14.
12 февраля 2021 г., 10:37
— Что такое, хён?
Улыбаясь от души, Феликс смотрит на него светящимися глазами. Пауза затягивается, а у Чанбина всё не получается собраться с мыслями: казалось диким сказать что-то плохое в лицо тому, кто так добро улыбается, ударить того, кто тебе полностью доверяет. А ещё он только сейчас понял, что не знает о чём собирается говорить, в чём обвинять и как бить.
— Хён? — Феликс наклонил голову набок. — Что-то не так?
Улыбка Ёнбока слегка уменьшилась, теперь он смотрел неуверенно и улыбался больше недоумённо.
Единственное, чего хотелось больше всего — улыбнуться в ответ, заверить, что всё в порядке и Феликс может продолжать быть таким по-простому счастливым.
— Английский, — получилось выдавить. — У меня больше нет времени заниматься.
Улыбка дрогнула, но вновь вернулась в полном формате.
— Хорошо, — Феликс кивнул. — Ты больше не отстаёшь, тебе не нужно тратить время на дополнительные занятия.
— Я просто устал, что ты вечно рядом, — Чанбин опустил взгляд и облизал губы. — Думаешь, я не замечаю, как ты пялишься? Из-за тебя я постоянно чувствую себя, как облитый помоями.
Он поднял голову и тут же пожалел об этом: растерянное расстроенное лицо будет преследовать до конца жизни.
— Извини, я думал, ты не замечаешь. Но разве мы не общались хорошо?
— Чего? — Чанбин фыркнул. — Я просто пользовался тобой, а ты позволял мне это.
— Да, — теперь опустил голову Феликс, но вдруг резко вскинул. — Ты говоришь это, потому что хочешь прекратить наше общение?
— Да, — Чанбин старался смотреть сквозь, поэтому получилось сделать голос железным.
— Тогда ты должен выполнить условия спора сейчас. Я же выиграл, — Феликс ухмыльнулся краешками губ, сменив голос на невыносимый. — Обними меня. И я обещаю, я больше никогда к тебе не пристану.
Ярость подступила к горлу, и больше не нужно вымучивать из себя нужные эмоции.
Феликс смотрел выжидающе, задрав подбородок, не боясь ни чуть, не дрогнув, даже заметив как крепко сжались кулаки Чанбина.
— Может, мне ещё трахнуть тебя напоследок? — выплюнул он Феликсу в лицо, долбанув кулаком о стену рядом с лицом недрогнувшего парня. — Ты, блять, вообще не уважаешь мои чувства? Или регрессировал до нулевого уровня знания корейского?
— Извини, — Феликс закусил губу и зажмурился. — Можешь ударить.
Чанбин стиснул кулаки (ещё немного и сломает себе пальцы). Костяшки, вдавленные в стену, заныли.
Лицо Ёнбока так близко. И он снова чувствует тот солнечный запах, исходящий от кожи. Но ударить…
Феликс распахивает глаза, удивлённый прикосновением, а Чанбин не чувствует своего тела, сбитый с толку прямым взглядом светящихся изнутри кукольных глаз: только у Феликса такие, больше ни у кого никогда таких глаз не видел.
А потом внезапно понимает, что разбитыми о стену костяшками поглаживал мягкую щеку парня, которого должен был ударить.
Помои оказались съеденными, но не переваренными: вышли наружу малодушной блевотиной избиений. Сам себе противен, но остановиться не может.
Ёнбок не издал ни звука, ни стона, сносил всё молча и без слёз. Добив так, что упал на асфальт, не способный больше выдерживать удары стоя, попятился.
Это давно надо было сделать. Его ошибка в том, что так долго терпел, позволяя унижать себя и копя внутри отвращение и злобу.
Он наконец-то выпустил эмоции, Феликс получил, что заслужил, но почему от этого не полегчало?
***
Минхо доедал чупа-чупс, закинув ноги на уличный стол. Это место для обедов и посиделок на свежем воздухе всегда пустовало, будто все любители уединяться приняли негласное правило: стол под сенью разросшегося за последний год до метров четырёх дуба принадлежит только Минхо и его воспоминаниям. — Эй, — кто-то обнаглел настолько, что перекрыл собой солнце, греющее лицо. Минхо потянулся, держа чупа-чупс ртом, недовольно прищурился, но резко выпрямился, разглядев над собой силуэт Со Чанбина. — Последи за Феликсом, — такого глухого несмелого тона от Чанбина нельзя было услышать, но раз он звучит так, значит, всё совсем пиздецово. — Проследи, чтобы он с собой ничего не сделал. Я убью тебя, если не уследишь. Чупа-чупс выпал изо рта. — Что ты сделал? Чанбин пожал плечами. — Что должен был. До сегодняшнего дня на лице Чанбина можно было разглядеть какие-то симптомы живого человека, но сейчас оно вновь напоминает трупную маску: серую, мрачную, унылую и скучную. — И ты доволен? — Минхо сощурился, внимательно следя за реакцией. Чанбин передёрнул плечами, так и не посмотрев на него. — Делай, что обещал. Что хочешь. — Ну и придурок, — фыркнул Минхо. — И с какого фига ты думаешь, что из-за такого долбоёба, как ты, Феликс будет резать вены или ещё как пытаться навредить себе? Он благоразумный малыш и с самого начала знал, во что ввязывается. Не недооценивай его, он сильнее, чем ты думаешь. — Всё равно позаботься о нём, — голос Чанбина сел окончательно, и он, развернувшись, ушёл, возвращая солнце на лицо Минхо. Он вытянул ладонь, прикрываясь от ослепляющих лучей, и пошёл искать Феликса. Тот нашёлся быстро: на койке в медкабинете. Улыбнулся, как ни в чём не бывало, но глаза опустошённые и не искрят, как обычно. И лицо — опухшая щека, рассечённая губа, синяк на всю скулу. — Доигрался? — Минхо сел на табуретку рядом, скрестив руки на груди. Губы Феликса дрогнули, и он стал заламывать пальцы. — Я не думал, что это будет так скоро, — слова текли тихими изломленными ручьями. — Но этого было не избежать. Надеюсь, то время, что провели вместе, не прошло для него совсем зря. — Не прошло, — хмыкнул Минхо. — Он научился заботиться о людях. По-своему, конечно, и по-идиотски, но как получается. И, я думаю, это не конец. Феликс снисходительно улыбнулся и поджал губы удручённо. Пальцы сжались на крае одеяла. — Минхо, мне давно пора остановиться. Я не хочу больше навязывать своё присутствие. Всё, что мог, я для него сделал. Дальше — только эгоистичное и во вред. — Ну, это мы ещё посмотрим, — Минхо пожевал губы, болтая ногой.***
— Ты случайно не чувствуешь себя так, будто в тебе прожигают две дырки? — Минхо хитро прищурился. Феликс недоумённо покачал головой и обернулся по просьбе Минхо, успешно делающего вид, что занят телефоном и не замечает ничего вокруг. Ликс-и безусловно наткнулся на взгляд Чанбина, но не отреагировал никак и вернулся к еде. — Он всё время на тебя пялится, — Минхо положил подбородок на сцепленные руки. — Мне подойти к нему, попросить прекратить? — Не трогай его, — отрезал Феликс, выпивая из банки колы. — Как ты думаешь, почему он это делает? Феликс пожимает плечами, теряя интерес к еде: переворачивает палочками листья салата и перекладывает нарезанные кабачки из стороны в сторону. — Может, ему скучно, — теперь бесцельно протыкает палочками овощи насквозь. — Или одиноко. Я не подойду к нему, он этого не хочет, — говорит, предупреждая предложение Минхо. — Прям-таки не хочет, — хмыкает Ли и, внаглую влезая палочками в тарелки на подносе Феликса, подцепляет овощи и устраивает шоу, прося открыть ротик, кривляясь и веселя до тех пор, пока улыбающийся Феликс не соглашается на заботу. Минхо глядит, не скрываясь, на Чанбина, проверяя результат, но того уже нет на месте, остался только поднос с нетронутой едой. Так продолжалось несколько дней: Чанбин всё свободное от уроков время посвящал преследованию Феликса, якобы случайно оказываясь в местах, куда Минхо уводил Ёнбока — Феликс делал вид, что ему всё равно и находил сотню оправданий, а Минхо уже начало подвыбешивать. — Ты в курсе, что похож на сталкера? Чанбин повесил на него тяжёлый взгляд и отвернулся. — Видишь ли, я справляюсь: Ёнбоку хорошо со мной, он много искренне смеётся, не надо проверять в порядке ли он. — Он часто чешет запястья, — глухо говорит Чанбин. — И что? — Значит, он не в полном порядке. Минхо хмурится. — Он будет в порядке, если ты перестанешь сталкерить его. Он чувствует вину за то, что оставляет тебя в одиночестве. — Хорошо, я понял. После этого разговора Чанбин перестал появляться в школе, и Минхо пожалел, что так резко налетел на него с критикой поведения. Остаётся надеяться, что тот не насовсем забросил школу. Но Чанбин вернулся через три дня, и момент, когда они с ним столкнулись, был просто потрясающий: Минхо уговаривал Феликса сыграть в пеперо, а тот улыбался смущённо и качал головой, твёрдо стоя на своём. А потом всё-таки съел, но с рук, и Минхо заметил Чанбина именно в этот момент — напоказ стал вытирать пальцем крошки с губ Феликса и увидел, как Со закусывает губу и отворачивается. Всё-таки то эмоциональное отрицание, что Чанбин испытывает из-за любого воплощения гомосятины, не уберегло его от ненормального интереса к Ликсу. Запретный плод, как говорится. Поэтому стоит рискнуть и поднажать. И шанс ведь есть: телефон Чанбина лежит забытый на стуле в опустевшем классе, значит, владелец рано или поздно вернётся за своим имуществом. — Есть шанс, что Чанбин захочет быть с тобой, — Минхо встаёт на пути Феликса, закинувшего рюкзак на одно плечо. — Я же просил: не трогай его. — А никто его не будет трогать. Просто доверься мне. Феликс вздохнул. — Я не знаю, что ты задумал, но ты это зря. — Пожалуйста, просто доверься мне, — Минхо взял его за руки, просяще заглядывая в глаза. — Всё получится. Феликс вздохнул ещё раз и нехотя кивнул. — Что ты хочешь сделать? — спросил, поджав губы и нахмурившись слегка. — Сядь на парту, — Минхо улыбнулся ободряюще. Феликс послушно уселся на столешницу, повёл плечами и заболтал ногами, не способный усидеть на месте. — Потерпи немного. Я не зайду слишком далеко, — Минхо расстегнул верхние пуговицы на рубашке Феликса, одну за другой, под слежкой недоумённых глаз. Главное — верно подгадать момент, чтобы Чанбин не заподозрил, что всё подстроено. Приник к губам Феликса именно в тот момент, когда дверь открылась. Ликс выронил рюкзак, но послушно замер, зажмурившись. Его губы оказались тёплыми и слишком приятными: благодаря этому легко получилось действовать естественно и провести руками по нужным местам, распахнуть побольше рубашку, целуя шею. Коротко глянул на дверь в класс: ох как красив гнев на лице и во всей позе Со Чанбина, который не спешил взрываться, выдавая своё присутствие, терпел и смотрел, не торопясь уходить — только бы Феликс не оттолкнул именно сейчас, сорвав весь спектакль. — Минхо, — Ёнбок прошептал, нерешительно глядя, вжав голову в плечи, слава небесам уже после того, как Чанбин бесшумно исчез. — Я не могу… Ты же знаешь. — Расслабься, — Минхо выпрямился, убрав руки с тела Феликса. — Не то что бы ты мне нравишься… Это было для твоей же пользы. Судя по тому, как Со сейчас жахнуло от ревности, он наконец осознает, что всё-таки хочет прикасаться к тебе. — Он не хочет! — Феликс дёрнулся всем телом и сжал кулаки. — Он ревнует только из-за того, что я перестал общаться с ним и общаюсь с тобой. — Только что это было не совсем то общение, о котором ты говоришь, — хихикнул Минхо. — Но он всё равно приревновал. Феликс опускает голову, краснея, ногтями царапает край парты. — Это… потому, что он думает, что единственное, что меня привлекало в нём — его тело. Наверно, он решил, что теперь не важен для меня. — Да не думает он так уже, — хмыкает Минхо. — Хотя не знаю, посмотрим. Если я прав, готовься к тому, что он попытается дорваться до тебя. Не бойся его ударить, если сделает больно, хорошо? Ему это нужно будет, заодно сбавит спеси и гордости.***
Чанбин бил ногой пластиковый забор частного дома: заказчик не торопился забирать кофе, и приходилось ждать, а пока он ждёт, ему делать нечего и в голову лезут одни и те же мысли. От воспоминания, как Минхо засосал Феликса, тошнило, но помимо этого отвращения бесило то, что Феликс не оттолкнул, позволил целовать себя: в губы, за ушком и в шею — там, где у него самая тёплая и солнцем пахнущая тонко чувствующая кожа. И сидел на парте, как застенчивая девица, сдвинув ноги: потому, что ему так нравилось, и он был смущён. А ведь этот ёбнутый педик клялся, что кроме Чанбина никто из парней ему не нравится, но ведь позволил Минхо дотрагиваться до него, наслаждался прикосновениями другого парня… Чанбин до сих пор не мог успокоиться, закрывал глаза, но получал лишь новую вспышку гнева. И всё пошло наперекосяк: из-за того, что боялся вернуться в класс и получить кровоточащие глаза, забрал телефон слишком поздно и не успел на работу вовремя, за что получил нагоняй. Первые по списку клиенты пообещали написать гневные отзывы, потому что он обматерил их по полной за то, что они принялись высказывать ему претензии. И нынешний заказчик, который только-только высунулся из дома, получит тоже за нерасторопность. Домой Чанбин вернулся позже обычного. Кое-как удалось успокоить мысли в голове, злость запить соджу, но даже несмотря на усталость, заснуть удалось только под утро. А под утро он проснулся с такой ненавистью к себе и всему миру, что казалось способен нокаутировать воздух: то, что ему снилось, он удержал в себе, пообещав, что если будет думать об этом, в наказание разобьёт о свою больную голову бутылку. Школу, естественно, прогулял с чистой совестью: если бы ему попался на глаза Феликс, он бы точно сорвался на этом педике, предъявив за шлюханутость и желание трахаться с парнями. Он ведь для этого и прекратил с ним общение — чтобы не приносить боль оскорблениями, поэтому всё правильно. Вместо учёбы пошёл на склад и проработал весь день до седьмого пота, а ночью пытаясь заснуть, — снова Феликс, его мягкие черты лица, хрупкое тело, тёплая кожа, улыбка. Не рядом, но в голове, будто начало шизофрении. Не думать не получалось, и сигареты с опустошением алкогольного содержимого холодильника спасали лишь отчасти. Если пойдёт в школу, снова увидит, как Минхо дотрагивается до Феликса так легко, будто это нормально желать так прикасаться к парню. Прикасаться к тому, кто может тебе принадлежать без ограничений и запретов. Подумав, что он зациклился на какой-то ебанутой хрени, которая не стоит такого внимания, Чанбин решает проигнорировать мысли и пойти против себя: доказать, что ещё не совсем свихнулся. По дороге в школу сосредоточился на повторении параграфа к тесту, к которому был совсем не готов, но это перестало иметь значение, когда увидел впереди идущих Ёнбока и — какого чёрта? — старосту. Девчонка вешалась на Феликса, трогала его, флиртовала с ним, а тот не пытался сбежать подальше. Злость затопила тело и оплевала всё вокруг: чистую плиточную дорогу, светлое небо с лёгкими облаками, слабо покачивающиеся от ветерка деревья, безразличных школьников, живущих своей жизнью. Чанбин так и не понял что именно его злит: вроде до старосты нет никакого дела, и насрать, если она так глупо мстит, на его глазах вешаясь на другого парня, больше похожего на куклу барби — его, Чанбина, полную противоположность. А ещё Ёнбок хромал. Оказывается, именно злость и раздражение возвращают мир в непрезентабельное состояние с мусором и грязью на дорогах, угрюмыми мешающими движению людьми, шумными сводящими с ума машинными дорогами, безразличными к спешке светофорами и пробками, вонью выхлопных газов и уличной еды на голодный желудок. На работе, куда в последний момент ушёл вместо школы, переставлял коробки на складе и не мог не думать какого чёрта Феликс позволяет кому угодно прикасаться к нему. Кто угодно может дотронуться до него. Кто угодно, но не Чанбин, которому прикоснуться к нему всё равно что заклеймить себя и занести в список смертников. Почему им всем можно? Почему именно Феликс? — Со, ты неправильно ставишь, — директор склада появился за спиной. — Нужно на пять сантиметров левее. Да он абсолютно всё делает неправильно: живёт, учится, думает, взаимодействует с людьми — всё не так. Феликс. Этот парень во всём виноват. Раскрыл глаза, заставил задуматься, сломал, прорвался и засел в голове. Феликс. Парень, с которым запрещено находиться рядом, но без которого всё в жизни резко становится хуже, ненавистней и противней. Коробки сыплются с полок от одного удара ногой в стеллаж. От второго удара летят оставшиеся, и всё, что оказывается на полу, Чанбин разфутболивает в разные стороны под вопли директора и, без лишних угроз и сопровождения охраны, идёт на выход, проходит все пункты допуска, КПП и выкидывает карту-ключ для входа. Куда и зачем шёл — не знает, но клубная музыка выдавливает мысли, и в голове остаётся лишь ритм. Взгляд сразу цепляется за милую заразно улыбающуюся девушку у стены, которую обхаживает какой-то дрыщавый хмырь, что легко отшивается одним ударом, а девушка явно благодарно улыбается. В туалетной кабинке она улыбается уже лукаво, постанывает наигранно и кокетливо играет с его ремнём. Улыбается слащаво-заразно и, несмотря на пошлость ситуации и развязность действий, очаровательно-мило. Нельзя не сравнить. Чанбин хватает за грудь, мнёт и разворачивает к себе спиной, наклоняет над унитазом, поглаживая круглые бёдра и сжимая талию — с этими изящными чертами и формами не сравнится грубая плоскость и угловатость мужского тела. Но Феликс всё равно по-своему красив обнажённым. Женские стоны долетают до уха. У Ёнбока тембр голоса всё равно что фетиш. Резкие цветочные духи бьют в нос. А Феликс пахнет ненавязчиво и естественно. Девушка под ним вскрикнула, попросила помедленней и развизжалась, когда он не подался просьбе: хуже свиньи в хлеву. Она попыталась вырваться, ударила локтем в живот и перешла на визгливый плач. Уши резало, стало душно и тошно, мигом пропало всё желание продолжать. Девушка, подтянув короткое платье, глянула на него глазами стрёмной панды и залепила пощёчину. Чанбин попробовал с другой девушкой — такой, что точно в его вкусе, но всё закончилось тем же: не то, раздражает, и хочется лишь закончить побыстрей. Из клуба вышел набухавшимся знатно, даже пиликающий телефон превратился в мячик фокусника и чудом не познакомился с асфальтом. — Деньги нужны до конца этой недели, — раздалось грубое из динамика. — Полгода ещё не прошло, — Чанбин цокает языком, забывая про страх. — Мы договаривались с боссом, что я буду платить каждые полгода. — Планы изменились. Деньги нужны сейчас. Звонок сбросился, а Чанбин стал прикидывать свои реальные шансы. На что, блять, они рассчитывают, что он банк пойдёт грабить? Или в лотерее выиграет? Да пусть найдут его и потребуют объяснений, хуже не будет. Сейчас он им не заплатит. Не фокусник, чтоб деньги из воздуха рисовать. Его встретили по пути домой, и трезвая часть сознания подсказала, что всё слишком серьёзно. Он мигом протрезвел до конца, когда к запястью приложили раскалённый железный перстень. — Это тебе в качестве напоминания, — сквозь звон в ушах от боли. — Мотоцикл мы забрали, оставшуюся сумму выплатишь до конца этой недели. Родстер — единственное, что у него осталось, единственный верный железный друг, что молчит, успокаивает нервы музыкальным дерзким рычанием, верно служит, помогает в жизни и отрезвляет голову. Кем он будет без полётов на скорости, в обгон суматохи, в объезд всего, что раздражает, — без этого стиля жизни, к которому привык с подросткового возраста? Да он, блять, в метро ни разу за последние лет десять не спускался! Плевать, что его прижгут, да хоть сожгут, плевать, что он поднял руку на ближайшего подчинённого босса: они не имеют права отбирать у него то единственное, что делает его тем, кто он есть. Но в одиночку этого не доказать, можно было только смириться с положением вещей и своим новым местоположением на асфальте — там, где он и должен был быть по своей сущности — пресмыкающимся у ног людей, использующих его. Он рычал, но для них этот рык всё равно что попытки шпица выглядеть злобным и грозным. Когда люди из банды ушли, он долго смеялся в небо, потому что чувствовал себя таким нелепым и лишним, совершенно бесполезным, — это же смешно, что он до сих пор существует. Кое-как приняв вертикальное положение, Чанбин пошёл к дому и вновь заржал: будто бы у него есть дом. Зато у дома есть Ёнбок, прислонившийся к каменному забору, построенному вокруг панельной пятиэтажной коробки. В ближайшем фонаре что-то щёлкнуло, и свет погас. Если вернуть Феликса, в жизни появится хоть какой-то смысл. Противно трахаться с парнями, но ведь при этом неестественно себя ведёт только тот, кто за бабу, а тот, кто трахает, — унижает того, кто позволяет себя унижать. Соответственно, если Феликс хочет унижений, он может дать ему эти унижения. Всё станет проще, если трахнуть его. — Хён, — Феликс заметил его резкое приближение. — Я… Чанбин не дал ему договорить, вжал за шею в кирпич забора, рывком стащил штаны, одной рукой расстегнул себе ремень, ширинку, и сразу вставил, ощутив, как туго мышцы сжали член: но чем больней, тем правильней, а Феликс всё равно получит то, что хочет. Два тугих толчка, и вдруг тело парня обмякает, откинувшись на него, голова безвольно скатывается набок, не удержавшись на плече Чанбина. В воздухе сильно пахнет кровью. — Ты чего? — Чанбин обхватил обессиленное тело. В груди заболела вина, увеличенная стыдом: он опять не справился с эмоциями, посчитал, что Феликс всё вытерпит, что с ним можно жёстко, но Ёнбок не выдержал боли — кажется, ему было настолько больно, что он потерял сознание. Но кровью пахло очень сильно. Не может такого быть, что это от грубого проникновения. Рубашка Феликса под его ладонью, обхватившей за талию, оказалась влажной и липкой. Чанбин посмотрел вниз и заметил тёмное пятно, пятно, которое заставило колени подогнуться. Он чуть не выронил тело, что держал в руках. Усевшись на асфальт, смог разглядеть лучше. Огромную лужу крови, пропитавшую весь левый край рубашки и залившую джинсы. Разрывающая боль в груди уже не от жалкой вины, а от дикого ужаса, заставляющего задыхаться. — Эй, малыш, ты как? — Чанбин спросил робко, похлопав по щеке, улыбаясь, где-то на грани сознания понимая, что от нелепости вопроса. — Мой маленький, слышишь? Слишком много крови: при таких потерях удивительно как Ёнбок ещё мог стоять на ногах. Руки трясло так, что он очень долго не мог поднять тонкое запястье Феликса, а потом очень долго искал пульс, но это потому, что его попросту не было — невозможно на такой тоненькой ручке не нащупать биение жилки. В голове взорвались мысли, горло будто кто-то душил. Он стал трясти Феликса за плечи, чтобы открыл глаза и ответил, целовал губы, нос, глаза, снова губы, но Ёнбок никак не реагировал даже на поцелуи, и его тело уже казалось холодным. В кармане что-то провибрировало, напугав до чёртиков: Чанбин нащупал телефон и хотел выкинуть этот отвлекающий предмет, а потом вспомнил, что должен был сделать в первую очередь. Девушка, ответившая на номер скорой, пообещала, что помощь приедет очень быстро, но на вопрос, что он может сделать сейчас, не предложила ничего путного, попросила попытаться успокоиться, стала рассказывать про какую-то дыхательную гимнастику — при чём тут это Чанбин не понял и выкинул телефон, который разбился об асфальт. Феликс умрёт из-за него. Умрёт, умрёт, умрёт — в мире нет слова страшней и важней, чем это. Оно не может относиться к Феликсу, это не про него. Из машины скорой его хотели прогнать, аргументируя тем, что он не родственник, но заткнулись, когда Чанбин сказал, что он его парень: то ли не поняли, то ли решили не лезть, но оставили, позволили держать за руку, прижимать пальцы к губам — Феликс должен почувствовать его прикосновения, обязательно почувствует. Ёнбок обязательно выживет, он как солнце — светит всегда, а солнце не гаснет. Ёнбок сильный, он справлялся со всеми трудностями, пережил все испытания, он справиться и с этой борьбой. А потом Чанбин не отпустит его никогда-никогда, никогда не позволит такому повториться, никогда не отпустит руку, будет незаменимой поддержкой, будет одним целым — тенью, что неотделима от солнца и преследует его везде и всегда. — Пожалуйста, только держись.
Примечания:
Простите...
