнджин. — Минхо, а ты что думаешь? Наш знакомый пидорок прав или нет?       Все они — сыновья тех взрослых, которые общаются с его матерью. Кто-то из них может быть доносчиком.       — Нет, не прав, — в рот будто запихнули всё это гастрономическое месиво несочетаемых друг с другом продуктов, из-за которого несварение и тошнота. — Тот, кто предпочитает члены, не может считаться нормальным парнем.       — Именно, — расплылся в довольной улыбке Хёнджин, и Уджин, глядя на него, вдохновился и стал обзывать и ругать более грязно. — Пидорство — уродство от природы. Слышишь, мразота?       Джисон застыл, глядя на свои ладони, до побелевших костяшек вцепившиеся в колени.       Минхо удалось заболтать всех, отобрать у Хёнджина открытую газировку и увести к другим столикам, а потом во время уроков сбежать из столовой в туалет, где Джисон, стоя в одних трусах, старательно отмывал свою школьную форму, подозрительно шмыгая носом.       — Прости, прости, прости, прости! — Минхо уткнулся носом в его голую шею, по которой с мокрых волос стекали капли воды.       — Ничего, я понимаю, почему ты так сказал. Это плата за то, что мы можем быть вместе, — улыбается Хан, нежно гладя его по руке. — Твои родители не должны ничего заподозрить, я потерплю. И спасибо, что увёл их, без тебя они бы ещё долго развлекались.       Глаза наполнились слезами: плачет обида на несправедливость мира, ревёт восхищение любимым человеком — таким сильным, таким добрым, таким понимающим. Во всём мире нет никого лучше Джисона.       — Что я могу для тебя сделать? — шепчет Минхо, запястьем утирая нос.       — Не плакать, — улыбается Джисон и строит ему рожицы, призванные развеселить: всегда такие смешные и оригинальные. — Просто оставайся со мной, сколько сможешь. Ничего страшного, я справлюсь: всего два года потерпеть, и школа закончится. Я больше с ними не встречусь, мы поступаем в разные институты.       — У меня в шкафчике есть запасной пиджак, хочешь, принесу?       — Ты забыл, что на твоей форме есть именная нашивка? Они быстро поймут чей пиджак.       Минхо всхлипнул и крепче стиснул руки на талии Джисона.       Он не хотел, чтобы Хан в одиночку переносил все унижения, которые по своей сути должны были принадлежать им двоим, но подставляться не мог, иначе мать устроит всё так, чтобы Джисона выперли из школы. А это единственная школа, что даёт высокий уровень образования без репетиторов и при этом по карману семье Хан: нигде больше Джисон не сможет проложить себе наилучшую дорогу в будущее и вытянуть семью со дна социальной иерархии.       Минхо должен быть таким же: сильным, чтобы не винить себя в каждом новом непредотвращённом эпизоде травли и понимать, что они оба поступают осознанно — ради себя, ради друг друга и возможности продолжать быть вместе; смелым, чтобы встречаться с Джисоном и не бояться трудностей, сложностей и последствий.       Смелым, чтобы дать Джисону всё, что тот заслуживает.       Минхо подходит к двери, засовывает в замок найденную в кармане монетку, чтобы не открыл никто, и возвращается обратно.       — Ты чего? — Джисон смотрит сверху вниз круглыми глазами.       — Форма будет долго сохнуть, тебе разве не скучно ждать? — лукаво улыбается Минхо, целуя в голый живот и играясь с резинкой нижнего белья.       — Но не обязательно ведь… можно же просто… поцелуи?       — Да ладно, будто ты ни разу не представлял меня за отсосом, — Минхо щипает за ягодицы и целует в пупок.       У Джисона краснеют уши, и Минхо смеётся от восторга: он обожает раскрашивать лицо Хана в самые сочные цвета смущения.       — Ты же раньше не хотел…       — Возможно, я более развратный, чем думал о себе раньше, — Минхо облизал верхнюю губу, глядя из-под ресниц, тем самым взглядом, который, он знал, сводит Джисона с ума. — Позволь мне быть с тобой таким. Я очень хочу, Джисон-а.       Хан зажмурился и кивнул, прислонившись задницей к бортику раковин.       Минхо плохо понимал, как нужно делать, но ни капельки не волновался, и то, что не нравилось Джисону, тут же исправлял: старался прятать зубы, напрягал губы, добавлял слюны. Это немного пугает, но ему всегда хотелось съесть его, начиная с закуски мягкими спелыми щёчками и заканчивая лакомством нежной кожи шеи, бёдер, тела, и почему-то он всегда пропускал главное блюдо, которое оказалось лучше, чем он мог себе представить, приправленное самой вкусной заправкой из сладких стонов сквозь стиснутые зубы и затем в руку.       — Минхо, слишком громко, — Джисон шепчет испуганно, оглядываясь на дверь, когда Ли чуть ли не завыл, потому что слишком хорошо, слишком вкусно, без ограничений, без запретов — легко и свободно, и совсем не тошно.       Он совсем забылся, вкусив счастье без границ, улетел далеко-далеко, и, когда Джисон натянул на себя высохшую форму, болезненно ударился о реальность. Теперь так будет всегда: за все моменты наслаждения, разделённые на двоих, нужно будет платить в два раза больше?       Джисон говорил, что не важно какая цена: ни что в этом мире не способно стать важней и ценней чувств между ними. Он позволял Минхо оставаться в комфортных условиях, брал на себя самую тяжёлую и труднопереживаемую роль, а Минхо слишком поздно спохватился: доверился, обленился, перестал пытаться переписать сценарий, поверил, что можно и так, как есть.       Шли дни, насыщенные событиями настолько, что казалось проходят года. Минхо сросся со своей ролью, уже перестал отличать, где он настоящий и где — тот, кто живёт по сценарию, написанному другими людьми. Привык быть тенью: не выделяться, подстраиваться, поддакивать. И из-за этого потерял авторитет, его стали считать слабохарактерным трусом, и легче было уходить самому, чем уводить всех от Джисона. И он уходил, всё время сбегал, когда сбегать, как оказалось, уже некуда — его загнали в ловушку и заставили нанести последний удар, тот самый удар, который стал концом всего.       Минхо ударил. Ударил беззащитного. Ударил того, кого любил всем существом, всей жизнью, всем сердцем.       Он помнил небо того дня: перьевые облака, как крылья, вырванные из спин ангелов.       Помнил салфетку в своей руке, которой вытирал кровь — бессмысленное и самое тупое, что мог сделать сын хирурга.       Помнил последние слова, которым решил поддаться и уйти. Не потому, что хотел доказать, что до сих пор любит, просто понял, что всё это время происходило на самом деле, что именно он делал и чем всё закончилось.       Чан, Уджин, Хёнджин — никто из них не был виноват, они не понимали, что делают, и не понимали зачем и почему. Минхо понимал, Минхо знал для чего, и лишь он один виноват в смерти Джисона. Душу Джисона — душу, что была одна на двоих, - он начал убивать ещё когда позволил взять на себя бо́льшую ношу, чем нёс сам, тем самым нарушив баланс. И потому прыжок с крыши был закономерен: душа Джисона уже была мертва, а какой смысл в теле без души.       Но Минхо продолжает жить, продолжает существовать в пустой физической оболочке. Потому что был и остаётся трусом.       <end of flashback>       Он поднялся на крышу школы зигзагом петляя по ступенькам: его качало из стороны в сторону, и руки дрожали, как у эпилептика.       Что там говорил Феликс? Искупать вину, даря любовь другим и не беря ничего взамен? Но разве для того, чтобы дарить любовь, не нужна смелость?       Для всего в этой жизни нужна смелость.       Чтобы любить. Чтобы разобраться с собой. Чтобы побеждать в жизни. Чтобы защищать тех, кто дорог.       Чтобы посмотреть вниз, туда, где тебя заждалась вечность, избавляющая от боли и сожалений.       А внизу тень догоняет солнце и хватает за шкирку: Со Чанбину зачем-то опять понадобился Феликс, и даже если он не понимает, но уже очевидно — его давно коснулись первые солнечные лучи и оставаться таким, как прежде, Чанбин больше не сможет, лишь позволять освещать себя и свой путь дальше.       Феликс — единственный, кому Минхо хотел бы помочь, кому смог бы подарить любовь.       Может, получится что-то для него сделать.       В конце концов, связаться с Со Чанбином и попытаться донести до него кое-какие мысли — такое же самоубийство, вот только на него нужно побольше смелости, чем для того, чтобы прыгнуть с крыши.       На небе — опять крылья, оставшиеся от ангелов.       Джисон гордился бы им, если бы у Минхо получилось сделать что-то хорошее для других, пожертвовав собой? Это то, что сделал бы сам Джисон и что делал всегда, до того момента, как у него закончились силы бороться в одиночку.       Солнце, попавшее в глаза, ослепило.       Может, именно для этого ему и нужно жить: продолжать делать то, что делал бы Джисон.