Мальчики не плачут

      Чанбин натянул рукава толстовки подальше на коченеющие от прохладного вечернего ветра ладони.       Он прятался в тени за гранитным столбом железного забора, чтобы смотреть тайно в окно, за которым должна быть комната Феликса. Свет, как обычно, заполнял первый этаж, а на втором темно: значит, Ёнбок ужинает вместе с бабушкой, или помогает готовить, или моет посуду. Может, тогда повезёт увидеть его в окне первого этажа.       Минхо почти каждый день старательно слал сообщения — Чанбин не просил, но получать не отказался бы даже под угрозой морального и физического насилия. Все эти короткие тексты, скопившиеся на телефоне, он выучил наизусть, и мог воспроизвести в точности до буквы, ведь каждая — о Феликсе: заверения, что тот чувствует себя хорошо, выписался из больницы, отлежав там всего неделю, и после быстро восстанавливался; как его дела, чем он занят, нет ли проблем в школе, как часто спрашивал о Чанбине. Минхо сам иногда интересовался, не сдох ли ещё абонент, получающий сообщения, заверял, что Чанбин ни в чём не виноват, думая, что он прогуливает только потому, что наказывает себя, ругался на то, что тот ни разу не ответил, спрашивал, всё ли у него в порядке. Будто это важно, будто имеет значение. Будто Чанбин существовал ещё для кого-то. Кажется, его наличие в жизни стало заметно благодаря солнцу, высвечивающему его, где бы он не прятался.       Так хотелось увидеть это солнце в последний раз, прежде, чем он навсегда прекратит бояться замёрзнуть и потеряется где-то во тьме неизвестности.       — Кого ждёшь? — выстрелом из-за спины.       Чанбин вздрагивает, не раненный, но сбитый с толку довольно болезненным ударом, как от тяжёлого снаряда игрушечной рогатки, — смущённый неожиданной подставой, подшибленный ситуацией, изменившейся не по плану.       В первую секунду он не узнал Феликса: из-за чанбиновской кожаной куртки, визуально увеличивающей силуэт, и тёмных волос, в которых от былой рыжины остались только медные прослойки, он казался взрослее.       — Ты за курткой? — Феликс склонил голову набок, наблюдая за ним. — Чонин отдал её мне.       — Нет, я хотел, чтобы она осталась у тебя, — Чанбин отвёл взгляд и скрестил руки, поглаживая предплечья, не из-за холода.       В ту ночь, когда Минхо, Хёнджин и Чан отправились на поиски Уджина, Чонин остался в больнице и уснул на диване: поёживался, хмурясь во сне, и Чанбин, прежде чем уйти, прикрыл его своей курткой.       — Зайдёшь?       — Нет, я думаю, я пойду, — пробормотал Чанбин, попятившись, но споткнулся о фундамент столба забора, осознал нелепость направления движения и тут же исправился.       Он поднял голову, проходя мимо Ёнбока, и наткнулся на переполненный тоской и сожалением взгляд, глубина которого притягивала магнитом.       — На ужин куриная грудка, — Феликс затушил отчаянье улыбкой.       Чанбин понял, что не способен уйти: он мог только стоять и смотреть, впитывая щедрое тепло, по которому сильно соскучился.       — Хён? — улыбка Феликса стала чуть робкой.       Дрожь пристыженности пробежалась по телу, упав где-то в пятках.       Невозможно больше выдерживать взгляд, мучая обоих: Чанбин молча развернулся, направившись к дому. Дождался у крыльца, перехватил пакеты из продуктового, что отягчали руки Феликсу и мешали открыть дверь.       Дежавю: яркий свет лампочек, будто под солнцем в самом пике, в разгар жаркого лета, в беззаботной атмосфере уюта и гостеприимства. Казалось, эти лампочки высвечивали все недостатки и всё скрытое, и хотелось побыстрей найти укромный уголок, где не будет так раздражать глаза и тревожить.       Кухня почему-то пустовала, несмотря на зажжённый свет, но Феликс быстро заполнил всё домашней суетой: разобрал пакеты за пару минут, разогрел духовку, достал тарелки и приборы. Без куртки он уменьшился, став самим собой, - уютным ребёнком, только что вернувшимся домой из школы, не переодев белой рубашки, тут же принявшись помогать по дому. Кто-то видит его таким постоянно: домашним, родным и интимно-сокровенным. Только для тех, кому дозволено переступать порог дома. Кто ещё приходит сюда? За полмесяца или сколько там многое могло измениться.       Чанбин прикусил губу, раздумывая. Язык перестанет чесаться, если спросить.       — Ты встречаешься с Минхо? — вопрос получился совсем не осторожным.       Феликс ловит вылетевшую из рук тарелку, которую он протирал полотенцем.       — Нет, я ни с кем не встречаюсь, — сглатывает, поймав неотрывный прямой взгляд Чанбина, и отворачивается, не успев скрыть лёгкий пугливый румянец.       Со не знает, что делает: не он руководит телом, а это тяготение и неразумно-болезненное желание на миг стать ближе, всего на одну секунду, на пару секунд, на минуту, и всё, ему хватит.       Феликс ставит тарелку и замирает, а глаза бегают, не сумев выискать объяснение на лице Чанбина почему тот поднимается и подходит близко. Оглядывается, будто объяснение прячется где-то за спиной или вокруг, а Чанбин протягивает руки и обнимает, притягивая к себе.       Вот так просто. Без задерживания дыхания, не закрывая глаза, не спеша. Словно это всегда было так легко.       И его не вырвало в ту же секунду, не захотелось отрезать себе руки или убежать, матерясь на всю улицу. Не поразило молнией, земля под ногами не разверзалась, нигде ничего не взорвалось. Вообще никаких изменений и никаких чуждых ощущений: держать Феликса в своих объятьях оказалось так правильно, так приятно и естественно, что пугает — почему он всегда думал, что так нельзя, почему боялся?       — Не издевайся, пожалуйста, — прошелестел Феликс, когда Чанбин зарылся носом в его волосы, улавливая тонкий запах цветущих под долгим летним солнцем трав, совсем лёгкий, как первая дождевая капля.       — Если хочешь, можешь обнять меня.       Феликс роняет полотенце и ещё долго не решается опустить на его талию руки, то поднимая, то опуская их.       — Всё хорошо. Ты можешь.       Ёнбок наконец положил руки, куда надо, сначала нерешительно и слабо ощутимо, потом сжав так, будто у Чанбина вообще нет костей. Даже на мотоцикле, в страхе упасть на бешенной скорости, не держался за него с такой силой, словно он — последняя в этом мире опора: всё вокруг рушится, исчезает в небытие и остаётся только Чанбин. Он сжимает руки на Феликсе сильней, чтоб не сомневался и не боялся, и тот охает, врезавшись носом в шею.       Чанбин чувствует, как бьётся сердце парня в его руках, будто ломится в запертую дверь грудной клетки, изнывая по свободе. Если оно всё же вырвется, Чанбин мог бы оставить себе и беречь, как своё собственное. Но он уже несколько раз не смог уберечь и не имеет права покушаться на роль хранителя столь драгоценного. Это вообще смешно: как кто-то вроде него, отбросов общества, с пропитой жизнью, с обречённой судьбой и опасными знакомствами может вообще даже заикаться о чём-то благородном?       Феликс вдруг упирается ладошками в грудь и отталкивается. Его лицо серьёзно, и надо бы искать слова, способные объяснить внезапность, смену полюсов и все сделанные открытия, но Чанбин не может: всё мышление сосредоточено на запечатлении черт лица парня напротив - мягких, как у плюшевой игрушки, даже когда выражение лица строгое.       — Сразу скажи, что ты собираешься делать, — тон голоса, как ледяной душ.       — Ёнбок, я не собирался… заставлять тебя или…       — Я не об этом, — перебивает и сжимает кулаки. В глазах — не злость или раздражение — тревога. — Зачем ты это делаешь? Ты не объявлялся почти месяц, а сейчас вдруг появился, но вместо того, чтобы зайти и поговорить, ты сталкерил. И только что ты… это неправильно.       — Я хотел узнать каково это. Обнимать тебя. Извини, если сделал больно.       — Нет, — взгляд Феликса безжалостным бдительным сканером проходится по его лицу. — Не извиню, если не скажешь, что ты задумал.       — Феликс, я, — начал обдумывать, как выкарабкаться: нельзя расстраивать и пугать раньше времени. — Я уезжаю. Завтра утром.       Феликс дёргает уголком губ, его брови опускаются ещё ниже.       — Конечно. Ты зашёл, чтобы напомнить о себе, а потом резко вновь исчезнуть. Нет, извини, — он положил ладонь на лоб, зажмурившись. — Ты же не хотел, чтобы я тебя увидел, это я вынудил зайти… Куда ты уезжаешь?       — Далеко. Я думаю, в другую страну.       — Мы не сможем видеться даже по праздникам? — голос перестал напоминать ледяной душ, зазвенев тревожно. — Я не смогу приехать к тебе?       — Я не думаю… Это, на самом деле, связано с теми людьми, которым я должен деньги. Это может быть опасно для тебя.       — Я вижу тебя в последний раз?       — Да, — Чанбин выдерживает задрожавший расплывающийся взгляд ещё секунду и смотрит в другую сторону.       Феликс судорожно выдыхает и спрашивает дрожащим голосом:       — Можно обнять тебя ещё раз?       — Да, конечно, — внезапно хрипло.       Ёнбок вернулся в объятья, которые Чанбин постарался сделать утешающими: поглаживал по спине, по плечам, поводил, щекоча, кончиком носа по щеке.       — Хён, — глухо в плечо. — Наш спор.       — Да. Что ты хочешь? — спрашивает Чанбин, догадываясь, что Феликс повысит ставки, раз объятья уже дозволены.       — Переспи со мной.       Уши на миг закладывает. Чанбин хотел бы заставить себя поверить, что он ничего не услышал, совсем ничего, но слова не выходили из головы, пульсировали эхом на грани сознания.       — Ликс, я, — теряясь в словах: жалкая попытка.       — Не сможешь?       — Только если ты правда хочешь.       Феликс снова отталкивается, отходит недалеко и внимательно рассматривает его лицо. Напряжённое молчание сжимает нервы, и Чанбин стискивает кулаки. Некуда деть руки: в них чего-то не хватает, они стремятся объяснить, успокоить, заверить. Это означает — лицемерно обнадёжить, преждевременно ранить, отягчить воспоминания, делая их невыносимыми. Нельзя. Нельзя, чтобы не мучить Ёнбока лишний раз.       Или же это будет как прощальный подарок? Так можно?       Феликс решает за него, крадя время на раздумья: берёт за руку и тянет к лестнице на второй этаж — в свою комнату.       — А твоя бабушка? — Чанбин хватается за последнюю соломинку, что лежит под ногами над бездной.       Пальцы, охватившие запястье Чанбина, вздрагивают.       — Всё в порядке. Она уехала.       Под ногами теперь пустота, и остаётся только довериться Феликсу, позволить вести себя сквозь отсутствующее пространство. Чанбин пытается убедить себя, что всё ещё в реальном мире, — разглядывает дом: в гостиной что-то изменилось, и сама атмосфера в доме какая-то другая, но что именно не так, понять сложно, да и времени нет, больше волнует, что тело, не выдерживая давления напряжения и сомнений, трескается, расходится по швам и вот-вот осыплется в бездну, и тогда от него ничего не останется.       В комнате Феликс отпускает его руку и падает на ковёр, подрубленный, остаётся сидеть там, поджав ноги: руки стиснуты между, и поза в целом скованная, как у заржавевшей механической игрушки. Думает о чём-то, но, как только поднимает большие неморгающие глаза, Чанбин видит в них лишь каплю опасения в море ожидания и жаждущей мольбы.       Его задача — выловить эту каплю и высушить, чтоб не отравила море.       Чанбин опускается рядом, кладёт ладонь на колено — Феликс дёргает ногой, ожив на миг. Стоит провести ладонью вверх по бедру, и он вздрагивает теперь телом.       — Эй, — Чанбин наклоняется вперёд, чтобы дотянуться и обнять, проводя ладонями по спине и плечам, надеясь разгладить скомканное по всему заржавевшему телу напряжение. Феликс почти не дышит, стискивает в кулаках толстовку Чанбина, разжимает кулаки и захватывает больше ткани, будто одежда — воздух, которого ему так не хватает.       — Ты боишься?       Ёнбок качает головой, как игрушка с пружиной в шее, неистово, случайно ударяясь виском о плечо Чанбина.       Со отодвигается и аккуратно берёт за подбородок, чтобы поднять голову и увидеть все скрытые ответы.       — Ты хочешь, но боишься?       Не отвечает, но по глазам, крупным и застывшим, без слов понятно. Феликс всё равно тянется к нему, кладёт ладони поверх толстовки, но руки скатываются, он подсаживается ближе и снова дотрагивается, расположив ладони на этот раз где-то на талии, словно приподнять хочет. Чанбин тянет на себя и, когда падает вперёд, подхватывает под коленями, чтобы поднять и перетащить. Феликс, как послушная заводная игрушка, приводимая в движение прикосновениями владельца, садится на его бёдра, боком к нему, и задирает голову, неосознанно встречаясь взглядом с Чанбином и тут же пряча глаза. Чанбин расстёгивает верхние пуговицы его рубашки, но останавливается, замечая, как Ёнбок съёживается и подтягивает к себе ноги, и снова пытается успокоить его поглаживаниями по плечам. Однако шея теперь открыта, и можно попытаться переключить режим с игрушечно-заводного на свободно-раскрепощённый.       Дыхание наконец вернулось к Феликсу, когда Чанбин прикоснулся губами к шее — совершенно не думая, зачем и почему это делает, позволяя рациональной части сознания отключиться, оставляя только цель, — увести от страха и напряжения, довести до комфорта, завести, и помочь преодолеть существующие границы. Ёнбок заёрзал и рефлекторно попытался увернуться, уткнулся в плечо, забаррикадировав ближайшую сторону шеи. Чанбин наклонил голову, чтобы целовать, куда достанет, стараясь не думать о губах, потому что боится своей реакции и не верит, что сможет сделать спокойно, ведь это — воспоминание о том, что не смог предотвратить, вкус риска потери. Но хватало подбородка, скул и края шеи, чтобы Феликс задышал шумно, завозил ногами по полу и бездумно цеплялся в плечи, вместе с одеждой теперь неосторожно прихватывая и кожу.       — Скажи мне, что тебе хочется, я постараюсь сделать, — Чанбин шепнул на ухо и поцеловал в висок.       Феликс пожал плечами, вновь съёжившись, и снова спрятал лицо у него в плече. Руки опустил и обвил вокруг талии Чанбина.       — Тогда можно я раздену тебя? — осторожная фраза, вероятно, напугающая ребёнка, и без того еле-еле справляющегося со своими страхами.       Но Феликс не остался в долгу:       — Ты первый.       Чанбин покорно стянул через голову толстовку, чувствуя, как волнение зарождается где-то внизу пальцев ног. Феликс наконец показал лицо: забывшись, восторженно разглядывал открывшееся тело — так, будто Чанбин тотем или восьмое чудо света, даже рот приоткрыл.       Никто так никогда на него не смотрел: восхищённо, самозабвенно, упоённо. Влюблённо.       Отчего-то это осознание не опрокинуло, как раньше, в злобу, не ударило, не дало пощёчину, а разлилось по телу приятным трепетом, заполняющим трещины, склеивающим раздробленные обломки.       Чанбин сам себя пугал, но оправдывал тем, что это в первый и последний раз, больше такого не повторится, как бы он не хотел.       — По очереди, — слегка лукаво улыбается, видя, с каким нетерпением Феликс смотрит на него.       Тот закусывает губу. В его глазах засверкало больше капель испуга, но он никак не воспрепятствовал: сидел, как мышка, позволяя неспешно расстёгивать, одну за другой, пуговицы белоснежной рубашки, обнажать участок за участком светлую нежную кожу, сияющую в темноте перламутром, кажущимся твёрдым и прочным.       Обманчиво прочным — рассказала упавшая с плеч распахнутая полностью рубашка.       Человеческое тело уязвимо и доступно для любых увечий, и пусть все отпечатки ран на теле Ликса — ныне отголоски прошлого, они продолжают пугать, вызывают сожаления и ужас с того, сколько трудностей Феликс перенёс. Чанбин принимал в этом участие наравне со всеми, делал уязвимым то, что никак не хотелось поддаваться. Он смотрел на наглядные результаты этих безрассудных попыток, этой бессмысленной борьбы за установление власти, и сглатывал боль, стыд и разочарование, что камнями падали, пробивая желудок и образовывая пустоту, заполняющуюся желчью отвращения к себе.       Кто-то мог думать, что разрушив физическую оболочку, сможет добраться до души, взять её в руки и раскрошить, кому-то не было дело есть ли эта душа вообще, но одно остаётся неизменным — душа Ёнбока оказалась столь сильной и прекрасной, такой возвышенной и невиданной нигде в мире, что её невозможно поймать и проигнорировать тоже — она выше грубости, жестокости и эгоизма, невидимей лицемерия, необъятней искренней любви.       Ёнбок, посчитав паузу что-то значащей, потянулся за рубашкой, чтобы прикрыть всё уродство призрачных следов боли, ран и мучений, пачкающих прелесть чистого сияющего перламутра.       — Нет, — Чанбин останавливает его руку и мягко кладёт на колено.       Он так долго смотрел, что запомнил все самые уязвимые участки, прикосновения к которым могли причинить боль, но на всякий случай ещё прошёлся руками, чтобы запечатлеть ещё и моторной памятью — не дай бог ошибиться и задеть.       Ресницы Феликса непонимающе трепещут, когда Чанбин лёгким жестом заставляет подняться и мягким нажатием на плечи — сесть на кровать, а затем, наклонившись, секундно целует в лоб, перед тем как опуститься на колени и, положив ладони на поясницу, подтянуть к себе ближе, на самый край.       Ёнбок сдвигает ноги, как только Чанбин располагается между его бёдер и расстёгивает молнию джинс, кладёт руки на плечи Со, удерживая на месте, а голос срывается:       — Ты же не собираешься?..       — А как ещё? — Чанбин поглаживает напрягшиеся бёдра, глядя снизу вверх в раскрывшиеся в испуге глаза. — Тебе нельзя много двигаться, не то швы разойдутся. Я попробую. Расслабься.       Оставил лёгкий поцелуй чуть ниже пупка, рядом с рубцами, вроде бы полностью заросшими.       — Я не хочу так! — Феликс задрыгал ногами, коленки замелькали в опасной близости от лица Чанбина. — Не трогай! Пожалуйста!       Своим активным сопротивлением он точно добьётся расхождения швов — вон как напрягается всем прессом.       И что теперь делать? Провалиться сквозь пол невозможно.       Ёнбок раздвигает напряжённую тишину вкрадчивым:       — Хён. Швы не разойдутся, если будем осторожно. И медленно.       Чанбин фыркает этой наивности и отключающего разум и заботу о себе вожделения. Лучше остановиться сейчас и уйти, пока не довёл до очередного повода для госпитализации. Но это будет нечестно — после того, как обнажил не только тело, но и желание, раздразнил.       — Прости, — он поднимается и наклоняется, но Ёнбок отклоняется от поцелуя в лоб, отчего губы мажут куда-то по виску. — Так не получится.       В глазах — такое бездонное отчаянье, будто нож в спину воткнул.       — Не уходи, — Ёнбок вцепился в плечи и вжался всем телом, не жалея себя, давя на все раны разом. — Пожалуйста.       — Не ухожу, — Чанбин в который раз обнимает, чтобы успокоить. — Ложись.       Ёнбок не слушается, остаётся держаться за его плечи, будто сорвётся и упадёт, если отпустит. Чанбину пришлось самому отцепить его руки и, плавно нажимая на плечи, заставить опуститься спиной на кровать. Навис над, боясь придавить весом, но Ёнбок усердно тянул на себя, и только поддавшись, Чанбин смог обеспечить покой его напрягающимся мышцам живота.       — Пожалуйста, хён, — Феликс прошептал куда-то в шею.       Чтобы отвлечь — целовал подбородок, шею, ключицы, плечи — везде, куда, как раньше думал, не способен прикасаться. Ёнбок сжимал сильней руки, если он попадал на чувствительные места, и выдыхал тихие звуки-постанывания, похожие на мольбы.       Когда Феликс в нетерпении стал приподнимать бёдра, вжимаясь в его, Чанбин позволил себе прикоснуться к чужому члену, пока только через джинсы. Погладил слегка, и Феликс вновь застыл, возвращаясь к кукольной форме. Невовремя и теряя драгоценное время. Уже не важно, насколько поломанным ощущает себя Чанбин, есть ли в нём противоречие, натыкается ли он на отторжение: всё, что хотелось — чтобы Феликс перестал бояться его прикосновений.       Несколько грубо стащил с него джинсы, откинув в сторону, и, заметив, как Ёнбок вжимает голову в плечи, зажмуриваясь и снова забывая о дыхании, наклонился к губам, чтобы заставить отвлечься, но Феликс отвернулся, и пришлось действовать более радикально, прикасаться так, что способен смутить, но сквозь неловкость и скованность Ёнбок обязательно почувствует, как это приятно, и вообще перестанет думать, утонув в ощущениях.       — Ты правда хочешь? — Чанбин положил ладонь на горячую щёку, погладив.       Мутные около пьяные глаза говорили: да.       Чанбин всё ещё не мог поверить в подобное, но Феликс был именно таким перед ним, под ним и хотел добровольно отдать больше, отдать всего себя, всю боль и удовольствие. Если последнее вообще реально.       — Есть что-нибудь, что облегчит? Смазка, масло, йогурт?       Феликс посмотрел, недоумённо хлопая ресницами.       — Так будет меньше боли, — объяснил Чанбин, довольствуясь секундами, когда смущённое лицо не прячется.       — Я поищу что-нибудь, — пробормотал Феликс, приподнимаясь.       Чанбин не дал ему бегать голышом по дому: сходил на кухню сам, по пути вновь цепляясь за что-то непонятное, отсутствующее в доме, — какое-то опустошение, но опять нет времени думать о недостающем элементе.       Когда вернулся — Ёнбок прикрывался одеялом и не скинул с себя сам, первым делом — вытянул руки, чтобы поскорей вернуть их на спину Чанбина. Со неотрывно следил за реакциями, вызванными проникновениями пальцев, измазанных в йогурте, старался не упустить ни одной эмоции, даже самой скрытой.       Наконец на одно из движений Феликс отозвался тихим стоном, но тут же прикрыл рот ладонью, пожертвовав полноценными объятьями.       — Всё хорошо, не сдерживай голос, — Чанбин дотронулся губами до его лба. — Я так лучше понимаю.       — Сними, — Феликс кивает и опускает руку, но вместо возвращения на спину, поддевает пальцами выступ пояса джинсов.       Чанбин пытается проигнорировать, усердно стараясь отвлечь прикосновениями, но Феликс добивает вопросами, потом гляделками, в которых Чанбин проигрывает и сдаётся, больше не пытаясь склеить трещины, разбивается и рассыпается, растворяясь в Феликсе, оставаясь в нём.       Он следил за реакцией, угадывая эмоции по бровям. У Ёнбока не получалось соответствовать своим ожиданиям: чем глубже, тем больше он хмурился, напрягал пресс, дыша животом, и хватался за плечи, как за спасательный круг. Но, стоило только прерваться для поисков подушки, которую можно подложить под бёдра, чтобы было удобней, Феликс больно впился ногтями, испугавшись, что тот хочет прекратить попытки.       Смена угла проникновения изменила эмоции на лице: брови домиком, а не клином, жмурится больше не от боли. Убедившись, что тот не притворяется, Чанбин прилёг на него, слегка наклонившись в бок, сосредоточив вес на той стороне, где у Феликса нет ран, и теперь слушал только голос, вырывающийся робкими, а потом всё более самозабвенными стонами. Объятья из чего-то нежного и спасительного превратились в способ выражения чувств и ощущений: каждое из них Феликс отмечал на его спине рисунком, короткими штрихами рассекающими кожу.       Он вообще был одержим объятьями, как какой-то жизненно важной энергией: когда во второй раз Чанбин предложил сменить позу, Феликс потребовал ту, в которой можно беспрепятственно обнимать, и, когда Чанбин сел на край кровати, он забрался на колени и вцепился в плечи, прижавшись всем телом, не оставляя свободного пространства, и за всё время движения не отрывался ни на миг, будто бы если между ними будет хоть миллиметр пустоты, случится что-то ужасное. Поцелуев продолжал избегать, и из-за того, что не видно лица, Чанбин ориентировался только на голос, который Феликс больше не стеснялся выпускать.       Никогда ещё Чанбин не радовался, что кому-то хорошо с ним, что кто-то получает удовольствие благодаря его действиям. Раньше он только забирал, считая, что даёт достаточно, а если нет — это проблема того, кому не хватает.       Он никогда ни о ком так не заботился. И не считал, что это может быть важно, особенно в постели.       Он никогда никого так не хотел. Феликс зря боялся, по сотне раз уточняя, сможет ли он, подразумевая встанет ли у Чанбина на парня. Но да, стояло, и ещё как.       И все эти «никогда» превратил в иные слова и понятия именно Феликс. С кем-то другим это бы не сработало: с другими парнями немыслимо, но и девушки теперь не особо прельщали - с ними было, как с куклами. Не важно, какого пола, важно только то, что это Феликс — солнечное дитё с железной волей, широкой душой и искренней любовью к жизни и людям, и важно только то, что делает его счастливым.       Это стоило того, чтобы разбиться, разломаться и уничтожиться, без шанса быть починенным и возвращённым к прежнему себе.       Хотя бы раз. Единственный раз, последний раз.