Мальчики не плачут

      В затемнённое огромное пространство спортзала сквозь подпотолочные узкие окошки пробиваются горизонтали света, выделяя пыль в воздухе. Пусто, не звенят брошенные в игре мячи, не слышно топота ног: Феликс надеялся найти здесь Чанбина (вдруг он снова отрабатывает пропущенные уроки) и посмотреть немного издалека, спрятавшись за дверью в инвентарную.       В угол между деревянными трибунами и стеной завалился ученик в натянутой поверх школьной формы чёрной худи, но не Чанбин — более крупный и широкоплечий.       Подошёл ближе и наклонился над ним: полулежащим оказался Уджин-хён. Колени тут же отпружинили, организм на автомате приготовился бежать. Но Феликс решил остаться: хён казался не совсем здоровым — из-под капюшона выглядывало похудевшее лицо с впалыми щеками и будто провалившимися вглубь черепа глазами, он дышал поверхностно и как-то обрывисто, будто не мог дышать постоянно.       — Ты в порядке? — Феликс осторожно похлопал его по ладони.       Уджин остался недвижимым, но вдруг распахнул глаза с покрасневшими белками и параллельно схватил за руку, стиснув запястье так, что натянул кожу.       — Пошли со мной, — потребовал, после внимательного изучения лица Феликса.       — Куда? — тот попытался выдернуть руку, но не получилось, а запястье начало неметь.       Уджин не отвечал на вопросы, когда они вышли из спортзала во двор и оттуда прямо через КПП — охранник никак не воспрепятствовал. Не отвечал, пока ждали автобус и пока ехали до конечной. На очередную попытку вырваться — завернул руку, после чего она не переставала болеть. Так же без ответа, когда долго шли по улочкам и переулкам и Уджин потащил в сторону трёхэтажного старого здания с прохудившейся крышей, прикрытой брезентом. Всё так же молчал, когда вошли внутрь.       Помещение напоминало барахолку: автомобильные запчасти, предметы быта, какая-то техника, старьё, бессмысленные и бесполезные предметы. Продавец восседал на стуле посреди самой высокой кучи хлама и коршуном взирал на вошедших.       Уджин так ничего и не сказал Феликсу, но ответы больше не нужны были: по его разговору с продавцом ясно что тут можно купить помимо хлама и что именно нужно Уджину.       Феликс дожидался окончания сделки, старался не выдавать волнение, только потирал крупный синяк на запястье.       Но что-то шло не так: тихий диалог нарастал - говорящие повысили голос, а Уджин не прятал накапливающихся злости и раздражения. В момент, когда он сорвался, вышиб из-под продавца стул, Феликс хотел остановить его, но мужчина оказался быстрей и сильней: в одну секунду повалил Уджина на пол, прошипел что-то на ухо, схватил за капюшон кофты, заставив подняться, и толкнул к входной двери.       Феликс подбежал, чтобы помочь подняться. Уджин ухватился за протянутую руку, но, когда встал, схватил его и прижал спиной к себе, удержав за горло.       — А если я отдам тебе его? — Уджин повернул голову Феликса в сторону продавца.       — Повторяю в последний раз: товара нет. Убирайся отсюда и куклу свою забери.       Уджин отпихнул Феликса и бросился вперёд, перевернул стол, раскидал вещи, яростно крича. Когда направился к продавцу, тот достал из-за пазухи пистолет и направил в лоб нападающему. Уджин наверняка не в состоянии оценить опасность, и Феликс бросился к нему.       — Хватит, хён, он убьёт тебя! — прокричал, обняв за талию, удерживая. — Давай уйдём отсюда, я тебе помогу!       Уджин вырывался и царапал его руки, но через какое-то время сдался, замер, тяжело дыша. Отпихнул его, плюнул на пол и вышел за дверь.       — Пошли в другое место, — он пнул закрывшуюся дверь.       — Не надо в другое, — тихо попросил Феликса, ухватив за рукав. — Ты же убиваешь себя.       — Не убиваю, — Уджин дёрнул схваченной рукой. — Я знаю, когда нужно остановиться. Отпусти, блять!       — Уже пора остановиться, — Феликс для надёжности ухватился второй рукой.       — Ты ничего не понимаешь! — выкрикнул Уджин и дёрнул его на себя: красные глаза остановились близко-близко, и, опустив взгляд, Феликс увидел, как вздулись вены на шее. — Мне это нужно!       — Если ты купишь ещё одну дозу, я сообщу твоим родителям, — Феликс поджал губы, постарался выдержать разъярённый взгляд и не отпустить руку.       — Слушай-ка, малыш, это совершенно не твоё дело. Иди молча, или пожалеешь, — Уджин убрал свободную руку с плеча Феликса и засунул в карман. — И сообщать ты тоже никому не будешь.       — Я должен буду. Потому что не хочу, чтобы ты сломал жизнь себе и другим людям — тем, кто тебя любит.       Глаза Уджина сверкнули, будто поймали и отразили свет, а лицо совсем исказилось - ничего не осталось от того самого доброго парня-мишки, которым он казался давно, при первой встрече. Феликс перехватил поудобнее его руку, заметив в другой руке, вытащенной из кармана, нож, но никакого захвата не получилось: его с невероятной силой придавило к стене, будто грузовик наехал.       — Это ты сломаешь мне жизнь! Уже сломал! Это из-за тебя Хёнджин… из-за тебя он больше не приходит ко мне!       — Я не общаюсь с Хёнджином, — выдавил Феликс, пытаясь выползти из-под Уджина, вдавившего в стену дома всем телом. — И никак на него не влияю.       — Общался! — Уджин придавил его горло локтем. — Ты что-то сказал ему, и он решил, что больше не будет проводить время со мной. Ты так бесишь: лезешь везде, где не надо, суёшь нос не в своё дело, пудришь мозги людям! Больше не будешь этого делать.       Феликс вцепился в его руку, но удержать силу, сравнимую с локомотивом, не удалось даже двумя руками. Зубами впился в запястье Уджина, но тот и глазом не моргнул, хоть вместе со вкусом грязной кожи во рту оказалась чужая кровь.       Каким-то чудом удалось вырваться, но Уджин перегородил путь, упершись рукой в стену, и в следующий миг бок пронзило болью.       Уджин вытянул из его тела лезвие и поднял руку, направляя лезвие выше.       — Ты можешь убить меня, но легче тебе от этого не станет, — скороговоркой выпалил Феликс и сглотнул: Уджин остановился, прислушиваясь. — Хёнджин возненавидит тебя и будет бояться. Ты потеряешь единственную возможность, что имеешь. Пожалуйста, хён, я очень хочу, чтобы ты был счастлив, но если продолжишь…       Тело снова пронзила боль.       — Ты. Ни хера. Не понимаешь, — Уджин дышал тяжело, вытягивая нож.       Феликс схватился за разрываемый болью бок, согнувшись.       Это правда: Уджин был единственным, чьи проблемы он не заметил, посчитал, что о нём есть кому позаботиться, но упустил из вида, что, по сути, у того не было настоящих друзей, но, в отличие от Чанбина, Уджин не смог найти в себе силы, чтобы смириться с одиночеством или попытаться всё исправить.       В этот момент Феликс ненавидел себя за то, что не подумал об этом раньше. Всё могло бы быть по-другому, если бы он приложил больше усилий и уделил больше внимания другим людям.       — Прости меня, хён, — из глаз брызнули слёзы. — Прости, что не понял раньше. И теперь уже слишком поздно. Но ты всё ещё можешь: не исправить, но остановиться, чтобы не сделать ещё хуже…       — Я уже не могу остановиться!       Нож летит на асфальт, и Уджин исчезает за углом.       Феликс утирает слёзы, и кажется, будто может идти. Сейчас надо бы догнать хёна, но, если рационально оценить состояние, ему лучше поскорей добраться куда-нибудь, где смогут помочь.       Телефон и рюкзак остались в школе, и здесь поблизости вряд ли можно найти человека, кто поможет ему.       Но Чанбин живёт где-то рядом. До его дома можно успеть дойти. Да и район там поблагополучней, найдутся добрые люди.       Зрение то восстанавливалось, то вновь расплывалось, то сужалось, то расширялось, а тело казалось то лёгким, то неподъёмным.       Феликс не ошибся: местность по мере передвижения оказывалась всё больше знакомой, но чем больше окружающая обстановка соотносилась с памятью, тем меньше он ощущал в себе силы передвигать ноги. Сейчас он стоял только благодаря стене рядом.       Рядом появился Чанбин: то ли чудо, то ли удача, то ли галлюцинация. Но, если это реальный хён, всамделишный, если Феликс ещё в себе и в сознании, надо собраться с силами, чтобы Чанбин не слишком сильно за него испугался.       — Хён, я…       Но тот будто бы не заметил в каком он состоянии: судя по грубым резким движениям, был зол настолько, что вряд ли мог заметить вообще что-либо.       Нужно сказать ему, что он ранен: Чанбин-хён ведь не заметил и будет винить себя, посчитает, что виноват в случившемся.       Нужно сказать…

***

      Больничная суматоха в отделении интенсивной терапии затихла до поры до времени (до новых пациентов). Тишину беспокоили только тяжёлые вздохи ожидающих в коридоре, редкие передвижения и ботинок Хёнджина, постукивающий по наливному полу.       Стрелки часов на стене перевалили за час ночи.       Шум бегущих ног отвлёк всех, кроме Чанбина, за все пять часов нахождения здесь ни разу не поднявшего голову и не распрямившего спину. Чонин чуть не врезался в диван, нырнул на ходу под руку Чану и спросил взволнованно, приходил ли в себя Феликс.       — Ты не уехал? — вырывается у Хёнджина, но остаётся без внимания.       — Минхо там сейчас с ним, — Чан смотрит грустно и успокаивающе гладит ребром ладони по щеке. — Зайду узнаю.       Чонин, оставленный один без физической поддержки, прислонился к стене и сполз по ней на пол, беспокойно покусывая пальцы.       Хёнджин вновь остановил нервное дёрганье ногой. Устал поглядывать на окно в двери, через которое всё равно ничего не было видно. Посмотрел на Чанбина, продолжающего прикидываться мебелью: тот сидел, согнувшись чуть ли не пополам, уткнув голову в сцепленные пальцы, будто молился.       — Это ты сделал? — Хёнджин не сдержался и пихнул кулаком в плечо. — Эй!       — Нет, не он, — Минхо вышел из палаты, Чан вышел следом и прикрыл дверь.       На них устремились все взгляды, кроме так и не ожившего Чанбина.       — Феликс только что очнулся, но снова вырубился, — сообщил Минхо. — Он что-то сказал, я не уверен…       — Я расслышал «Уджин» и «помощь», — добавил Чан, пожевав губы.       Хёнджин подскочил и огляделся.       — Да-да, его тут нет, — насмешливо проследил за ним Минхо.       — Походу он влип в переплёт, — Чан помассировал переносицу. — Я пойду искать его.       — Может, лучше сразу в полицию? — предложил Хёнджин.       — Если не найдём его сегодня, придётся в полицию. Но для Уджина это худший вариант, — Чан протяжно выдохнул и запрокинул голову, глядя на потолок. — Если его родители узнают, мы его больше не увидим.

***

      Подъём в гору продолжался бесконечно, а силы иссякали, несмотря на количество выпитых энергетиков.       — Мы вообще сможем найти его? — Хёнджин остановился отдышаться.       — Найдём, — Чан хлопнул его по спине и, обойдя, продолжил путь, остановившись только чтобы жестом поторопить. — Он наверняка где-то здесь: мы тут частенько покупали всякое разное.       — У меня нехорошее предчувствие, — Хёнджин остался на месте, уставившись под ноги: голову будто сдавило горячим обручем, от которого жар и пот, а к горлу подбиралась тошнота.       — Ты просто устал: мы почти сутки не спали, — Чан вернулся и подставил плечо. — Ты как? Нужно отдохнуть?       Хёнджин покачал головой и, вцепившись в плечо Чана, выпрямился. Двинулся дальше, прикладывая усилия, и следующую остановку сделал только на вершине: переводил дух, глядя на город внизу, — на горизонте брезжил рассвет, напоминая о неумолимо уходящем времени. Небоскрёбы внизу наступали на прижавшиеся друг к другу неказистые построения на скорую руку — домики для нищих, некоторые из простой фанеры, будто игрушечные. Везде, кроме главной дороги, узко, как в коровьем загоне, и воняет соответственно, — место, где живёт скот, привыкший не выполнять сверхсложной работы, не стремящийся достичь вершин, осознанно выбирающий дерьмовое существование.       Почему Уджин приходит сюда, оставляя внизу жизнь здоровую, красивую, полную возможностей? Ему что, настолько плохо, что только наркотики могут помочь?       Что вообще с ним случилось?       Хёнджин споткнулся об обломок доски с торчащими гвоздями и чуть не распорол себе ногу. Чан еле успел подхватить за локоть.       — Я тебе несколько раз говорил завязать шнурки, а ты всё не слушал, — проворчал недовольно. — Завяжи сейчас. Мало ли, вдруг придётся бежать.       Хёнджин вздохнул и присел на корточки. Непослушные пальцы завязали два нелепых узла, но строптивая верёвка не закрутилась, как нужно, и пришлось заткнуть концы за края кроссовок.       — Что? — Хёнджин выпрямился и откинул волосы со лба. — Да, я не умею. Нет, мне не нужна твоя помощь.       Чан, к его счастью, никак не комментирует, лишь удивлённо хмурится.       А у Уджина получались очень красивые бантики, которые никогда не развязывались сами собой.       И Уджин всегда был тут как тут, в боевой готовности помочь, подставить плечо, защитить, отстоять. Хёнджин никогда не просил, но знал, что тот всегда будет рядом. Личный ручной медведь.       Это был — случай: выступление в цирке с программой, в которой разрешили поучаствовать малолетним зрителям и самим решать каким будет рейтинг и кто исполнит роль клоуна. В клоуны попался Хёнджин, выделяющийся внешностью, которую не понять, но испортить — хочется, потому что неправильная: смазливый ребёнок, «хорошенькая девочка», очаровательное недоразумение. Но дети слишком увлеклись клоуном и не заметили разозлённого медведя, вырвавшегося на свободу. Медведя, распугавшего всех, но только не Хёнджина — тот смотрел восторженными глазами и обнял, когда никого из обидчиков вокруг не осталось. И медведь тут же приручился, с первого раза привык к этим рукам.       Хёнджин считал, что люди искренни, только когда бьют его. Уджин казался другим: простой, как репка, простодушный, как персонаж детских сказок. Как и все, он льстил, но делал это как-то по-своему, непосредственно нелепо. На прямой вопрос о женственности он ответил:       — Есть такое. Но ты женственен по-аристократически.       — То есть?       — Ну, — Уджин почесал затылок, улыбаясь робко. — Уверенный в себе, знающий себе цену. Элегантный. Держащийся с достоинством. Ну, знаешь, как в Англии.       Хёнджин хмыкнул: когда на тебя все постоянно пялятся, хочешь не хочешь, а научишься вести себя достойно. Но это достоинство — лишь в манерах. Напускное и формальное, не из души. Хёнджин мог только играть роль и пытаться соответствовать своей внешности, ожиданиям тех, кто смотрит на него. Ничему больше он в этой жизни не научился.       И как заинтересовывать в себе тех, кому не важна его внешность, также не знал.       А заинтересовать в себе соседа по парте — посвящённые кому-то стихи, мечтательные рисунки на полях, горящие азартом глаза, независимая самодостаточность и скованность в общении с одноклассниками — хотелось очень сильно. Хёнджин знал: тому важен кто-то другой, но был уверен, что сможет. А как иначе: с его-то внешностью, харизмой и достатком.       Но после уроков Джисон постоянно сбегал, обычно с Минхо.       Уносился ещё до звонка на обед. И трапезничал чаще всего с Минхо.       И стихи, как выяснилось позже, когда листок выпал из портфеля, а Хёнджин поднял, посвящены тоже Минхо.       И, конечно же, в ответ на брошенный нарочито безразлично-ленивым тоном вопрос, «красив ли я настолько, чтобы со мной можно было захотеть встречаться»:       — Конечно. Но, извини, мне нравится только Минхо.       То, как честно это было сказано, сколько сердца вложено в голос, заставило подавиться воздухом. Поразиться вежливым безразличием, поразиться стрельбой из бойниц недосягаемости.       Джисон потоптался ещё немного и, извинившись напоследок ещё раз, убежал. А Хёнджин позвонил — первому в списке избранных контактов — и рассказал, что убедился в смешном, нелепом и отвратном.       И продолжил жить, притворяясь, как жил всегда, только отныне отыгрывая ещё более трешовую второсортную пьесу. Всю боль, что причинял ему Джисон, не желая отказываться от Минхо, не боясь быть собой, самоотверженно бросаясь грудью на амбразуру, Хёнджин возмещал сполна.       А сожаления позволял забирать Уджину, который очень старался порадовать его хоть чуть-чуть: ухищрялся смешно шутить, покупал вкусную еду, познакомил с новыми жанрами порнушки, впервые угостил травкой и показал каким невероятным может быть мир, если немного изменить своё восприятие. Таблетки были чем-то новым, потом чем-то новым стали поцелуи, новые таблетки, новые поцелуи, прикосновения и снова таблетки. Этот круговорот действительно отвлекал, а Уджин был удобен. Ручной преданный мишка.       Это была — зависимость. Круговорот зависимостей: пытаясь разрушить существующие, они находили новые. Хёнджин был зависим от Джисона, а Уджин от него: если б Хёнджин позволил, тот бы не стеснялся молиться на него. Такой же, как и все — влюбился во внешность и готов был унижаться как угодно, тратить сколько угодно времени и сил, только чтобы получить хоть капельку внимания.       Но, если подумать, он Уджина совсем не знал. Тот просто был рядом, выполнял функцию, был удобной вещью. Но вещи легко заменимы, а Уджина не смог бы заменить никто и ничто.       Почему он понимает это только сейчас, хотя мог бы задуматься раньше — он уже давно Уджина не видел, а последнее полученное сообщение датируется недельной давностью. Хёнджин всё это время был занят своей жизнью, с недавних пор мало чем напоминающей его прежнюю: после того диалога с Феликсом в баре он решил ограничить круги общения и заняться собой, найти наконец то, что интересно и важно именно ему, и это получилось сделать, записавшись в школьный фотографический кружок. А затем — предложение от модельного агентства, свободное время в руках стилистов и затем во вспышках, предложения от известных журналов, и кроме школы и учёбы больше ничего в личное расписание не влезало. Новые знакомые вытеснили старые: он наконец узнал, что значит получать удовольствие от общения, что значит найти родственных душ.       Его жизнь наладилась, но наладилась без Уджина, а он даже не заметил: в последний раз писал ему, когда получил первое предложение побыть моделью, поделился радостью, получил поздравления и что потом?       Потом он позволил Уджину уничтожать себя за ненадобностью.       Или же это уничтожение началось ещё раньше.       Хёнджин остановился, подняв взгляд с развороченной дороги, непокрытой асфальтом.       — Это потому, что меня не было с ним?       — Тебя и сейчас с ним нет, — Чан положил руку на плечо, и Хёнджин вздрогнул. — Но он влип в неприятности независимо от этого.       — Нет, меня никогда не было рядом. Даже когда был.       Чан нахмурился.       — Давай лучше ты вернёшься домой. Тебе надо отдохнуть. Я найду его.       — Нет. Я знаю, где искать, — Хёнджин выхватывает телефон и вызывает такси.       Они приезжают на склон другой горы, северней той, на которой плутали до этого, и углубляются в лес. Хёнджин бежит напролом, врезается в деревья, падает, спотыкаясь обо что-то, а в лицо сквозь сетки веток и мелких сучков бьёт и жалит утреннее солнце.       Он знал дорогу наизусть: в этой заброшенной хижине, домике-сарае, они оба находили утешение. Не в себе, но в друг друге. Потому что всё, что было у Хёнджина — Уджин, а всё, что было нужно Уджину — Хёнджин.       Но Уджин никогда. Никогда…       «Джин-и, подожди. Это не то, что ты правда хочешь» — пытаясь остановить Хёнджина, заведённого гормонами и эффектом наркотиков. Даже когда сам укурен, всё равно самое важное — Хёнджин, его комфорт и душевное состояние. При поцелуе — украл новую таблетку, что Хёнджин засунул в рот, и выкинул куда-то под диван. — «Правда, не надо».       Вытерпел, как Хёнджин избил его, истерича, а потом долго гладил по волосам и голой спине, пока тот ревел у него на коленях, умоляя.       Но не тронул. Никогда не трогал, переходя грань, и не пользовался. Уджин видел в нём что-то, что не видел никто больше, что не видел в себе сам Хёнджин, и ценил больше, чем можно было представить.       И ведь никогда не настаивал и вряд ли вообще надеялся на что-либо. «ДжинДжины» — так он называл их тандем, объединяя имена — единственное, что мог соединить вместе, получить хоть какую-то иллюзию близости.       Хёнджин так много хочет спросить и так много сказать.       А ещё — больше всего остального — поцеловать. Впервые на чистую голову, так, как и должно быть. Это стало вдруг совсем просто: никто больше никогда не был так важен, как Уджин, и не был так нужен. Легче было притворяться и убегать, позволять быть рядом с собой, закрывая глаза на факт: то, что раньше было всего лишь удобно и болеутоляюще, стало незаменимей самого себя.       Уджин всегда спал на полу, оставляя Хёнджину место на диване, и сейчас был там же: мраморная бледность, порезанные запястья, лужа крови, тихое пение для борьбы со страхом или взамен ожидания.       — Это из-за меня? — Хёнджин хватает за руки, пытается закрыть пальцами раны, передавливает, надеясь задержать кровь.       — Конечно, нет, Джин-и, — улыбается криво, тяжело дыша. — Я просто устал справляться с собой. Я, кажется, перешёл черту. Извини, если у тебя будут проблемы из-за этого.       — Идиот, — Хёнджин ударился коленями о пол, пододвигаясь ближе. — Почему ты никогда не говорил о себе? Почему ничем не делился?       — А ты бы слушал?       Хёнджин закусил губу. Перед глазами всё поплыло.       — Джин-и, ты же не будешь винить себя? — прошептал Уджин. — Это не ты виноват…       — Заткнись! — Хёнджин резко вскинул голову, заставив его вздрогнуть. — Идиот!       На заднем фоне охает Чан.       Хёнджин знает почему: если он целует кого-то столь отталкивающего — прыщи, пот, стекающий по лицу-черепу, жёлтые зубы — если переступает через свою гордость и достоинство — если прыгает на самое дно отвратительного, значит, подрывает основы мироздания, где принцы не могут так унижаться, и следующее, что должно произойти — взрыв вселенной.       — Если хочешь быть со мной — выживи! Я буду с тобой, но только если ты не сдашься.       Уджину тяжело давалось фокусировать взгляд на его лице.       — Не надо, не заставляй себя, — прошептал в надвигающиеся губы, пошевелился, пытаясь отползти.       — Я не заставляю. Я давно привык целовать тебя.       — Я выгляжу ужасно.       — Да. Но это не имеет значения.       Уджин улыбается рвано, неуверенно, и закрывает глаза, будто собираясь заснуть.       — Нужно вынести его, врачи сюда не доберутся, — вмешивается Чан, подходя ближе.       Хёнджин пытается приподнять Уджина, но тот не даётся, виснет безвольно на его руках.       — Посидишь со мной, Джин-и? — спрашивает, хватая ртом воздух.       Хёнджину хочется кричать, трясти за плечи, бить по лицу, умолять не поступать так, не бросать его, — но молча садится рядом, пачкаясь в крови, обнимает за плечи и покрывает поцелуями висок, скулу Уджина, положившего голову ему на плечо. Целует, а слёзы текут по щекам.       — Я люблю тебя, Джин-и, — шепчет Уджину на ухо, сжимая его ладонь.       Чан выходит из хижины, падает задницей на голую землю, вызывает скорую и утыкается лицом в сложенные на колени руки.       Слишком поздно.