11.
2 февраля 2021 г., 21:16
К воротам школы подобрался человечек в школьной форме и чёрном оверсайз-худи поверх неё. Огромный капюшон скрывал лицо, но его пришлось снять, чтобы пропустили на КПП, и Феликс разглядел бледноватое лицо Чонина. Пока добирался до друга, тот успел заново натянуть на голову капюшон и втиснуться в самую гущу шумных учениц средней школы.
— Ты так от Чана прячешься? — Феликс потрепал по капюшону и усмехнулся по-доброму.
— Д-да, — выдавил Чонин, улыбнулся неуверенно и вцепился в локоть Феликса.
— Почему? Он тебе что-то сделал?
Неужели тот разговор в больнице дал обратный результат и теперь всё будет хуже?
— Ничего не сделал, — тихо ответил Чонин. — Просто я не в настроении сегодня попадаться кому-либо на глаза лишний раз.
Они вошли в школу и, остановившись у своего шкафчика, Чонин переобулся и стянул через голову кофту. Замер, глядя куда-то внутрь шкафчика и вытянул винтажный стилизованный конверт, выглядящий дорого.
— Ого, красивый, — присвистнул Феликс и хотел было ненавязчиво шуткануть про тайного поклонника, но по лицу Чонина понял, что адресат конверта более, чем неприятный, скорее даже пугающий: друг выглядел так, будто вот-вот хлопнется в обморок.
— Это от Чана? — осторожно спросил Феликс.
Чонин покачал головой и спешно запихал конверт обратно внутрь шкафчика.
— Тогда что это, чёрная метка?
Чонин посмотрел нахмуренно.
— Ну, ты истории про пиратов никогда не читал? — Феликс улыбнулся неуверенно, предчувствуя, что лучше всего к Чонину сейчас не лезть: тот не готов рассказать, что случилось, а может это вообще слишком личное, что никому знать не стоит.
— Я не очень хорошо себя чувствую, — так и есть, Чонин на ходу выдумал предлог, чтобы побыстрей спровадить его. — Ты иди в класс, а я зайду в медпункт.
— Тебе точно не нужна помощь?
Чонин покачал головой: выглядел он правда болезненно и нервозно покусывал неестественно алые губы. Сорвался с места, не сказав больше ни слова и исчез на лестничной клетке в потоке учеников, спешащих на уроки.
Феликс вздохнул и оглянулся по сторонам в поисках чёрной кожаной куртки: Чанбин как раз приходит в это время, но его нигде не было, и пришлось идти в класс.
***
— Я купил билеты в зоопарк, если тебе лучше, можем сходить сегодня! Там правда можно покормить кроликов? Чонин пропустил мимо ушей взбудораженный тон Феликса, потому что следил за развалившимся на одиночном стуле у окна Чана: тот сидел недалеко, через один ряд столов, прятался под капюшоном чёрной адидасовской кофты (его любимой, с нашивкой «Чан-и ♥» на локте, которую сделал Чонин, когда тот умудрился порвать кофту, гоняя в футбол) и совсем не двигался — никто его не замечал, принимая за типичного аутсайдера, обедающего без друзей в неудобном месте без возможности поставить еду на стол. И без того сегодняшнее утро выдалось слишком напряжённым, так тут ещё этот озабоченный на нервы давит, преследуя издалека, как слегка скромный сталкер. Феликс, маятником раскачивающийся напротив и на разный манер растягивающий имя Чонина, наконец удостоился внимания. — Да, конечно, — Ин улыбнулся как можно естественней. — Там очень много кроликов, тебе понравится. И, чтобы не затягивать паузу, поблагодарил за молоко. — Молоко? — Феликс удивлённо поднял брови, выронив из палочек водоросли. — Ну, это же ты оставил в моём шкафчике, — Чонин приподнимает картонную упаковку, из которой пил через трубочку. — Нет, не я, — Феликс с наигранным усердием принялся ловить новую водорослю, что постоянно выскальзывала из палочек. — А кто тогда? — сердце ухнуло в пятки, и голос дрогнул. Конверта было бы достаточно, а теперь ещё и молоко в знак внимания к любимому чаду? Голос с другого края стола: — Это был Чан. Чонин пролил молоко, случайно сжав пакет, одновременно с Феликсом посмотрел в сторону источника звука и увидел Сынмина, усиленно набивающего рот лапшой, будто бы не он только что заговорил с ними. Феликс явно с целью затерроризировать дружеским общением, лукаво улыбаясь, стал переползать по сиденьям стульев ближе к нему, одновременно передвигая свой поднос по столу, а Чонин поднялся, стараясь удержать убогие слёзы злости (и боли), и сквозь страх прорвался к Чану, лицо которого — пластиковая палитра с сине-жёлтой гаммой красок, разбитая губа — вызвало капельку сочувствия, совсем капельку. — Пей, — Чонин подал ему молоко трубочкой вперёд. Чан невесело хмыкнул и вытянул голову, обхватив губами трубочку. Выматывающий взгляд зафиксировал на Чонине, пока пил, и пришлось приложить усилия, чтобы рука не задрожала. Всё-таки молоко не отравленное, если Чан так спокойно выполнил указание. — Зачем? — голос сорвался на шёпот, и сил больше не было, чтобы выплыть из бездны мучительного взгляда. Белый пластик лица не шевельнулся, но в глазах появилось больше оттенков боли — невыносимо смотреть, однако отвернуться — значит сдаться, показать себя слабым и податливым. От испытания силой воли спасло появление школьной медсестры и почему-то фельдшеров, которые ворвались в столовую, не сбавляя скорости, подхватили Чана под руки и заставили подняться. — Вам нельзя было уходить, что же вы наделали, в вашем состоянии необходим покой! — кудахтала женщина в белом халате, вертясь вокруг Чана, пытающегося оттолкнуть схвативших его мужчин. — Вам теперь срочно нужно в больницу на осмотр! — Я сам разберусь, что мне нужно, я в порядке, — голос Чана хриплый, будто он не спал лет сто. Но двигался он вяло и по тому, как его заносило при попытках увернуться от тянущихся к нему рук, было заметно, что совсем он не в порядке. Чонин положил ладонь ему на грудь, останавливая, запрещая двигаться, и пока Чан вновь травил его взглядом, фельдшерам удалось схватить его крепко. Что это: затишье перед новой бурей, последствия удара головой? Почему Чан так дурит? И почему сердцу, которому давно пора было очерстветь, снова так больно?***
— Хён! — Феликс налетает со спины неожиданно, из-за чего Чанбин чуть не валится в бассейн, в котором бесящая вода сливается со скоростью миллиметра в минуту. — Я тебя целый день ищу! — Поищи кого-нибудь ещё, — Чанбин поднимает швабру, которую выронил из рук. — Я занят. — Отрабатываешь пропуски? Чанбин кивает, опуская швабру в ведро с мыльной водой. — Нужна помощь? Ты успеешь до подработки? Феликс улыбается солнышком, принося свет в скучный пасмурный день. Ненормально, что из-за какого-то человека окружающий мир становится светлей и ярче: Феликс же не наркотик, чтобы так влиять на его мировосприятие, но рядом с ним всегда всё резко становится проще, мелочи перестают раздражать, и даже дышится легче. Чанбин поворачивается, чтобы послать куда подальше: не потому, что раздражает, а потому, что напрягают эти эффекты от его присутствия. Так и зависимым можно стать. Хотя он уже: от этой широкой искренней улыбки. Феликс не мог устоять на месте в ожидании ответа, болтал рукой, в которой держал телефон с какой-то новой побрякушкой, что по размеру больше половины гаджета: дурацкий плюшевый утёнок с такой же слащавой улыбкой, как и у владельца. — Это что? — Чанбин кивнул в сторону нелепого брелка, который нормальному человеку мешал бы пользоваться телефоном. — Минхо подарил! — Феликс сообщает так восторженно. — Смотри, у него пузико можно мять. Как антистресс! Как причина выкинуть нахрен. Чанбин вырвал из его рук телефон, порвал хиленькую цепочку брелка и бросил игрушку в бассейн. — Ты что?! — Феликс смотрит так, будто цыплёнок был живой и Чанбин его только что безжалостно утопил. Неприятно так, будто правда кого-то убил. Феликс опустился на колени и потянулся за уплывающим брелком, но тот уже был далеко, хоть и оставался на поверхности. Чанбин терпеливо ждал, когда этому ребёнку надоест заниматься хернёй, но тот вдруг целенаправленно прыгнул в грязную воду, не раздумывая, даже школьной формы не снял. Только ради того, чтобы достать долбанную побрякушку. Побрякушку, подаренную другим парнем. Которую Феликс нацепил на телефон, чтобы всегда была под глазами и напоминала о дарителе. Феликс выбрался из бассейна и потряс головой, как собака, раскидывая во все стороны капли воды. Промокшая насквозь дворовая псина, любящая подачки своего хозяина до одури. — Ну и на хрена нужно было лезть в воду? — Чанбин всё больше раздражался от приходящих в голову ассоциаций. — А на хрена нужно было выкидывать? — Феликс посмотрел исподлобья, добив порицанием. Что он блять такого сделал, чтоб заслужить такой унижающий взгляд? — Чужие вещи уважать надо, — Феликс продолжил нести чепуху, понося его. Ну конечно, подарки от других парней ведь такие ценные, дороже золота. — Может, извинишься? — Феликс решил добить идиотизмом. — Перед тобой? Или перед Минхо? А может лучше сразу перед этим цыплёнком? — Хотя бы сделай вид, что не считаешь правильными необдуманные поступки на почве ревности, — в голосе Феликса прорезался металл того самого тембра, который Чанбин на дух не переносит. — Да пошёл ты. Чанбин толкнул Феликса обратно в бассейн. Кулаки нестерпимо чесались, требуя встречи с лицом Минхо. Это из-за него сейчас так противно, будто наелся грязи с земли.***
— Эй, Ли! Минхо был готов оказаться избитым, но не ожидал, что прелюдий не будет: думал, Чанбин окажется чуток умней и сначала хотя бы полюбопытсвует, но как только обернулся на рассерженный оклик, сразу же нарвался на кулак в челюсть. Как в детском саду, ей богу. Язык прикусил, но не успел распробовать кровь на вкус, тут же получил снова, так, что перед глазами поплыло. От последовавшего удара в живот не удержался на ногах и еле успел откатиться от пинка. — Интересно, что я сделал? — выплюнул скопившуюся во рту кровь. В уме просчитывал, что на данный момент вымещенной на нём злости Чанбина хватит на неделю лечения и ещё недели две на исчезновение следов. — Зачем подарил Ёнбоку побрякушку? — Чанбин схватил его за грудки. — Ты себя то хоть слышишь? — фыркнул Минхо. — На взводе из-за такой херни? Вон, девчонки из-за помад дерутся, когда ты успел до их уровня скатиться? Что дальше: волосы будешь выдёргивать тому, кто посмеет улыбнуться Феликсу? Чанбин как раз вцепился ему в волосы, поднимая голову, но отпустил, услышав о чём речь, и снова вмазал, а потом ещё ударил ногой в область мочевого пузыря, заставив кататься от боли. — Хён, ты приревновал из-за игрушки? Иг-руш-ки? — Минхо засмеялся сквозь боль и не мог остановиться. — Ой, бля, какой кринж: приревновать другого парня из-за подаренной побрякушки. Тебе ещё не хочется провалиться под землю от стыда? — Ты не ответил на вопрос: зачем? — процедил Чанбин, пнув в ребро. — Может, влюбился и решил подкатить к нему, — ухмыльнулся Минхо, насмешливо глядя снизу вверх. — Феликс пока примет только за дружественный жест, но потом поймёт мои намерения. Он милый мальчик, и сообразительный. И такой соблазнительный, ммм, — Минхо зажмурился, облизав губы. Следующий удар, естественно, оказался самым болезненным из всех: в пах, что заставило свернуться в клубок и несдержанно малодушно завыть. — Ты ж так мне ориентацию укрепишь, — фыркнул, когда боль чуть-чуть отлегла. — Спасибо, конечно, но думаю Феликсу больше понравится это место здоровым. Чанбин вновь поднял его за ворот рубашки, создав удобные условия, чтобы заставить полюбоваться саркастической усмешкой, которую Минхо выставил напоказ. — Интересно, ты бьёшь, потому что кулаки чешутся при виде тех, кого не смущают их предпочтения в сексе, или же наглядно объясняешь, что Феликс только твой? Забавно, конечно, что ты так ревнуешь друга. — Он мне не друг, — выплюнул Чанбин, и вроде как сбавил интерес избивать дальше: может, в мозгу провернулись нужные шестерёнки, и он сейчас уйдёт обдумывать своё поведение. — Надо же, как интересно, — Минхо похлопал глазами. — Он не друг, но ты его ревнуешь. Кто он тогда? Несостоявшийся любовник? Ой, прости, ты предпочитаешь — дырка для ёбли? По глазам Чанбина видно, что он уже больше хочет уйти, чем продолжать этот фарс дальше. — Заткни хлебало, — он поморщился. — И не говори так о нём. И не подходи к нему больше, иначе снова получишь. — Да с радостью, если это плата за то, что Феликс будет общаться с адекватными людьми, а не конченными эгоцентриками, ломающими его. Хоть кости мне переломай, но я добьюсь того, чтобы он раскрыл глаза и перестал судить о тебе субъективно, оправдывая твою дерьмовую сущность. Как малыш умудрился влюбиться в такого долбоёба, он заслуживает лучшего… Нового прилива злости вызвать не удалось: глаза Чанбина, напротив, совсем остыли, и дыхание перестало быть шумным. Минхо прищурился, пытаясь понять, сумел ли надавить на те больные места, что необходимы для запуска работы шестерёнок в мозгу Чанбина, обеспечивающих обдумывание некоторых важных мыслей. — Я не ломаю его, — Чанбин разжал кулаки. — Неразделённая любовь всегда ломает, даже таких сильных, как Феликс. Чанбин развернулся и ушёл в сторону трибун футбольного поля, а Минхо кое-как поднявшись, поплёлся в сторону медпункта. Еле удалось отмазаться от больницы и отделаться многочасовым валяньем с залипаньем в потолок и занюхиванием медикаментов, пропитавших воздух, и когда наконец отпустили, Минхо вернулся к футбольному полю, чтобы сполоснуть лицо холодной водой из-под уличных кранов, но заметил чёрную одинокую точку, пачкающую цветные ряды трибун, — Чанбин так и сидел на одном месте всё это время. Значит, шестерёнки завертелись. Осталось надеяться, что завертелись именно те, на которые Минхо рассчитывал. Ли сбегал к автоматам, купил две банки газировки и подсел к Чанбину, который даже головы не поднял на шум его появления. — Ума не приложу, что он в тебе нашёл. Ты же бесчувственный, занудный, циничный — даже на типаж плохого мальчика не тянешь, потому что ты не крутой, а скучный. — Я тоже понятия не имею. — Ну, влюблённые всегда умеют находить положительное даже в куске дерьма, — Минхо кинул ему на колени газировку. — Он много рассказывал о тебе. Даже слишком. Какой ты целеустремлённый, как много работаешь, как не щадишь себя ради того, чтобы прыгнуть выше головы. Он даже на подработку какую-то устроился: по вторникам и пятницам. Мол, ты вдохновляешь. Чанбин вертел газировку, переваривая услышанное. — Он говорил, что ему нравится мой член, и это единственная причина, — вякнул и вцепился в ключ-открывалку. — Ты какую-то хрень несёшь. Встряхнутая шипучая жидкость с шумом вылилась ему на колени, вызвав бурные матерные восклики. — Он видимо сказал так, потому что по-другому ты бы всё равно не понял, — фыркнул Минхо. — Ты же не умеешь любить, твоё развитие остановилось на уровне инстинктов. К тому же, если бы он ответил честно, ты б его ударил бы, не так ли? Чанбин промолчал, присосавшись к банке. — Что, по-твоему, любить: видеть хорошее в куске говна? — спросил спустя долгую пару глотков. — Ага. Принимать недостатки, и несмотря на них уметь восхищаться человеком. Прощать за грехи и ошибки. Заботиться, но так, чтобы не делать человека слабым. Не брать на себя слишком много, но и не мало — уметь искать баланс в отношениях, чтобы все были равны. — То есть, если б его кто-то любил взаимно, то должен был бы восхищаться им, несмотря на то, что он пидор? — Вообще-то Феликс би, ему нравятся и мальчики, и девочки. Верней, девочки и ты. К другим парням он не проявлял интереса. Но я это исправлю. Чанбин зыркнул на него злобно, и Минхо еле успел подавить смех. — Если он правда тебе важен, ты примешь его любым, — Ли осторожно шагнул на новую ступень промывки мозгов. — Принять его — значит, трахаться с ним? Минхо закатил глаза. — Нет. Перестать унижать его за ориентацию. Этого будет достаточно, чтобы он был счастлив. Он прекрасно понимает, что ты никогда не ляжешь с ним добровольно, и что у вас никогда не будет отношений таких, какие он хочет. Ему достаточно просто быть с тобой рядом, помогать тебе, общаться. — Это же неправильно. Хреново постоянно тусить с тем, кто тебя динамит и не даёт. — Это потому, что у Феликса не сводится всё к сексу. Для него важно быть рядом, чтобы делать тебя хоть немного счастливей. Это и называется любовь. — То есть ему хватает только дрочки? — Да что ты заладил! Совсем озабоченный? — Я просто не понимаю. — Тогда ты должен попытаться понять. Или же, будь добр, уступи место тем, кто этого реально достоин. Уж поверь мне, со мной Феликс будет гораздо счастливей. — Потому что ты будешь спать с ним? Минхо взвыл и упал спиной на сиденья пластиковых стульев, забарабанив ногами по бетону каркаса трибун. — Да, и это тоже. Если считаешь, что его осчастливит наличие секса в отношениях, то да, да, да! Чанбин замолчал надолго. — Минхо, — он продолжил, дождавшись, когда на него посмотрят. — Не смей подкатывать к нему. Феликс — мой. — О, значит, ты всё-таки будешь спать с ним? — Нет, — Чанбин опустил взгляд на колени. — Не смогу, это слишком унизительно. Но ты сказал, достаточно будет позволять ему быть рядом? Ну, и ещё заботиться о нём. Он мне… как младший брат. — Почему тогда мне нельзя к нему подкатывать? Он же тебе как брат, какая тебе разница, кто с ним флиртует или спит? Молчанье по весу как камень, из которого Чанбин старательно строит стену обороны, избегая атаки ответами. — Это потому, что он для тебя не как брат, а как вещь, делающая жизнь чуточку приятнее, — не щадя раздробил тишину Минхо. — Нет, — отрезал Чанбин тоном, близким к тону готового расплакаться ребёнка. Спустя очередное молчание — неожиданное: — А обнимать… достаточно? — А тебе будет достаточно, если девушка, которую ты хочешь трахнуть, будет позволять только обнимашки? Чанбин уткнул лицо в ладони и сидел так долго: закатное солнце успело съехать за здание школы. Он поднял голову, когда от апельсинно-малинового света остались лишь разводы, растворяющиеся в сливовых сумерках. — Хорошо, тогда сделай так, чтобы он разлюбил меня, — Минхо вздрогнул от этого хриплого голоса. — Только начни завтра. Нет, на следующей неделе. Да, со следующей недели. — А на этой неделе ты что будешь делать? — Ли нахмурился, глядя на сосредоточенный профиль с низко опущенным уголком губ. — Хочу, чтобы он улыбался. Всю эту неделю. Потом он вряд ли будет мне улыбаться. Минхо напрягся. — Ты что задумал? — Сделаю так, чтобы он больше никогда не подошёл ко мне. — Ты же не будешь бить его? — Если это надо будет, чтобы до него дошло, то да. Минхо впился ногтями в ладони, соображая лихорадочно, как исправить то, что наделал, а Чанбин продолжил говорить ещё более тихо: — Я не тот, кто заслуживает такого, как Феликс. Он слишком… светлый. А об меня он пачкается. Ты же тоже это понимаешь. Хочу, чтоб он тоже понял. Он должен ценить то, что он светлый, а не позволять мне пачкать себя. Чанбин хотел встать, но Минхо придержал его за колено. — Феликс умеет чистить грязь. Просто доверься ему, и приложи усилия. Он сможет очистить обоих, если ты позволишь и доверишься. — Я не смогу. Как бы мне не нравилось проводить время с ним, как бы не нравилось то, что он делает со мной, каким я себя чувствую иногда, когда он рядом, я всё же… я не смогу принять то, что ему нравятся парни. Мне противно знать, что он хочет лечь под меня. Мне противно, поэтому я буду гнобить его, несмотря на всё хорошее, что в нём есть. Извини, я действительно сегодня повёл себя, как придурок. Просто Феликс единственный, кто у меня есть. — И ты хочешь избавиться от этого единственного человека в твоей жизни? — поспешно вставил Минхо. — Ему так будет легче. А я продолжу жить, как жил всегда: таким, как я, подходит только одиночество. Минхо не смог быстро найти аргументы, которыми можно возразить, и остался сидеть на трибунах, наблюдая, как силуэт Чанбина полностью растворяется в вечерних красках. Холод забрался под рубашку, заставив задрожать. Разом заныли все полученные сегодня синяки, ссадины и ушибы. Кажется, он невероятно проебался, понадеявшись, что зависимость Со Чанбина от Феликса может привести к чему-то большему, чем обычная потребность в постоянном генераторе тепла для согревания невыносимо холодной безвкусной жизни. — Прости, Джисон, у меня получается только всё портить, — прошептал Минхо, глядя в небо. — Я не знаю, получится ли исправить…
