Мы похоронены на Невском проспекте

    Варево в небольшой кастрюльке на плите кипит, а несёт от него так, что не помогают даже открытые окна. На зелёной поверхности жижи лопается пузырь, горяченные капли попадают прямо на незащищённую руку, и Слава с шипением поспешно отпрыгивает назад.     — Ах ты ж сучара, — цедит он сквозь зубы, потирая кожу. — Ну и чё тебе неймётся, падла?     Он вспоминает, как Ульяна может варить четыре зелья сразу — прямо на каждой конфорке, — при этом ещё параллельно базарить по телефону и докрашивать ногти (обязательно в какой-нибудь хищно-тёмный лак, для устрашения нерадивых подчинённых). У Славы обеих рук не хватает и на одно варево: цвет вроде не совсем тот, да и запах какой-то подозрительный, слишком кислый.     Он, не глядя, хватает с полки банку с сушёной полынью — та непринуждённо соседствует с обыкновенными перцем-солью и молотой чешуёй русалки, — и щедро сыпет содержимое в кастрюлю.     — Давай, рвани, ебаная хуйня! — с энтузиазмом призывает он.     У него на роже — наверняка маниакальное, нездоровое веселье. Не хватает только зловещего ведьминского смеха, но Слава пока не настолько двинулся крышей.     «Ебаная хуйня» не взрывается. Наоборот, цвет, наконец, выравнивается в светло-салатовый, кислый запах проходит, а кипение становится приемлемым. Слава разочарованно вздыхает: ну вот, а так хотелось запороть. Всё равно не самому пить.     Словно подслушав его мысли, Мирон выползает на кухню — ошалевший, опухший со сна, явно не понимающий, что происходит.     — Что происходит? — спрашивает он, принюхивается и тут же морщится.     — Чё ты рожу кривишь? — возмущается Слава, выключая газ. — Ради тебя стараюсь.     — Я это пить не буду, — тут же отшатывается Мирон, но Слава проворно хватает его за предплечье.     — Ещё как будешь, — ласково сообщает он. В голосе прорезаются те самые нежные, обещающие мучительную смерть нотки, что и у Ульяны. Такими темпами Слава в неё превратится. Ну а что, может, ему чёрный лак тоже пойдёт?     Мирон вздыхает, посматривает с подозрением в сторону содержимого кастрюльки, затем, наконец, оглядывается.     — Это твоя квартира? — спрашивает он.     — Моя, — с гордостью отзывается Слава. — Ну то есть моя и Замая. Ещё тут так часто Светло тусуется, что, считай, и его тоже.     Мирон бросает в его сторону скептичный взгляд, по-видимому, решив, что гордиться тут особо нечем. Ну, хата и правда так себе — разъёбанная двушка на Просвещения, зато квартплата — копейки. И за последние пару лет она стала уже родной, в одной только кухне сразу заметно, кто жильцы: специи на полке перемежаются ингредиентами для зелий, в холодильнике вечно лежит кусок свежего мяса, когда Замаю приспичит пожрать сырого (особенно если дело грядёт к полнолунию), весь дверной косяк усеян вырезанными защитными рунами, между которыми затесалось гениальное и очень оригинальное замаево «Слава — пидор».     — Что вчера было? — хрипло интересуется Мирон, усаживается на расшатанную табуретку, замечает пачку сигарет на столе рядом с пепельницей. В ответ на вопросительно поднятые брови Слава кивает, и Мирон закуривает.     — Ты полез упокаивать того мертвяка на Волковском в одиночку, — дежурно сообщает Карелин, снимая щербатой деревянной ложкой плёнку с зелья. Затем задумчиво добавляет: — Долбоёб.     — Пошёл в жопу, — скорее рефлекторно отвечает Мирон. — Упокоил?     — Да, он орал напоследок как резаный, — хмыкает Слава. — Но всё, тишь да гладь. Только ты под конец отрубился, пришлось на себе тащить. Ты, кстати, жрал бы поменьше, чай не пушинка…     Мирон не обращает внимания на его подначку, тяжело вздыхает и откидывается спиной на стену.     — Это для тебя нормальная практика? — обыденно интересует Карелин, зачёрпывая зелья в чашку. — Ну, типа… упокаивать мертвяков — это ж вроде то, чем вы, труполюбы, занимаетесь. Если тебя от одного так распидорасило, ты какой-то херовый труполюб, нет?     — Ага, — покорно соглашается Мирон. — Только это не первый за день был, а десятый. За неделю уже… полсотни что ли?     — Чего бля? — от неожиданности Слава едва не роняет чашку с зельем из рук, но, к счастью, успевает донести до стола.     — Такие дела, — отзывается Мирон. — Почему, думаешь, я согласился на просьбу Миловидовой? Некромантов нет нихера, а работать кому-то надо.     — Я думал, ты согласился, просто потому что Ульянка кого хочешь заебёт своими просьбами, — пожимает плечами Слава. А затем безапелляционно добавляет: — Пей.     Мирон озадаченно принюхивается к чашке, хмурится, неуверенно берёт её в руку.     — Да не отравлю я тебя, Господи, — закатывает глаза Слава. — Так, настоечка для укрепления боевого духа. Дара. Иногда члена.     — Чего?     — Побочный эффект. Не переживай, он редко проявляется.     Несмотря на то, что затея Мирону явно не нравится, он зажмуривается, дует на горячую поверхность зелья, а затем выпивает несколькими большими глотками.     — Хороший мальчик, — хвалит Слава, отбирая у него чашку. — А сейчас мы собираемся и двигаем жопы к Ульяне, я бы ей высказал всё, что я думаю о вашем рабочем процессе…     — В лучшем случае она тебя даже не послушает, в худшем — выдаст пиздюлей.     — И чё, в первый раз что ли?