Мы похоронены на Невском проспекте

    в этих глазах отражалась вся моя жизнь,     сотни цветов, сотни слёз готов сложить к ним;     только тебе, не кому-то ещё. кажется, я далеко зашёл     и не хочу, чтоб меня кто-то спас в изумрудном лесу этих бешеных глаз     О встрече с гадалкой где-то на улочках Франции Арсений забывает довольно быстро. Встречает Антона, в голове мелькает проклятое «кровь и серебро», слышится собственная горькая, ироничная усмешка, но потом жизнь вдруг начинает кружиться в таком безумном хороводе, что всяческие глупые предсказания вылетают из головы.     Спустя несколько месяцев в маленькой съёмной однушке Антона он неторопливо потягивает вино — из своих личных запасов, привезённое из Испании, дороже всех побрякушек на пальцах и запястьях Шастуна вместе взятых. Антон сам вино только попробовал и скривился, вместо этого предпочтя банку крафтового пива (Арсений старательно держит все свои комментарии за зубами. Клыками).     Они лежат на старом, прохудившемся диване, и тот, конечно, слишком маленький даже для Арсения, что уж тут говорить про дылду-Антона. Но Арс не жалуется — ни на то, что подлокотник больно упирается в спину, а ноги приходится свесить, ни на развалившегося сверху на нём Антона. Ему, в конце концов, не тяжело, и грудину чужим весом не сдавливает, так чего ныть, если можно одну руку запустить в мягкие растрёпанные волосы, а второй прихлёбывать красное полусухое.     В комнате тихо, за окном давно ночь, и в квартире выключен свет, только уличный фонарь заглядывает ярко-оранжевым глазом сквозь щель в занавесках. Антон дышит размеренно и глубоко — верный признак того, что вот-вот заснёт, если уже не дремлет. Арс не возражает, он может пролежать так и до самого утра. Но, как оказывается, Антона в его полудрёме вдруг пробивает на откровенности.     — Ты мне снился, — сообщает он чуть хриплым усталым голосом.     Арсений приподнимает губы в улыбке, допивает одним глотком вино — кощунство какое, — и отставляет бокал на журнальный столик.     — Кошмар или эротический сон? — негромко спрашивает он, оглаживая освободившейся рукой торчащие под футболкой острые лопатки Шастуна.     — Придурок, — фыркает Антон. Его дыхание опаляет шею и ключицы. — Раньше снился, ещё до того, как мы встретились.     Арсений задумчиво выводит на его спине узоры кончиком пальца. Антон ёрзает, пытаясь отстраниться от щекотки, и Арс спускает руку ниже, к открытой из-за задравшейся футболки пояснице — здесь Антону всё ещё щекотно, но уже одновременно сладко так, что поджимаются пальцы на ногах. Арсений знает, он видел своими глазами.     — Снился в смысле… вампир какой-то? — удивлённо спрашивает он. — Непонятный мужик из Питера?     — Безымянный «белый» офицер, ага, — ворчит Антон, но тут же довольно вздыхает, подставляясь под ласку. Ну точно кот. — Нет, Арс. Ты снился. Сначала голос был только. Потом…     Он вдруг заминается, неуютно поводит плечами. Не хочет вспоминать? Боится?     Арсений заставляет его приподняться на локтях, и с удивлением замечает на лице Антона румянец. Стесняется что ли?     — Руки, — наконец, выдыхает Антон.     И словно в продолжение этого лейтмотива берёт левую ладонь Арсения в свою, пока правая продолжает поглаживать чувствительную кожу у низа спины.     — А потом глаза, — продолжает Антон. Он всё ещё смущён, это видно по прилившей к щекам крови, но говорит уверенно, хоть и тихо.     И сам встречается с Арсением взглядом.     в этих глазах разбивались сердца молодых.     ну расскажи, кто в тебя поместил малахит.     ты всё молчишь. нам встречаться нельзя, нельзя,     всё решено. за тебя всё сказали глаза     Арсений думает, что Антона — такого невозможного, неправильного, совершенного во всех своих недостатках, — он, наверное, выдумал с горя. Ну, то есть не совсем прямо выдумал — Шастун, всё-таки, вполне реален как личность, у него и друзья есть, и коллеги, и бывшие, чтоб их, девушки. Мама и бабушка, чьи голоса Арсений уже подслушал во время телефонных разговоров, ласково зовут его Антошей, приятели — Тохой, коллеги — из тех, что уже сработались, — Шаст, стреляющие глазками девочки из канцелярии Управления — лейтенант Шастун, с придыханием и плохо скрываемым обожанием.     Арсений использует весь этот арсенал (ха, каламбур). Иногда издевательски тянет приторное «Антоша», в пылу разговора или когда не особо задумывается, может, назвать и Шастом, и Тохой — и ладно, у них такая разница в возрасте, что дед-Арсений может себе это позволить, — а изредка смешливо козыряет с залихватским «лейтенант». И всё-таки, несмотря на всю эту реальность человека с таким количеством позывных, Арсению кажется, что он сам, — своими руками или, вернее, головой, — наложил на настоящего человека вымышленный, эфемерный образ.     В конце концов, ну кто сказал, что «кровь и серебро» — это обязательно Антон? «Кровь» очевидна, но так уж сложились звёзды, что ею может похвастаться вообще в принципе любое живое существо. А серебро… ну, по иронии оно с Арсением связано неразрывно, пускай он и не может взять его в руки, если не желает немножко пострадать.     Но Арсению хотелось как-то по-детски наивно верить, что вот она — его судьба, его будущее, может быть, не беззаботное, но точно счастливое. Возможно, долгие годы одиночества, скрадываемые лишь периодическими случайными знакомствами и привязанностями, заставили Арса поверить, что и у него — проклятого по всем церковным и прочим законам, — есть шанс обладать и принадлежать.     Но один месяц перетёк в другой, третий, четвёртый. Антон из злобно ощерившегося на него мальчишки превратился вот в такое вот создание, что лежит, жмётся поближе к мертвенно-холодному телу, ластится к рукам и заглядывает в глаза так преданно и доверчиво.     И это Арсения почему-то пугает не на шутку. Потому что он для Антона — в лучшем случае способ попробовать что-то новое (в другом городе, с вампиром, с мужчиной, с кем-то, кто значительно старше, — выбирай любой вариант, не прогадаешь). Может быть, переходная ступень или даже лестничный пролёт где-то между девятым и десятым этажом, на котором останавливаются, чтобы перевести дыхание, а затем, превозмогая ноющую боль в ногах, движутся дальше. Выше и выше, в бесконечность и далее, как бы сказал персонаж горячо обожаемого Шастуном мультфильма.     Арсений искренне в эту мысль поверил, убедил сам себя и даже смог уговорить собственную совесть, мол, ну и пусть. Пускай мальчик развлечётся, его же, в конце концов, никто не заставляет. А Арсению уже почти жизненно необходимо поймать хоть чуть-чуть этого тепла, чтобы согреться, — свои-то угли уже давно остыли на питерском промозглом ветру.     Но вот он Антон — смотрит своими невозможно-зелёными глазами, заглядывает в самое нутро, — и хотя ещё не сказал ничего, Арсений уже каким-то шестым чувством понимает, что сейчас услышит.     — Мне баба Варя сказала, что ты — мой клеврет. Это типа как…     — Я знаю.     Словечко старомодное, но и сам Арсений — не образец современности. Сейчас используют либо просторечное «суженый», либо модное, иностранное «соулмейт». Звучит как-то одновременно по-простецки — потому что «mate», приятель, друг, — и жутко, потому что — душа. У вампиров её, говорят, нет, но как же, если вот она — душа Арсения, — лежит и смотрит прямо ему в глаза.     Честно говоря, смерти в глаза смотреть и то не так страшно.     — И ты в это веришь? — сипит Арс и даже не пытается прочистить горло. Что уж тут скрывать.     Антон пожимает плечами, из его позы сделать это неудобно, но он старается.     — Раньше всё глупостью считал, — отвечает он, словно бы повторяет мысленную мантру самого Арсения, — а сейчас как-то… Клеврет или нет, ты, знаешь… моё.     Не «мой», потому что это — слишком смело и даже как-то грубо, люди — они не вещи и не могут принадлежать кому-то безраздельно. А вот это безликое «моё» подходит идеально.     Мой идеал и моё мерило, как говорила Полозкова.     Наверное, кто-то более мудрый и совестливый оставил бы Антона в покое. Мол, я тебе не игрушка, да и ты мне — тоже. Люди — они не вещи, и если их сломать и разобрать по кусочкам, обратно воедино уже не соберёшь. Или, быть может, и соберёшь, ведь время лечит, но всегда будешь знать и чувствовать по крохотным трещинкам, что случилось что-то страшное и болезненное.     Но Арсений не мудрый и не совестливый, по крайней мере, не до нужной степени. Он прошёл не одну войну, однажды погиб и родился заново, потерял столько, сколько не успел приобрести. Ему уже давно перевалило за сотню, и он конкретно, по-простому заебался.     Потому что Антон — и вправду его, то самое «моё», иначе почему так заходится в груди сердце? И Арсений с его выверенной годами осторожностью и практичностью впервые за очень долгое время готов прыгнуть в омут с головой, не признавая ни полутонов, ни недомолвок.     Клеврет так клеврет, поживём душа в душу, по крайней мере, сколько сможем. А дальше?     дальше глубже — тони, задыхайся, молчи,     одержимость и сны — всё смешалось, и я     снова здесь, у тебя, заставляешь гореть,     я готов, дай мне лишь на тебя посмотреть     А дальше, как говорится, двум смертям не бывать, а одной не миновать. И эту смерть с её зелёными глазами Арсений готов встречать с раскрытыми объятиями. Ведь, как говорится, всё абсурд, вранье: череп, скелет, коса.     Смерть придёт, у неё будут твои глаза.