Мальчики не плачут

      Пока Уджин проверял качество товара и оплачивал, Чан апатично тупил в окно, через грязь и пыль на стекле которого мир казался более настоящим, более прозаичным и не фотогеничным, не лживым. Адская боль постепенно возвращалась в чертоги головы, а эффект от предыдущих таблеток испарялся, оставляя после осадок слабости во всём теле, и хотелось прикрикнуть на Уджина: чего этот обдолбыш не спешит ни капли, когда ещё чуть-чуть и Чан развалится по частям, рассечённый болью, или же выпрыгнет в окно, не вытерпев.       — Хватай, — Уджин подкинул ему в ладонь прозрачный пакетик на застёжке, и до освобождения от пытки осталось всего лишь открыть, вытащить и раскусить.       Спускаться по лестнице, пока наркотик не заменил собой ощущение реальности (боли физической и тяжести сквозь сердце, от которой хоть выть, хоть ныть — ничего не поможет), то ещё испытание, легче подождать ещё минут десять, выжидая, как пыль на окне перестанет иметь значение и на первый план выйдет благоприятность мира за стеклом.       По раздолбанному асфальту, шлёпая по грязевым лужам и перепрыгивая через мусор, бежит какой-то пацан, за ним — куча мужиков: кто-то в костюмах, кто-то в простых чёрных футболках, чуть ли не лопающихся на мощных плечах. Может, какой-то дворовый мальчишка стыбзил у важной шишки пару драгоценных колёс и теперь на ушах весь район, до тех пор, пока украденное не вернётся на место, а виновный не прекратит своё существование по кусочкам.       Школьная форма на пацане была знакомая. И стиль бега легко узнаваемый — лёгкий, слегка неуклюжий, но шустрый — сколько раз Чан видел его, вкупе с громким карамельным смехом, звенящим на ветру.       Какого чёрта Чонин здесь делает?!       — Эй, ты куда? — кричит Уджин в спину, когда Чан бежит по коридору вперёд, к окну, выходящему на крышу пристройки, выпрыгивает, задевая лодыжкой разбитое стекло, стирает кожу на коленке, неудачно приземлившись на бетон, и спрыгивает на землю, как раз в тот момент, когда взмыленный тяжело дышащий Чонин добегает до одноэтажного аппендикса.       — Куда бежим?       Чонин косится на него одним глазом, жмурится и на втором дыхании убыстряется, будто Чан один из преследователей или хуже.       — Не туда, — Чонин чуть не забежал во двор, ведущий в тупик, и Чан хватает за руку и тащит за собой.       Он хорошо знает здешние застройки и ориентируется во всех узких проулках и дворах: сколько раз сопровождал Уджина в вылазках за колёсами и травкой, в последнее время даже слишком часто, поэтому быстро соображает, как оторваться от преследователей — в мозгу будто карта с красной бегущей стрелочкой нарисовалась.       Чан затаскивает Чонина в ближайший незапертый подъезд и чуть ли не силком тащит по лестнице: тот спотыкается и один раз падает, но цепляется за руку Чана, как в спасительный круг, с благовейным отчаяньем. На крыше Чан, как птица, естественно и свободно, с разгона взлетает в прыжке, разом преодолевая расстояние до соседней крыши, но Чонин остаётся позади — жалостливый цыплёнок, махающий крыльями-обрубками и в ужасе вздымающий грудь.       — Здесь недалеко, ты сможешь! — кричит Чан, нервничая, понимая, что, может, вместо спасения загнал Йени в ловушку. — На физкультуре ты прыгаешь дальше, я видел!       Чонин трясёт головой и отходит на шаг от пропасти.       — Если не прыгнешь сейчас, они тебя поймают! Осталось несколько секунд!       Чонин глотает воздух, как последний раз в жизни, — много и глубоко, отбегает для разгона и нелепо взлетает, взмахивая руками, теряя драгоценную энергию.       Чан еле успевает схватить за руку, рывком затаскивает на крышу и прижимает к себе на миг, заставляя сердце забиться в облегчении вместо ужаса. На крыше напротив появляются люди: времени праздновать маленькую победу совсем нет. Чан тащит дрожащего от напряжения парня за собой, к лестничной шахте, на двери которой оказывается замок.       Чонин обречённо выдыхает за спиной. Дома вокруг слишком высокие, спуститься по пожарной лестнице — значит самостоятельно прыгнуть врагу в руки. Выход есть только один — постараться взломать замок или сшибить.       Чонин — хозяйственный и рукодельный ребёнок, в карманах которого всегда много полезных мелочей, — находит у себя булавку, распрямляет и вставляет в щель замка, который подаётся волшебным ручкам легко и послушно.       Люди на той крыше достают из-под пиджаков пистолеты, и Чан запихивает Чонина внутрь шахты, не давая опомниться. В спину гремят выстрелы, и что-то болезненное задевает руку, проскальзывая мимо со свистом. Они бегут по лестнице в темноте, и Чан чувствует, как с плеча стекают первые струйки крови.       Чонин улепётывает уже на третьем дыхании, словивший эффект надежды на спасение: Чану еле удаётся поймать оглупевшего ребёнка, несущегося прямо в пасть врагу — до конца лестницы и на выход, и подвести к стене, облепленной развороченными картонными коробками — за одной из них проход в другой дом.       Чонин, протиснувшись в дырку, заходится в чихании: здесь давно никого не было.       Но преследователи оказались предусмотрительными: оккупировали подъезды и соседнего здания заодно, не даром додумались разделиться.       — Давай я выйду и отвлеку их, а ты сможешь выйти через чёрный вход, — предложил Чан, взяв Чонина на плечи.       — Ни за что! — Чонин вцепился в его руки, больно впившись ногтями. — Только попробуй так сделать!       — У тебя есть другой план? Времени нет: если будем соображать слишком долго, они успеют нас найти здесь.       Чонин зажевал губу, и пришлось давить в себе изнывающее желание вцепиться в губу, что он мучает, и освободить от зубов, заменить покусывания поцелуями, нежными-нежными, успокаивающими.       — Хорошо, есть ещё одна идея, — Чан с трудом оторвался от видения и вернул ход мыслей на составление вариантов плана побега. — Там рядом с окном проходит пожарная лестница, насколько я помню. Велика вероятность, что она старая и не выдержит наш вес, но это единственный шанс.       Чонин кивнул, и они пошли на поиски окна. Чан осторожно выглядывал в каждое подходящее, стараясь смотреть так, чтобы, если на улице были люди, они бы не увидели его. Невероятно повезло: на той стороне, где находилась пожарная лестница, засады не было. Чан полностью высунулся на свет, и Чонин вскрикнул: обернувшись, Чан понял, что тот смотрит на его руку, которую почти полностью покрыл алый рукав, а он ничего не чувствовал из-за обезболивающего эффекта наркоты — похоже, задело сильно.       — Всё в порядке, рана не глубокая, — успокаивающе улыбнулся Чан.       — Нужно остановить кровь!       — Сейчас нет времени, — Чан сел на подоконник и, придерживаясь руками за него, дотянулся ногой до перекладины лестницы, подвигал: вроде крепкая, хоть и шатается не слабо. — Я пойду первым, подстрахую тебя внизу, если что.       Чёртова лестница слишком сильно дребезжала под его весом и чуть ли не визжала скрипами на всю округу. Естественно, кто-то из караула решил проверить. Мужчина уставился на него, и Чан уставился в ответ.       — Что? — сказал максимально развязно. — Это была ваша крыша? Звиняйте, не знал. Там ангелы пляшут, козы падают, о, — Чан уставился в одну точку и улыбнулся. — На радуге спускаться удобно.       Мужчина почесал затылок и ушёл, явно приняв его за очередного бродячего обдолбашку.       Чан выдохнул: видимо, сыграть получилось хорошо.       Он поднял взгляд на окно и заметил осторожно выглядывающего Чонина. Жестами предложил спуститься, но лестница и под Чонином вела себя по-предательски. Тот стал спускаться медленно-медленно, сведя скрип почти на нет.       — Спрыгивай, — громко прошептал Чан, когда тот спустился на уровень второго этажа. — Я поймаю.       Чонин покачал головой и полез дальше. Когда был уже в самом низу, из-за угла появились мужчины в костюмах, заметили Чонина и заорали, созывая остальной сброд.       Чонин со страху спрыгнул, не ориентируясь, приземлился на ноги и упал на колени. Встав, хотел побежать, но захромал и зашипел от боли. Чан чертыхнулся, подхватил парня, закинув на плечо, и побежал, как не бегал ещё никогда. В спину посыпались выстрелы, бьющие по ногам, но не попадающие в цель.       — Отпусти меня, они перестанут стрелять! Чан, пожалуйста!       — Чёрта с два!       Чан добежал до переулка, свернул за угол, и, за те несколько секунд, что здание скрывало от глаз преследователей, успел скинуть Чонина, помочь забраться через окно на первый этаж какого-то дома и залезть следом. Что делать дальше? Они загнали сами себя в ловушку: преследователи легко их найдут по следам крови.       — Мы можем выбраться через это окно, — Чонин указал на окно противоположной стороны, с выбитыми стёклами: вероятно, их последний шанс.       Под окном — словно божий дар — свежая марка тойоты, скорее всего приобретённая только недавно: ни царапины, ни сколов, ни вмятин, чистые стёкла. Пульс ускорился вслед за мыслями: неужели так повезло? Чан прохлопал карманы джинсов и толстовки и в одном из них нашёл — нашёл! — брелок с выкидным ключом, что дал вчера отец, когда он помогал с выдачей машин покупателям. Вчера брали такую же машину, значит, есть шанс…       Остаётся надеяться, что владелец не успел переписать заводские коды брелка и не установил профессиональный охранный комплекс.       Чонин топтался на месте рядом, кусая ноготь большого пальца и нервно поглядывая на него.       — Чан! — он вцепился в его руку: из-за угла выскочил один из преследователей, заметил их и позвал остальных.       Кнопка брелка — приветственный сигнал разблокировки (звук божественной удачи) — и они уже внутри. Чан молился всем богам, чтобы машину можно было завести, и боги услышали его: по крайней мере ничего не воспрепятствовало тому, чтобы завести двигатель.       Заднее стекло треснуло почти одновременно со звуком выстрела.       Чонин заорал и вцепился в него, мешая удерживать руль. Машину мотнуло в сторону и капотом они врезались в угол дома.       — Сядь на место! — рыкнул Чан, выравнивая руль и вновь зажимая педаль сцепления.       Стекло окна рядом с его головой треснуло от сильного удара: кто-то успел добраться до машины. При следующем ударе стекло пробилось у самого края, но машина уже поехала.       Позади остались вопли, матерные вскрики и очередные выстрелы, пробивающие прошивку бампера. Но они ехали, ехали, ехали!       Когда погоня стихла где-то позади, Чонин наконец перестал ёрзать и оглядываться.       — Останови машину!       — Нет, мы ещё недостаточно далеко.       — Останови, дурень, ты весь в крови!       На слёзы в голосе Чан отреагировал: нажал на тормоза, дождался полной остановки и посмотрел в лицо Чонина — слёзы да сопли, ничуть не прикрываясь, так некрасиво.       — Всё в порядке, я доеду до больницы.       Опрометчиво: он только заметил, что зрение постепенно стало расплываться, и хоть сознание оставалось ясным, организм, по ходу, сдавал. По телу разливался жар, и лицо было мокрым — видимо, всё хуже, чем он думал.       Чонин утёр мокрые щёки кулаками, всхлипнул и стал стягивать с себя рубашку дрожащими руками. Чан отвернулся, чтобы не смущать, и услышал треск рвущихся швов ткани.       Чонин заставил принять правильное положение и затянул узел из полос ткани на руке, сдавив сильно, — хлопок тут же пронзил алый цветок. Другим комком ткани стал промакивать висок — там тоже было мокро от крови.       — Хорош реветь, я не при смерти.       — Будешь, если мы не успеем доехать до больницы.       Чан достал телефон, но держать не смог: в скорую позвонил Чонин, и, когда звонок был окончен, его вдруг прорвало самым настоящим фонтаном истерики, он уже не мог сдерживать голос и всхлипы.       — Прости меня, — прижался всем телом к здоровой руке Чана, затем обхватил её обеими руками и уткнулся носом в плечо, глуша плач.       — Почему они к тебе привязались? — Чан постепенно начал замечать как тяжело вдыхать и выдыхать воздух. — И что ты вообще делал в этом районе, здесь не безопасно.       — Я знаю, — Чонин всхлипнул ему в толстовку. — Они меня сюда привезли. Я сбежал.       — Что им нужно?       — Я не знаю! — Чонин стукнул его в плечо и ещё раз. — Перестань говорить, не трать силы!       Чан благоразумно согласился: всё равно горло теперь сжимало тошнота, и в приоритете было сидеть и терпеть до приезда скорой.

***

      Чонин окинул взглядом свою вылизанную до пылинки готовящуюся к прощанию с хозяином комнату: коробки с упакованными вещами, которые не понадобятся в ближайшее время, остались только вещи первой необходимости, школьная форма, кроссовки, рюкзак с учебниками. Очередная точка в жизни, перед новыми запятыми пряток и троеточиями побегов.       Пару лет назад постоянные переезды переносились легче: по крайней мере каждый раз походы в церковь оставались неизменными — везде одинаковые, везде уютные и гостеприимные, как дом, которого он не заслуживает. Но в последнее время он всё больше сомневался в себе, всё меньше верил, что способен соответствовать идеальному образу служителя бога. Он предал церковные ценности, нарушил догматические идеалы и заслуженно получил наказание за грехи: то, что Чан сделал с ним, было словно послано сверху, как возможность исправиться, шанс осмыслить и покаяться. Он так и сделал, сходил на исповедь, пережил заново всю боль в рассказе, но ничего не получил взамен. Стало только хуже: за второй шанс пришлось слишком дорого платить — путь исправления, извилистый, заваленный ловушками, средствами пыток и издевательств, невозможно пройти не дрогнув. И он шёл, падал, калечился, ранился, снова падал, но всё равно продолжал грешить, продолжал тянуть за собой причину своей боли.       Стук в окно заставил вздрогнуть.       — Ты что тут делаешь? — Чонин распахнул окно, чуть не врезав косяком по лицу улыбающегося Чана.       Как кукла, поломанная и покалеченная, будто с мусорки возвращённая, вся в бинтах и пластырях, может улыбаться так, будто совсем не больно? Улыбаться нежно, но не настырно — в меру, как позволяют приличия, как обязывает субординация между их ролями.       — Мне нужно было убедиться, что ты в порядке, — Чан отпустил ветку дерева и встал коленями на подоконник, чтобы пробраться в комнату.       Чонин собирался сразу же закрыть окно, но если не впустить его к себе, Чан тогда будет мотаться по улице, а он должен лежать в больнице — вон, в руке до сих пор торчит катетер.       — Вернись в больницу.       — Нет: вдруг эти люди найдут твой дом? К тому же… это что? — Чан оглядел интерьер комнаты. — Ты переезжаешь?       Чонин опустил взгляд.       — Куда?       — Не важно. Не твоё дело.       — Вы сбегаете от кого-то? Что вообще происходит?       — Вернись в больницу, — буркнул Чонин, игнорируя вопросы.       Чан сел в кресло, но заметил что-то под кроватью и подошёл к ней. Пригнувшись к полу, засунул руку под и достал мягкую игрушку: по спине пробежал ток, и Чонин повёл плечами.       — Ты оторвал ему голову! — Чан повертел в руках испорченного волчонка, глядя на игрушку расстроенно.       — Отдай, — Чонин отнял игрушечное туловище (всё, что осталось от подарка, напоминающего о счастливых днях) и запихнул себе под подушку.       — Куда ты дел голову? — Чан снова вытянулся на полу и засунул руку под кровать, шаря по полу.       — Выкинул, — Чонин ткнул его в ногу носком тапочка. — Вылезай давай. И уходи.       — Я же сказал: не уйду, — Чан поднялся на ноги и сел обратно в кресло. — Я не буду мешать. И не бойся меня, я тебя не трону, вообще смотреть не буду, если хочешь. Но не уйду: я боюсь за тебя, мне спокойней видеть, что ты в безопасности.       Губы задрожали и, не в силах справиться с чувствами, Чонин схватил с кровати подушку и кинул в Чана.       — Спасибо, — тот поймал и подложил себе за голову. — Можешь ещё одеяло кинуть?       Чонин взвыл и упал на кровать, лицом в оставшуюся подушку. Прошло время, а Чан действительно ничем не выдавал своё присутствие. Чонин повернул голову, чтобы посмотреть одним глазком и убедиться, что ему не привиделось, и наткнулся на чужой взгляд: глаза напротив вновь полны осознанной боли. Он вдруг вспомнил, какие эти глаза, когда смеются — в уголках собираются мимические морщинки, из-за которых Чонин всегда называл Чана дедом, а тот дулся и отвечал, что это потому, что у него очень живая экспрессия.       Когда он так шутил в последний раз?       А ведь когда-то Чан смеялся чуть ли не каждую минуту — в те времена, когда им было хорошо друг с другом, когда Чонин ещё не понимал, что такое любовь. Верней, понимал в общих чертах, но никогда не думал, что это будет к нему относиться, а тем более не догадывался, что его любовь будет неправильной, запретной, противоречащей естественным законам — такой, какой не должна быть любовь.       Но она была, пронзала жизнь, ломала сердце и, вопреки всему, заставляла дышать. Воздух любви был самым чистым и свежим — морским, потому что чаще всего они виделись на безлюдных диких пляжах: Чан любил море, оно напоминала ему о детстве, а Чонин любил то, что нравилось Чану — то же море, странную еду, не всегда понятные, но интересные сериалы о людях другой культуры, дорогие спортивные шмотки, больше напоминающие бомжатские, прогулы школы и репетиторов, утренние тренировки, дневной сон и долгие ночные разговоры лёжа бок о бок. Чан был жадным настолько, что отбирал почти всё свободное время его жизни, но именно благодаря этому, благодаря своей напористости, безбашенности и энергии через край Чан помогал открывать новый мир — совсем не такой, каким привык его видеть Чонин: мир, в котором можно было жить, не задыхаясь, не чувствуя себя связанным по рукам и ногам.       Почему так жить оказалось нельзя? Почему он настолько беспомощен, что не способен справиться с дурацкими узлами и ни что в этом мире не может помочь ему развязать их?       Почему нельзя, как раньше: пикники на пляже в дождь и в солнце, приятные добрые сказки, рассказанные любимым грудным голосом в тишине ночного морского прибоя — сказки, в которых добро обязательно побеждает зло, догонялки, после которых ломило ноги, потому что по колено в воде, частенько ледяной? Почему нельзя, как раньше: тонуть в море бережной заботы, доверять уводить на самую глубину, позволять прикосновения, что не ради удовлетворения похоти, а ради поддержки?       Раньше глаза Чана переполняло игривое бурлящее море любви, которое брызгалось, изредка окатывало волнами, но никогда не топило. А сейчас в его глазах — океан боли, тихий и замерший, обманчиво спокойный, но затягивающий на самое дно.       — Перестань смотреть на меня.       — Не могу. Я ошибся: не могу не смотреть на тебя — как я буду знать, что с тобой всё в порядке, если не буду тебя видеть?       — Можешь взять меня за руку, — Чонин прошептал тише морской пены, в надежде, что не услышит. — Только перестань смотреть.       Но Чан услышал, приподнялся с кресла, неспеша перебрался к кровати, встал на колени, опустил голову на край и дотронулся до ладони: послушно, по-рабски, преданно, не переходя черту.       Чонин закрыл глаза и закусил губу. Так было всегда: Чан никогда не делал ничего против его желания, никогда не заставлял и не просил — действовал только по случаю, разрешению и всегда следил за реакцией, чтобы, чуть что, отступить, а Чонин — просил, провоцировал, пробовал воду, взбаламучивал и убегал от волн, не давал им накрыть полностью с головой. Даже их первый и единственный поцелуй был инициативой Чонина — вынужденной, спасительной: он тогда попросту использовал первого попавшегося — прикинулся, будто у него свиданка с кем-то в клубе, чтобы приспешники отца подумали, что он тут не один и побоялись лезть к нему, чтобы не попасться на глаза свидетелям. Это было, когда они с мамой жили в корейском районе Австралии, он тогда и не думал, что встретит однажды снова того, кого поцеловал, но наткнулся на него в школе, в которую перевёлся, когда они вернулись в Корею: так не бывает, но случилось.       И любовь также — не бывает такой, но случилась.       Суть религии — в избавлении от эгоизма и борьбе с равнодушием к страданию других людей. Чан страдает. Страдал всегда, с того момента, как полюбил и ломал себя, не возражая против всех прихотей Чонина, ведясь на все уловки и приманки, но никогда не злясь из-за этого.       — Ложись на кровать, — Чонин перевернулся на бок и отодвинулся на самый край, не убирая ладони от Чана — вытянутая рука перечёркивала свободное место, будто оградительная лента, но стоит убрать руку и никаких препятствий не останется.       Чан прикрывает глаза, и его ресницы дрожат.       — Нет, не надо. Это будет напрягать тебя. Всё в порядке, я посплю так. Только не отпускай руку, хорошо?

***

      Проснувшись с зарёй, Чан душил в себе слёзы: чтоб ни звука, ни вздрагивания — прикинуться мёртвым. Только мёртвым он заслуживает такое — лежать на кровати рядом с Чонином, обнимающим его за талию, вместо второй подушки (та валяется на полу). Когда забрался на кровать, Чан не помнил, но точно знал, что Чонин не захотел бы лечь на него — явно перепутал во сне с другой подушкой: этот ребёнок спит так крепко, что способен любой камень принять за удобную кровать.       Полежит так ещё чуток, потерпит невероятную тошноту и ломоту во всём теле, что вернулись, когда действие наркотиков полностью закончилось, и аккуратно скинет с себя парня, тот и не проснётся. И такое больше никогда не повторится: Чонин уедет и станет свободным, никогда больше не будет иметь дело с его гнилым нутром, и научится выбирать людей в окружение.       Чонин проснулся с будильником и сел на кровати, недоумённо глядя на подушку.       — Болит, — он потирал ладонью щёку, а Чан старательно отводил глаза. — Вернись в больницу.       — А ты в школу не пойдёшь? — Чан посмотрел, глотая боль. — Ты уже забрал документы? И когда вы уезжаете?       — В конце недели. Документы мы не будем забирать.       — Тогда ты можешь доходить в школу, попрощаться с друзьями.       — Не думаю, что оно стоит того. Дружба со мной принесла им только неприятности, и им приходилось терпеть моё нытьё, — Чонин комкал в руках одеяло.       — Не говори так. Твои друзья любят тебя. А если ты исчезнешь просто так, без предупреждений, ты их сильно обидишь.       Чонин молчал, скуксившись и натянув одеяло на колени.       — Если не пойдёшь в школу, я буду у тебя тут сидеть все оставшиеся дни. И друзей твоих позову.       Чонин зыркнул на него неопределённо: то ли злобно, то ли напуганно.       — Я не хочу, чтобы они подвергались опасности из-за меня.       — Это ты про меня? Или про тех людей, от которых ты сбегал вчера?       — Про тех людей.       — Я могу подогнать телохранителей, они будут тебя встречать у школы и довозить до дома. Не возражай, — добавил тут же, заметив, как Чонин раскрыл рот, и без лишних пререканий набрал телефон службы безопасности.       Пока Чонин собирался в школу, они больше ни о чём не разговаривали друг с другом, как и должно быть. В машине Чонин сидел, обнимая себя за плечи, на противоположной от Чана стороне сиденья, и вылез, не дожидаясь его. В больнице Чан задержался только на один день, решив, что лучше пожертвовать здоровьем, зато всё оставшееся время видеть Чонина.       Так и прошли последние дни до выходных: ни слуха, ни духа, лишь воспоминания, как Чонин прятал взгляд, когда они пересекались глазами в коридорах — взгляд, не такой, как обычно, напуганно и стараясь не выдавать страх, а как раньше, совсем давно — смущённо, в попытке скрыть волнение. И молоко, что Чан подкладывал в шкафчик, не выкидывал, всё выпивал.       Этого было достаточно, о большем Чан и не мечтал. Всё получилось, как он хотел. Вот только жизнь Чонина полностью наладить он не смог: у того помимо Чана оказалось проблем выше крыши, и кто знает будет ли ему проще на новом месте.       В последний день Чан лежал дома, на кровати, каждые три минуты порываясь вскочить и привязать себя за руки и за ноги к мебели, самой тяжёлой, чтоб точно сдвинуться не смог — только бы не идти к Чонину, только бы не портить сложившееся напоследок хорошее впечатление, чтобы не приносить больше ненужной боли.       В запертую дверь постучалась горничная, доложила о прибытии какого-то гостя. Чан крикнул, что занят, но в ответ вместо покорного молчания услышал:       — Он представился Ян Чонином!       Чан распахнул дверь, и сердце надрывом: напоролся на взгляд Чонина — искристый от хрустальных слёз, которые, как призма, отражают свет, отчего он светится, будто святой. Как же много этот ребёнок плачет…       Чан стоял, цепляясь за дверь и задерживая дыхание — только так можно стоять рядом.       Чонин держал одну руку на груди, сжимая в кулаке подвеску: золотая цепочка висела поверх воротника свободной футболки — Чан никогда не видел на нём такой. В другой руке Чонин держал игрушку.       — Впусти, — прошептал он, делая шаг вперёд, будто собираясь упасть в объятья.       Чан шарахнулся, отпустив дверь, а Чонин прикрыл за собой, впихнул в руки игрушку — волчонка с аккуратно пришитой на место головой — и опустил взгляд. Замер так на секунды — Чан чувствовал, что должен отойти, не то задохнётся.       Но поздно: Чонин рвёт цепочку, дёргая за подвеску и бросает зажатый в кулаке крестик на пол, и затем крадёт оставшийся воздух, вместо него вдыхая свой, ванильно-конфетный. И пол под ногами пропадает, заменяясь на кровать под спиной. Будто уснул и оказался в воспоминании, том самом, с карамельным поцелуем из-за угла. Только это не воспоминания, потому что сейчас карамель — солёная.       Чан отталкивает, кладёт ладонь на тянущиеся к нему губы: прилипчивые, будто измазанные в карамельной патоке, в которой хочется увязнуть навсегда.       — Что это было?       Он поднимается и смотрит на пол, где поблёскивает крестик верующего.       — Ты что сделал? — Чан переводит взгляд на Чонина, ища подтверждение страшной догадке.       — Религия должна учить людей любви, а не превращать любовь в страдания, — всхлипнул Чонин. — К чёрту такого бога, который от своих созданий хочет только продолжения рода. Я хочу любить так, чтобы никто больше не страдал. Чан, прости меня, — Чонин шмыгнул носом, упал спиной на кровать и перешёл в стадию рёва. — Я сам во всём виноват, я знаю, — продолжил после того, как перевернулся на живот. — В ту ночь, когда ты пришёл ко мне пьяный, я подумал, что ты такой — это забавно. Ты же всё равно ничего не вспомнил бы на утро, значит, можно было позволить себе чуть больше… я спровоцировал тебя.       — Не оправдывай изнасилование. Я сделал тебе больно.       — Я заслужил. Ты не помнишь, что я сделал? Затащил тебя в ванную под предлогом помыть, а сам трогал везде. Ты просил прекратить, потому что тебе тяжело терпеть, а я… мне было весело.       — Хватит.       Чан не помнил этого, в памяти остались только болезненные стоны ему в ладонь, которой зажимал рот, слёзы на глазах и животное наслаждение, что испытывал, игнорируя чувства того, кого любил.       — Чан, я всегда хотел тебя. Хватит брать вину только на себя, я всегда грешил больше тебя!       Этот ребёнок не может говорить такое. Чонин всегда был непорочным, чище первого декабрьского снега: молоко, игрушки, любовь к сказкам и играм на свежем воздухе и пунцовые щёки при одних лишь намёках на что-то неприличное.       — Я столько всего пересмотрел и перечитал, чтобы понять почему чувствую к тебе всё это, — Чонин продолжал стирать свой светлый образ. — Но я просто чувствую, вопреки логике, вопреки доктрине, вопреки всему… Я люблю тебя, люблю, люблю, люблю! — Чонин закатался по кровати, дубася ногами и руками.       Чан подсел рядом, остановил движение, приобняв, и Чонин тут же сел ему на бёдра, прижавшись всем окаменевшим телом.       — И я вновь издеваюсь над тобой. Ты же не сможешь прогнать… а я уезжаю сегодня вечером.       Чан молча сидел, вновь останавливая дыхание, стараясь вырубить и слух, потому что знает, что услышит дальше.       — М-можешь повторить то, что сделал тогда? Только сейчас не так резко, и я разрешаю.       Чан открывает глаза.       — Нет, не могу, — вжимается лбом в лоб Чонина. — Это будет травматичным опытом для нас обоих.       Чонин опустил голову и сжал его плечи. Огонь на его щеках казалось зажжёт воздух.       — Прости, я не подумал… я опять…       — Давай лучше пойдём погуляем, — перебил Чан. — Как раньше, на пляж. А потом я может сделаю кое-что для тебя, если ты захочешь.       Ему нужно убедиться, что Чонин действует так не для того, чтобы своим самопожертвованием сделать ему прощальный подарок, а действительно хочет и может преодолеть страх, что чувствуется в дрожащем напряжённом теле. И затем, если действительно Чонин наконец нашёл общий язык с сознанием и телом, Чан поможет ему справиться со страхом, но не зайдёт слишком далеко, сорвав всё и сразу, и оставит после себя только приятные воспоминания.       А потом можно будет сделать так, чтобы воспоминания не заканчивались никогда, ведь расстояние ни что по сравнению с той болью, что они смогли преодолеть.