Мальчики не плачут

      - Эй, - Чанбин догоняет парня и хватает за шкирку, тормозя.       Феликс вздрагивает, оборачиваясь, но расслабленно улыбается. Чанбин на миг теряется, замечая пробуждение радостного блеска в глазах, но вспоминает, что ему нужно было, и просит Феликса помочь с допами по английскому.       - А староста?       - Заебала компостить мозги, - Чанбин отвечает раздражённо, уходя вперёд. – Будто я что-то должен ей за то, что трахаюсь с ней.       Феликс никак не комментирует, и приходится притормозить, чтобы взглянуть на него, зависшего где-то позади.       - Так ты можешь заменить её? Занятия по пятницам. Ты сможешь?       Феликс тянул с ответом и смотрел как-то не радостно, напряжённо, – Чанбин уже начал раздражаться его тормознутостью и тем, что не может понять его быструю перемену эмоций.       - Да, конечно, - вот, опять: улыбнулся ярко-ярко, аж в глазах слепнет, хотя только что стоял с постной рожей.       Чанбин остался на месте, смотрел на эту улыбку, не понимая, что хорошего случилось, почему вдруг вокруг слегка посветлело.       - Отлично, - он сорвался с места, чуть ли не сбежав к школьной парковке: слишком долго пытался понять, что не так, и выглядел наверняка как идиот.       Не то что бы это важно, просто не понятно, оттого некомфортно.       Лучше всего, когда все боятся его и шепчутся за спиной, и достаточно одного взгляда, чтобы заткнуть. А Феликс не боится его взгляда. И вообще, кажется, будто этот ребёнок знает его давно и видит насквозь.       Нужно быстрей найти кого-нибудь ещё, кто может помочь с английским. Но кого: староста сама на него вешалась, а Феликс единственный, кого он может попросить о помощи – как просить кого-то другого Чанбин не знает.       - А где мы будем? – Феликс подошёл к нему на следующий день после уроков.       - Будем что? – Чанбин окинул его недовольным взглядом, собираясь отругать за то, что тот нарушил дистанцию. В голове – мысли о сегодняшней подработке.       - Английский? – Феликс спросил неуверенно, теребя длинный рукав рубашки.       Чанбин расправил плечи и вздохнул. Он думал отдохнёт сегодня единственный вечер, но из головы совсем вылетело какой сегодня день недели.       Ёнбок продолжает смотреть вопросительно: надо уже что-то ответить.       - Да, я забыл, - с тяжёлым вздохом.       Чанбин вышел в коридор, и Феликс нехотя поплёлся за ним: сам, блять, напомнил, но всем видом показывал, что напомнил только из чувства долга. Чанбин специально придержал дверь, чтобы убедиться, и Феликс замер на пороге, скользнул по его лицу беглым тревожным взглядом и оглянулся.       - Заходи быстрей, - Чанбин схватил его за плечо, подталкивая вперёд, и тот дёрнулся, врезавшись в косяк двери, пялясь на ладонь Чанбина, как на покрытую шипами.       - Чего ты?.. Блять, - Чанбин прикрыл глаза и помассировал переносицу. – Я не буду тебя трогать, гений.       Хотелось обозвать похлёще, но оно того не стоило. Хватило одной радостно-облегчённой улыбки малыша, чтобы стёрся негатив.       Феликс подошёл к делу слишком серьёзно: приготовил учебник, тетрадь, какие-то листочки, спросил какую тему Чанбин проходил последней и сидел ещё несколько минут писал какие-то планы.       А потом заговорил: знакомая непонятная тарабарщина, только откуда – никто вроде не включал никакие аудиоматериалы.       - Что-то не так? – Феликс вернулся на понятный простому смертному язык.       Чанбин наконец осознал, что слышал именно его.       - Ты зачем голос меняешь?       Феликс наклонил голову набок, смотря недоумённо.       - Я всегда так говорю.       - Нет, на английском звучишь по-другому.       - Может, потому, что это мой родной язык, - ответил Феликс, пожав плечами.       Вот только проще не было Чанбину, мозг которого вырубался каждый раз, когда Феликс говорил на «своём родном»: мало того, что не всё понятно, так ещё приходится тратить много сил, чтобы связывать привычный образ ангельского цыплёнка и низкий тембр, какому бы обрадовались все актёры, играющие злодеев.       - Да прекрати! – выскочило, когда с непривычки вздрогнул в очередной раз.       - Что?       Чанбин до боли закусил губу и отвернулся к окну, чувствуя, что взглядом способен просверлить стекло.       - Я домой, - встал из-за парты, осознав, что иначе пострадает не только окно, и не только в воображении.       - Но мы не закончили тему, - Феликс проводил его недоумённым взглядом.       Чанбин хлопнул дверью, оставив за ней испытание сложностью эмоций.

***

      Что-то определённо начало меняться. Или поменялось. Что, где, почему: он так устал думать об этом, гнаться за чем-то неуловимым и не понимать.       Просто дни стали делиться на солнечные и нет, растения на зелёные и цветные, окружающий мир приобрёл вкусы, запахи, звуки, которые раньше обходили стороной: ланчбокс с приготовленным специально для него жаренным мясом, приправленным разными травами и соусами, крепкий кофе в картонных стаканчиках, что Феликс всегда давал в дорогу на работу, дурацкие песенки из реклам, что он всегда напевал, одеколоны, что Феликс дарил, чтоб его меньше ругали на работе за сигаретную вонь, шампуни, которые Феликс впаривал, после которых волосы становились мягкими и блестящими. Кроме школы, квартиры, клубов и работы, в декорациях жизни появились рынки, супермаркеты, парикмахерские, на которые теперь почему-то хватало времени и денег, и ещё дом Феликса. А в голове появилось слишком много новых мыслей.       Чанбин чувствовал себя так, будто впервые оказался в жизни, вступил в иной, незнакомый ему мир, где всё ново, непонятно, невнятно. Не страшно только рядом с Феликсом, который в этом мире, как рыба в воде: радуется солнцу и не солнцу тоже радуется, знает и любит каждое растенье, цветок, травинку, листочек – будто в каждом что-то невероятно важное, необходимое; пробует, нюхает, слышит всё подряд и всему придаёт значение, не уставая вытягивать из окружающего только положительные эмоции; улыбается людям, интересуется ими, общается и всем желает приятного дня и прочей мишуры – будто без этого не обойтись, а без улыбок людям не выжить. И самое дикое - люди улыбались Феликсу в ответ, даже тот продавец из супермаркета рядом со школой, который, как казался Чанбину, родился с лицом-кирпичом.       На самом деле это так по-идиотски: улыбаться свету, улыбаться зверушкам, улыбаться растеньям, улыбаться людям. Вообще улыбаться. Но если это делает Феликс, то почему-то не кажется глупым, а вполне естественным. Главное – он улыбается, улыбается по-настоящему, а не приклеивает маску, как было какое-то время, когда его почти сломали. Чанбин надеялся, что подобного больше никогда не произойдёт, а если случится, он всеми силами поможет Феликсу справиться с самим собой.       Он хотел бы попросить научить его видеть смысл. Но в жизни и без того слишком много дел, занятий и проблем, чтобы тратить время на поиск сути и улыбаться. В конце концов это дело таких, как Феликс, а Чанбин попросту для этого не предназначен. Рутина, быт, выживание – это и так не просто, а духовность, оптимизм, чрезмерная забота о себе и окружающих – излишняя роскошь, пустая трата времени и ресурсов.       Но Феликс был рядом (приходилось быть) и постепенно всё переставало казаться тратой, вместо этого - частью копилки иной валюты, которую Чанбин пока не понимал как использовать, но знал, что заработать можно, если обменивать поводы на улыбку: здороваться первым, позволять садиться рядом с собой, молчать вместо привычного мата, благодарить за еду, подвозить до школы и дома.       Вот только всё это не перекрывало омерзения при мысли, что этот парень слегка отбитый на всю голову, с дефектными предпочтениями в выборе партнёров. Чанбин почти был способен забыть об этом недостатке и забыл бы, если б не факт того, что именно он является предметом интересов. Хотя большую часть времени можно было не замечать странностей в поведении, ведь Феликс все уроки усвоил и старался не палиться, только изредка выдавал себя чуть более долгими взглядами, вздрагиванием от случайных прикосновений и странных улыбок не к месту. Можно и не замечать, но замечать вошло в привычку, как мазохистская зависимость: каждый раз вызывало дикий взрыв брезгливости, раздражения и отвращения, но вместо избегания он стал зависим от этих эмоций, будоражащих обычное существование.       Но иногда хотелось просто убить этого недомерка и ничего больше.       Как в тот раз, когда в дождь увозил после занятий английским и хотел отдать свою куртку, чтобы не продуло, а Феликс заупрямился по-ослиному и не брал, даже отказался ехать вместе и остался только потому, что забыл проездной и на автобусе бы не доехал. Тогда Чанбин сто раз проклял свой душевный порыв: Феликс прижался привычно, и сквозь тонкую ткань футболки спиной так явственно ощущался сумасшедший стук сердца парня сзади, каждым грёбанным ударом напоминающий, что кое-кто кайфует, обнимая другого парня.       После этого Чанбин зарёкся подвозить его, и Феликс вроде как не просил. Вот только иногда не хватало чувствовать тепло другого человека за спиной, что дарило необычное ощущение – вроде как комфорт, будто в тёплой одежде в холодную погоду, только не одежда, а что-то бо́льшее.

***

      Дверь приоткрывается и в вечерний пустой класс заглядывает староста.       - Оппа! – кричит непривычным голосом: не холодным и высокомерным, как обычно, а игриво-детским, какой используют девочки, когда кокетничают.       - Твою ж, - Чанбин опустил голову, прячась за раскрытым учебником, поставленным на столе.       Феликс смотрит на вошедшую пружинистым кошачьим шагом девушку и думает, что она красивая, даже идеальная, и уже по-женски сформированная, каждое её движение притягивает взгляд. Неудивительно, что хён её выбрал.       А Чанбин тем временем с елейной улыбочкой слушает упрёки в свою сторону, что променял занятия с ней на занятия с каким-то «малолеткой» (Феликс, услышав, поёжился: и без того не переносил свою "детсковатую" внешность), и глаза его чернеют, пропитываясь мазутом злости. Феликс попытался вмешаться, позвав старосту по имени, но был проигнорирован. Пошли претензии другой категории: уже о том, что хён не соответствует её идеальным стандартам, что он не такой, каким она его представляет, и что он должен измениться – Феликс слушал и не понимал, как можно такое говорить в лицо любимому человеку: жизнь же не «Симс», где можно создать персонажа по вкусу и дать ему необходимую роль, тем более если этот персонаж уже существует и он другой, просто другой, такой, какой есть – можно же найти подходящего, а не пытаться из живого человека делать пластилин.       Хён сжал кулак, и Феликс собрался вовремя вскочить, чтобы предотвратить плохое.       Но Чанбин не стал орать или поднимать на девушку руку, вместо этого сделал что-то совсем неожиданное: улыбнулся мило, сложил ладони в извиняющемся жесте и заканючил, прося прощения - милашничал, будто всегда так делал.       - Я таким должен быть, да? – всё тем же высоким эмоциональны тоном, кокетливо наклонив голову, и вдруг обычным грубым голосом. - Детка, иди на хуй. Если ты ещё не поняла, ты была игрушкой на пару раз, я не собирался с тобой встречаться. Ты меня так заебала, вот правда.       Феликс сочувствующе закусил губу, увидев с какой скоростью полились слёзы по щекам девушки. И потом ещё какое-то время терпел режущие слух визгливые истеричные нотки, когда она сквозь слёзы заслуженно поносила Чанбина на чём свет стоит.       - А что ты от меня хотела, знала ведь, с кем связывалась, - процедил Чанбин и после очередной визгливой ноты запустил в девушку учебником, выгоняя из класса.       Совесть не позволила остаться безучастным: Феликс вышел за старостой, захватив с собой пачку бумажных салфеток, которые девушка вырвала из его рук, не глядя, и умчалась в туалет.       - Зачем ты так с ней? – спросил, вернувшись в класс. – Она же не плохая, просто запуталась в погоне за идеалом. И она же тебе нравилась.       - С чего ты взял?       - Ну, вы же… тогда в классе, - пробормотал Феликс, отрывая краюшек бумажного листа и комкая между пальцев. – Нельзя же спать с теми, кто не нравится. И она ведь была не на один раз, ты с ней был долго.       - Она просто была легкодоступной и вовремя оказывалась рядом, - пожал плечами Чанбин. – И вообще, чтобы трахаться с кем-то – не обязательно любить. Нужно просто захотеть. Это инстинкт.       Феликс поморщился, прогоняя ожившие воспоминания: боль, бесконечное ожидание конца, страх не выдержать.       Лист потерял ещё один уголок, скомканный пальцами.       - Я знаю, - прошептал.       - Зачем тогда спрашивал?       - Я просто… подумал… Извини, я, кажется, немного идеализировал тебя.       Чанбин фыркнул и отобрал листок.       - Ты почти что лишил меня сегодняшних заданий по грамматике. О нет, модальные глаголы, - он кинул лист обратно. – Рви дальше.       - Ты не можешь выбирать, какие задания тебе делать, а какие нет, - Феликс сразу же переключился на другую тему, обрадованный, что воспоминания не ожили настолько, чтобы захотелось отвернуть рукава рубашки и расцарапать шрамы на запястьях.       - Я могу решать, какие задания точно могу сделать, а какие не смогу никогда, - заупрямился Чанбин. - Эти относятся к категории «никогда».       - Но это просто, тут знать много не нужно, нужен только контекст! Чем больше ты сделаешь, тем больше будешь понимать.       - Верней, чем больше я сделаю, тем больше шаблонов запомню. Буду как зайчик, играющий на барабанчике.       Феликс посмотрел недоумённо.       - Это какая-то пословица?       - Нет, - Чанбин нахмурился и спрятал взгляд в тетрадь. – Не важно, просто вырвалось.       И спустя несколько секунд:       - У меня в детстве была такая заводная игрушка, вот и ляпнул. Не знаю, почему вспомнил. Идиотская игрушка была.       - Значит, она тебе нравилась.       - Да ни хера! Перестань делать выводы из своего субъективного восприятия мира, бесит.       Чанбин уткнулся в лист, агрессивно чиркая ручкой по бумаге, но вроде как обводя ответы.       - Ого, хён, всё правильно! – Феликс проставил плюсики рядом с каждым заданием. - Тебя надо злить, чтоб ты начинал всё понимать?       - Это случайно, - буркнул Чанбин, вертя между пальцев ручку.       - Сделай тогда ещё, - Феликс подложил следующий лист.       Крышка ручки сильно пострадала за время, пока Чанбин вымучивал из себя попытки в аналитическое мышление на другом языке, но жертва искусанной письменной принадлежности не прошла даром: на новом листе всего одна ошибка.       - Не случайно! Ты всё верно делаешь! – Феликс захлопал в ладоши, но потупился, заметив прищуренный недовольный взгляд.       - Ты всегда так радуешься за других?       - Да, я рад, что у хёна получается то, что ему совсем не давалось! – Феликс не побоялся улыбнуться широко.       - И за других тоже?       - Конечно, это же так здорово, когда люди развиваются, когда им удаётся сделать что-то, что раньше не получалось. Особенно если это важные лю…       - И много у тебя таких важных? – перебил прежде, чем Феликс понял, какую самоубийственную жуть только что почти досказал.       Феликс сглотнул, теряясь в отчаянных попытках прочесть по лицу хёна, что он такое ляпнул, и что отяжелило его взгляд.       - Не много, это же важные.       - И ты всем им так улыбаешься?       - Ну да. А что?       В руке Чанбина хрустнул корпус ручки, и он посмотрел на обломки, как на предателя.       - Ничего, - хён избавил от сверлящего взгляда. – Просто удивляюсь, как все переносят твой даунизм, - добавил спустя время, запихнув обломки ручки обратно в пенал Феликса. – Тебя в детстве часто роняли?       - Не знаю.       - Это риторический вопрос, - фыркнул Чанбин.       Феликс глянул на часы и засобирался поспешно: он уже опаздывал.       - Извини, у меня дела сегодня, - виновато посмотрел на хёна.       - Какого? – Чанбин нахмурился, но не стал ругаться и вытащил из его пенала новую ручку. – Иди, я ещё посижу.

***

      Чана, перешедшего порог школы, трудно узнать и заметить: серая отталкивающая понурость, наушники в ушах для дистанцирования от желающих поболтать, приход после звонка вместо заявления пораньше, чтобы успеть быть встреченным свитой обожателей.       Но остаться полностью незамеченным ему не удалось.       - Эй! – Сынмин бьёт по спине рюкзаком, набитым книгами.       Чан останавливается и медленно поворачивается, окидывая его отрешённым малозаинтересованным взглядом.       - Твоим родителям по карману будет оплачивать моё лечение в больнице? Там было килограмма три, - Чан кивает на рюкзак, безвольной гирей повисшей в напряжённых руках Сынмина.       - Если ты проведёшь в больнице остаток дней, я сам оплачу твоё лечение, буду только рад, - Сынмин сглатывает, но старается смотреть прямо в глаза.       - Может, не будешь безрассудно нарываться, чтобы потешить самолюбие? Бунтовать с умом надо, со стратегией, а ты не бунтуешь, просто что-то там блеешь, - Чан смотрел всё так же скучающе. – Ты неисправимая овца.       Он поворачивается спиной к Сынмину и идёт к шкафчикам.       - Это не твой шкафчик! – Сынмин подбегает к нему, хватая за плечо. – Ты что задумал?       Чан стряхивает его руку и набирает код на замке. Дверца открывается, и Чан ещё какое-то время стоит, ничего не предпринимая, тупо пялясь в металлическое покрытие, улыбаясь слегка, почти робко. Затем утыкается лбом в дверцу и закрывает глаза.       - Отойди! – Сынмин опять пристаёт, теребя за плечо.       - Отъебись, - Чан достаёт из сумки маленький пакет молока для питания младенцев и кладёт на полку шкафчика.       - Ты что, хочешь восстановить с ним дружбу? – фыркает Сынмин. – Таким тупым способом? Ты что, издеваешься? Или ты вместо молока туда что-то подлил? Точно подлил! – он стал лезть, чтобы забрать молоко, но Чан легко перехватил его руки и вывернул за спину.       - Ты что, думаешь, это возможно для меня? Восстановить дружбу с Чонином? – спрашивает, удерживая в скрюченном положении.       - Нет, конечно! Любой адекватный человек ни за что не простил бы тебя после всего, что ты сделал.       - Я тоже так считаю, - Чан отпускает Сынмина и тот падает на пол, не удержав равновесия. – Всё вообще-то ещё хуже, чем ты думаешь: я изнасиловал его.       Сынмин поднимает голову, глядя ошарашенно, а Чан смотрит сквозь пол.       - Ты что?       - Трахнул без разрешения, если тебе так понятней, - Чан направил оледеневший невидящий взгляд на Сынмина. – Всё ещё думаешь, что тебе много досталось? Малыш Йени пережил гораздо больше.       Чан вновь поворачивается к шкафчику и тихо закрывает дверцу. Задерживает на секунду ладонь на её поверхности, проводит пальцем по замку.       Сынмин вскакивает на ноги, хватает за талию, будто обнять хочет, и изо всех сил толкает на пол.       - Ты – чудовище! – влепил кулаком по лицу, сев на бёдра. – И ты ещё смеешь делать жалостливое лицо?! Не прикидывайся, что у тебя есть чувства!       Чан терпел, как его колошматят по лицу, лежал, так же, как упал, раскинув руки.       - Я люблю его. Всегда любил, - прошептал разбитыми губами, когда Сынмин устал бить. – Я был пьян тогда и мало что понимал. Но сделанного не исправишь. Я сам сделал себя монстром, и единственное, что мог делать после – продолжать быть им.       - Нет, чудовище – твоя истинная сущность, эти оправдания нелепы! Ты мог бы сделать всё, чтобы показать, что раскаиваешься, что тебе самому больно, если это было бы действительно так. Но ты выбрал путь проще, путь, который для тебя естественен.       - А если это было нужно ему? Если продолжать быть монстром означало взять на себя всю боль?       - Ты что, ещё пытаешься обвинить его в случившемся? Мол, его вина в том, что он тебя спровоцировал? – Сынмин треснул ладонью об пол рядом с головой Чана. – Ты в своём уме?!       - Да, я постоянно ищу оправдания, - Чан улыбнулся нелепо, как-то комически, словно клоун, смирившийся со своей ролью. – Позови, пожалуйста, медсестру, мне что-то совсем хреново…       Он, простонав, перевернулся на бок, и его вырвало. Сынмин отпрыгнул, вытер ладони о брюки и огляделся по сторонам пустынного холла. Переступил с ноги на ногу, неуверенно посмотрел на лежащего на боку в луже собственной рвоты, и всё-таки побежал к медкабинету.

***

      У Чанбина вошло в привычку настороженно разглядывать поля тетрадей, в которых пишет Феликс, но тот не повторял больше своих ошибок и не бесил девчачьими повадками. И с ним оказалось вполне приятно общаться: он интересно рассказывал о жизни в Австралии, внимательно слушал рассказы о корейской культуре и традициях, на всё имел своё мнение и умел отстаивать его, адекватно воспринимал критику сфер деятельности государства и иерархии в обществе.       Феликс увлечённо проверял очередные задания, и Чанбин разглядывал его, пользуясь тем, что мелкий сидит напротив и не замечает его взгляд. Пытался найти мужские черты в лице, слишком детском и миловидном. Может, всё изменится, когда ему стукнет лет двадцать? В характере ведь есть мужественные бесстрашные черты, наравне с детскими наивными, как и в двуличном голосе.       - Тебе нравятся девчонки? – спрашивает, когда надоело гадать.       Феликс смотрит недоумённо, но кивает поспешно.       - Ты хотя бы раз представлял, как трахаешь бабу?       Феликс опустил голову и затеребил край бумажного листа.       - Я не буду обсуждать с тобой такое, - буркнул и вернулся к проверке.       - Ответь, тогда отстану, - Чанбин подвинулся вперёд, положив подбородок на руки.       - Всё равно ведь не поверишь, - Феликс пробубнил, больше не поднимая головы.       - Я попробую.       - Не вижу смысла отвечать.       Чанбин пнул его под столом в коленку.       - Ну, пока не уехал в Корею, у меня была девушка, - неожиданно заявил Феликс, оторвав настрадавшийся смятый кусочек бумаги. - Но это… ерунда. Мы дети ещё были, и отношения были… как в мультике.       - Мультики разные бывают, - хмыкнул Чанбин. – Но ты не ответил на вопрос: ты хотел её трахнуть?       - Суть отношений не сводится к сексу! – Феликс то ли выкинул, то ли выронил ручку и направил на него горящий праведный взгляд.       - Любые отношения сводятся к сексу, иначе зачем они нужны?       Ёнбок вновь опустил голову, задышав тяжело.       - Интересно, а я что, похож на эту девчонку? – продолжил выпытывать Чанбин. - С какого хера ты мной заинтересовался?       Он снова пнул замолчавшего парня, но Феликс отодвинулся подальше и вернулся к проверке теста.       - Я кого спрашиваю: почему ты хочешь, чтобы я тебя трахал?       - А у тебя какие предпочтения в выборе партнёрш?       - Грудь побольше, талия поменьше, лицо симпатичное. Вроде всё.       - Тогда мне нравится твой член, - заявил, глядя колкими глазами, каких давно не видел. - Вроде всё.       Чанбин усмехнулся.       - Ну да, по тому, как ты отсасываешь, это ясно.       Феликс ничего не ответил, совсем низко нагнул голову и ручкой стал выводить круги на полях листа.       На бумаге вдруг растеклась капля, и Феликс встал, уткнул лицо в локоть и поспешил в коридор.       Чанбин пожевал губы: по ходу, переборщил. С детьми нельзя обсуждать такие темы, к тому же, он забыл, что давит на открытые раны, так интересно было увидеть реакцию.       Феликс вернулся и объявил об окончании занятия, вызвав невольные мурашки по спине, потому что впервые, говоря на корейском, использовал сводящий с ума тембр: Чанбин только-только привык к его голосу на английском и не был готов к новой версии этого испытания. Хорошо, что можно было отвлечься, собирая вещи.       Когда свет выключился, за открытой дверью в коридоре показались силуэты мужских фигур и – знакомые голоса.       Пульс выдал пулемётную очередь, а тело сработало рефлекторно: схватить то, что нельзя показывать ни в коем случае, уберечь то, что не сможет защитить себя – Феликс слишком уязвим.       А этот глупый ребёнок совсем не почувствовал опасности, может даже никого не заметил, спросил что-то удивлённое обычным разговорным тоном, заставив пережить микроинсульт: Чанбин стиснул руки сильней, вдавив его острыми лопатками себе в грудь, и зажал рукой рот, а когда парень замычал протестующе, как самый настоящий непонятливый идиот, и задышал возмущённо – слишком шумно! – закрыл ладонью ещё и нос. Только бы не заметили, только бы не услышали!       Мужчины прошли дальше по коридору, остановились где-то у шкафчиков, о чём-то переругиваясь, пробыли там с минуту, - Чанбин вслушивался как охотничий пёс, пытался понять, ищут ли они его, и предугадать, захотят ли заглянуть в класс, ведь только что там горел свет, - и ушли обратно к главному входу.       Ушли.       Чанбин выдохнул всё скопившееся напряжение и уронил голову Феликсу на плечо. Тело ослабевало, немного гудя от постепенно отпускающего напряжения, и в голове такой же гул мыслей, улетучивающихся, оставляя полную пустоту, в которой внезапно вырисовался запах здоровой тёплой кожи – впитавшей солнечный свежий воздух, прячущей под собой биение чувств и ярких эмоций.       Феликс вдруг сильней врезался острыми лопатками, забрыкался и вцепился в руки, замычав, – Чанбин наконец опустил ладонь с его лица, и тот грохнулся на колени, отчаянно глотая воздух.       - Ты чуть не задушил меня! – прохрипел, не опуская ладоней с горла.       - Извини, - Чанбин опустился на корточки, неуверенно глядя на сидящего на полу. Дотронулся до его коленки и тут же убрал руку.       - Кто это был?       Чанбин не ответил, выглянул в замерший коридор и направился к шкафчикам: скорей всего, ему что-то подложили.       Однако никакого нового содержимого в нём не появилось - всё, как и было: банки пива, нестиранная физкультурная форма, потрёпанные склеенные скотчем учебники.       - Это против школьных правил! – возмутился Феликс из-за спины. – И ты так сопьёшься!       - Не твоё дело. Пойдём отсюда.       Чанбин направился к лестнице, ведущей в подвал.       - Уйдём через запасной выход, - он снизил голос, когда Феликс догнал его.       Тот послушно кивнул и благоразумно промолчал.       Они дошли до нужной двери – на ней располагался навесной замок, и Чанбин знал, что его легко открыть. Сложность была только в том, что нельзя шуметь.       Несколько неудачных попыток работы с лезвием, пара секунд контроля дыхания, чтобы не психануть, – и простенький замок щёлкнул.       Но, когда дверь можно было открыть, Феликса не оказалось рядом.       Он исчез совершенно бесшумно, будто и не было.       Чанбин позвал шёпотом, напряжённо вглядываясь в темноту лестничного подъёма, но никого. Собирался подняться, но расслышал шаги и вжался в стену под лестницей, в самый тёмный угол.       Одно движение, захват, разворот и подозрительная личность впечатана в стену, обездвиженная, с вывернутыми за спину руками. Но, по знакомому ойканью и, что удивительно, уже по привычному запаху кожи, нагретой солнцем, Чанбин быстро понял, что поймал непутёвого ребёнка.       - Ты куда, блять, ходил, недомерок? – прошипел ему на ухо, освобождая из захвата.       Феликс развернулся, ослепляя испуганным блеском распахнутых глаз.       - Извини, - прошелестел. – Я хотел посветить, но вспомнил, что забыл телефон в классе.       - Безмозглый выродок! – выплюнул Чанбин, ударив ладонями о стену поверх его плеч.       Тот зажмурился и опустил голову.       - Я не подумал, что это может быть опасно. Эти люди, они же ушли, вроде бы, и я… извини. Если бы это не было опасно, мы бы не уходили через чёрный выход, я понял.       Чанбин закусил губу, чтобы не закричать на него, и вцепился ногтями в стену, чтобы, не дай бог, не ударить.       Сердце всё никак не утихало, и дыхание никак не подавалось контролю. Он мог думать только о том, что если бы не повезло, если бы Феликс попался бандитам, он бы ни за что себя не простил бы. С малышом могло бы случиться что-то плохое, его бы ранили, обидели, напугали…       - Чёрт, - руки начали дрожать от напряжения, и Чанбин, придвинувшись вперёд, сосредоточился на своём дыхании.       Закрыл глаза и скоро почувствовал тёплый солнечный запах, нагнул голову вперёд, слегка повернув, и носом уткнулся в нежную тонкую кожу, тонкую настолько, что через неё пульс громче сигнального барабана.       Всё ещё хотелось кричать, вцепиться в хрупкие плечи и хорошенько выругаться, выливая на повинного в его состоянии весь скопившийся негатив.       - Больно, - Феликс дёрнулся в сторону, и только тогда Чанбин почувствовал, что сжимает в зубах участок кожи, а на губах ощущает её тепло.       Он не заметил, как укусил Ёнбока за шею.       Осознав, отскочил и сразу же повернулся спиной, чтобы не попасться на глаза, сияющие в темноте ошеломлением и испугом.       Феликс догнал его на заднем дворе, не стал обгонять, преследовал шаг в шаг.       - Ты оставишь мотоцикл в школе? – спросил тихо, когда Чанбин раздвинул ветки плюща, чтобы можно было схватиться за верхний железный прут забора.       Чанбин обернулся на автомате и успел заметить, что Ёнбок поглаживал шею в месте укуса.       Губы до сих пор жгло, но не отвращением, а скорее стыдом за свои действия, что оказались вне его сознания, что не сдержал эмоции и причинил боль.       - Крови нет? – Чанбин оттолкнул его ладонь, чтобы рассмотреть результат содеянного: следы от зубов, вроде бы неглубокие, и сильное покраснение.       Феликс отшатывается от его ладони, поглаживающей место укуса, и смотрит ошеломлённо. Чанбин видит кулачок, приложенный к сердцу, и наконец вспоминает какое едкое на вкус отвращение.       - Только попробуй сказать, что тебе понравилось.       Феликс сглотнул и быстро-быстро покачал головой, вновь вернув руку на шею.       - Врёшь, наверняка потом дрочить будешь на это воспоминание, - Чанбин не знал, зачем это говорит. – Грёбанный педик.       Феликс низко опустил голову и отступил на шаг. Ногтями заскрёб место укуса, не щадя.       Чанбин протянул руку, чтобы перехватить и не дать расцарапать и занести какую-нибудь инфекцию, но Феликс подпрыгнул, заметив движение к нему, и отбежал на пару шагов дальше. Чанбин стиснул зубы, увидев какой виновато-испуганный взгляд на него вылили, и в горле – ком тошноты.       Разом подтянулся и перемахнул через забор. Засунул руки в карманы и в спешке зашагал куда-то по дороге, только бы подальше.       На хуя связался с этой безмозглой ошибкой природы, которой член дан по ошибке? На хуя тратит время на него, если правильно было бы обходить стороной, а лучше избить пару раз, чтоб в мясо, чтоб не подходил ни на шаг никогда?       А дома не мог заснуть, курил в окно и порывался позвонить Минхо, чтобы тот выяснил, добрался ли Феликс до дома.       Решив, что лучше было бы, если б мелкий чмырь попался бандитам и исчез навсегда, Чанбин обжёг губы и уснул лицом в подушке.