dead classic

Хосок с Юнги больше практически не общались после их первого разговора. Чон не знает, почему так произошло. Возможно, потому что сосед сам не шибко хотел идти на контакт с ним. Мин заделался в книжные черви, сутками читал и обращал внимание на Хосока лишь когда возникали какие-то вопросы, а сам он погряз в играх и головной боли — работа горела, начальник же в упор не понимал, что такое проблемы с сердцем. Хосок лежит в больнице, приехал сюда будучи чуть ли не при смерти, но людей, волнующих лишь деньги, вряд ли интересует чужое здоровье. Чон любил посидеть на широченном подоконнике, куда умещалась вся его туша, залипать в телефон или курить, смотреть, как курит Юнги. Окно в палате одно, и соседу деваться некуда, но отчего-то Хосок уверен — будь их два, блондин бы не приближался к нему совсем. Подобные мысли огорчают давнего обитателя палаты «номер четыре». Он ощущает взор Мина, обычно не задерживающийся надолго. Хосок видит и разочаровывается, прекрасно зная: находись он в обличии щенка, то выражение «лица» и опущенные уши выдавали бы эмоции с головой. Хватает и тех мимолетных взглядов, зачастую они почти безэмоциональны, ясно давая понять — Юнги не хочет иметь с ним дело. Душит. Ужасно душит, сдавливая грудную клетку, — брюнету никогда не диагностировали астму — и это главная проблема с появлением Мин Юнги в палате, распространяющего по ней искрящийся шлейф аромата мяты, который плотно засел под кожей из-за излюбленных душевых принадлежности. Чону скучно, одиноко, тоскливо и еще сотня синонимов, описывающих переполняющее его до краев отчаяние от давящей тишины, нарушаемой лишь редким перелистыванием страниц и скрипением коек. На третий день он не выдерживает и, лежа под капельницей, все же донимает соседа мучающим вопросом: — Почему ты ведешь себя так отстранено? Неужели не возникает желания пообщаться хоть немного? — Я здесь для лечения, а не за бессмысленными знакомствами, — «потому что в любой момент я могу умереть» — остаётся не озвученным. Смысл ему водить дружбу, когда его судьба предрешена? И снова тишина, снова только шелест бумаги и мятный запах, заполнивший небольшое помещение. Хосок вообще-то не ребёнок, ему двадцать пять, а Юнги и вовсе раньше на три года появился на свет, но младший же имеет право пожаловаться на вредного хена? Он действительно не понимает: неужели из него настолько плохой собеседник, по мнению Мина? Другие два соседа, что жили с ним, не жаловались, были такими же оживленными, но Мин Юнги являлся совершенно другим экземпляром. Вскоре Чон перестал мучить себя мыслями о соседе, которые не имели никакого смысла. Он чувствует себя, как влюбленная девчонка. Это совсем не так, просто у парня внутри огромное недоумение — Юнги правда нравится сутками сидеть за книгами и спать, или если бы сосед другим был, то и старший вел бы себя иначе? Хосок остановился на том, что Мин просто одиночка и правда не видит смысла в общении, сокращая их краткие диалоги до уровня соседей по палате, коими они, в общем-то, и являлись. ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ Обед только через два часа, а у Юнги уже желудок воет так, словно еды не получал несколько столетий, хотя на деле парень просто пропустил завтрак, потому что каши на дух не переносит. В принципе, больничная еда была не из лучших, но кому тут жаловаться? Мин слышит шуршание пакета и открывает глаза, словно по команде. Он впал в неглубокую дрему, во сне голод не чувствуется, да и сократить мучения можно. Хосок, как на зло, достает пакет с фруктами, выбирая, чем можно полакомиться. Юнги хочется плюнуть в лицо парню, так бы и сделал, но, увы, Чон не заслужил. Кто-кто, а сосед не имеет никакого отношения к тому, что бессовестный друг Мина никак не может выделить полчаса на покупку и доставку ему продуктов. Юнги же не иностранным языком рассказывал о запрете покидать больничное отделение и на кой хер карту оставил, если тот не собирался взять на себя ответственность за желудок друга? Блондин буравит взглядом Чона, который, судя по всему, с явным аппетитом хомячит наивкуснейшее для пребывающего в нынешнем оголодавшем состоянии Мина яблоко, явно не уследившего за ответным взором карих глаз, заметивших его любопытство и желание фрукта в общей картине светлого пространства. Брюнет поднимает глаза к потолку, понимая, что сосед такими темпами никогда не переступит через себя ради простой просьбы. — Хен, — юноша обращает юнгиево внимание на себя и берет еще один блестящий плод, покачивая тот в ладони и протягивая в сторону, — будешь? Тишина оседает в палате ненадолго, позволяя измученному и оголодавшему рассудку переварить неожиданное предложение, Мин тупо моргает несколько секунд, а затем прозревает и кивает. Смысл отказываться, если сосед сам предлагает? Хосок кидает фрукт в сторону койки парня, а тот ловко заключает зеленое яблоко сорта «Голден», его любимые, в объятия тонких пальцев. Мин с еле заметной жадностью вгрызается в плод и тянется за книгой, возвращая взгляд к соседу, который опять рубится в игры, отложив надкусанное яблоко на подоконник. — Спасибо, Чон. Хосок медленно поднимает голову, словно думает, показалось ли, а затем кивает, мягко улыбаясь. Юнги готов поклясться, что эта улыбка была самой обворожительной из всех, которые ему удалось повидать. — Не за что, хен. Через несколько минут от яблока остаётся лишь огрызок, что сразу отправляется в недалеко стоящую от койки урну. Мин с чистой душой углубляется в чтение книги — желудок теперь беспокоит куда меньше, до обеда точно доживёт. А это определенно заслуга участливого Хосока, на телефон которого поступает звонок. Стоит Юнги подумать о соседе, как тот дает знать о себе не только мысленно. Старший провожает его взглядом, когда младший выходит из палаты, прижимая телефон к уху и приговаривая, что уже спускается. От сего действия хочется позвонить своему коллеге и возмутиться, мол, какого черта, Ким Донхек, где мой любимый сорт яблок?! Через пятнадцать минут Хосок возвращается с сеткой апельсинов и все тех же зеленых «Голден», буквально не успевших быть съеденными. И замечает это не только Юнги — Чон задерживает взгляд на новом пакете фруктов и старом, недоеденном, обреченно вздыхает, почесывая затылок. — Кто тебе приносит все это добро? — интересуется литературный червь, закрывая книгу, кивает на пополнившиеся запасы, ибо Чон, видимо, снова не понимает, о чем идёт речь и обращает на Юнги полный непонимания взгляд. — Старшая сестра, кто ж еще, — Хосок плюхается на койку, усаживаясь в позу лотоса. — Передай ей, что она неплохо разбирается в сортах яблок. Юнги по-доброму усмехается, выискивая страницу, на которой остановился. Забыл положить закладку, черт возьми. А со стороны Хосока слышится звонкий смешок, отражающийся эхом от стен и оседающий на них же, как сказочное видение. — Обязательно передам, хен. ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ — Хочу съебать отсюда, — выдает Мин хриплым голосом, когда курит у окна вместе с Хосоком, примостившимся рядом на подоконнике. Такое небольшое откровение со стороны соседа кажется Чону маленькой победой. С каждым днем их общение становится не пустым звоном, и Хосок надеется, что и старший так считает, а не от скуки решает вести диалог. Такого, как он, невозможно вывести на большее, чем просто перекидывание пустой парой слов, по мнению Хосока, именно поэтому он радуется подобным переменам, как ребёнок первому снегу, пришедшему на смену серой и хмурой осени. Возможно, он наивен точно так же, как и в детстве, но пока его все устраивает менять что-то просто ни к чему. Сосед по палате для Чона больше, чем просто знакомый — это брат по несчастью. Они находятся в кардиологическом отделении, Юнги смерть в затылок дышит, а Чон просыпается от нехватки кислорода. Каждое гребаное утро он мысленно прощается с сестрой и отцом, которые горбатятся на работе, чтобы покрыть страховку на дорогостоящее лечение. Хосок ненавидит эту жизнь, потому что нет надежд на будущее. Он не здоров, не имеет права мечтать о чём-то, но запретить себе не может. Чон верит, что когда-нибудь выйдет отсюда, вдохнет полной грудью без чувства жжения в области сердца и пойдет радовать посетителей бодрящим кофе и своей яркой улыбкой. Брюнет улыбается не натянуто, а привычно искренне, чтобы никто не догадался о поджидающей на каждом шагу угрозе. Он — самый счастливый человек на свете, потому что дышит сегодня. Юнги же каждую неделю гоняют на кардиограмму, проверяют сердце и ставят все новые и новые капельницы, не утешительно качая головой. Сердце Мина поражается все больше и больше, летальный исход будет неизбежным. — Зачем? — выдыхая сизый дым, спрашивает Хосок, и лёгкая улыбка снова освещает его лицо, несмотря на неприятную догадку, которая тут же озвучивается: — Тебе так плохо со мной? Парень всегда надеялся, что скрашивал каждый серый день своих соседей, не давал думать о негативном, заряжал только самыми лучшими эмоциями, как батарейка «энерджи». С Юнги все не так. Хосок шутит — старший тянет неловкую улыбку, заставляя принять, как факт — ему не смешно, но он не станет расстраивать и улыбнется ради приличия. Сосед интересуется происходящим в книге, а в ответ получает сухое: «Мешаешь». Младшему ничего не остается, кроме как заткнуться и снова открыть порядком поднадоевшие игры на телефоне. Мин курит, как паровоз, им обоим категорически запрещено, вообще-то, и как-то раз Хосок напоминает соседу об этом. А в ответ напоминают — он, вообще-то, тоже молодец, с утра выкурил две сигареты. Тут и не поспоришь, действительно. Оба под прицелом смерти, оба убивают себя, сидя плечом к плечу. — Нет, дело не в тебе, — выдыхает Юнги, делая легкими затяжку «Винстона». Это все, что он мог: перейти с крепких на более легкие и дешевые, — видишь эти решетки на окнах? — парень указывает пальцем на стекло, за которым установлены металлические ромбы. Хосок кивает, возвращая все внимание к разговору, — А знаешь, для чего установили? Их не было здесь изначально. Отрицательное мотание головой со стороны собеседника заставляет Юна усмехнуться, такие действия забавляют, тот становится похожим на послушную собачку, глупого болванчика, который только и умеет головой качать. — Несколько лет назад девушка девятнадцати лет настолько задолбалась лежать здесь, что после нескольких неудачных попыток побега решила выпрыгнуть со второго этажа. Вот что подобные места делают с людьми. Заметь, это даже не психушка, хотя у той девчонки было действительно что-то не в порядке с головой, но не суть. — Не понимаю, хен, — честно признается Хосок без боязни показаться глупым. В ответ устало вздыхают, делая еще одну затяжку, и объясняют: — Когда долго лежишь в больнице, стены начинают давить и неважно, насколько палата большая, один ты или нет. Это своего рода комната пыток для меня. Я не боюсь замкнутых помещений, не переношу именно больницы. Может это из-за страха смерти, от осознания, что мне тут мало чем помогут. Иногда думается, а какой смысл тут лежать? Я словно гнию заживо, понимаешь? Не понимает. Чон не знает, как реагировать на столь неожиданное откровение, не понимает, с какого момента этот диалог стал ему неприятен, несмотря на то, что Хосок давно пытался вытащить старшего на разговор. Может из-за того, что блондин не верит. Младший вот умеет верить в лучшее, хочется поделиться этой надеждой. Оторвать бы кусочек, словно сахарную вату, и с гордостью вручить в холодные пальцы Мина, напоминая: еще не все потеряно, он до сих пор живой и даже не при смерти. Чон благодарен небесам, что сосед все так же упирается взглядом в окно, точнее на те самые решетки, у них даже история есть, кто бы мог подумать. У Хосока выражение лица сейчас не из лучших. Он — солнечный мальчик, позволил себе перенять юнгиев настрой, вот-вот слезы градом польются от сдерживаемого желания валяться в ногах и уговаривать старшего никогда не сдаваться, верить в лучшее, верить в себя и медицину, которая сейчас не стоит на месте. Хосок открывает было рот, чтобы хоть немного подбодрить ступившего на тропу безнадежности, но дверь в палату без предшествующего стука распахивается, на пороге виднеется молодая медсестра с низким благородным хвостом. Младший тушуется от испуга и тут же избавляется от последней сигареты, несмотря на то, что уже поздно — его поймали с поличным. А вот Мин даже не дергается, наоборот, делает еще одну затяжку и не оборачивается, словно девушка для него пустое место. Медсестра недовольно складывает руки на груди и не спешит подать голос, опираясь на дверной проем. — Хочу вам напомнить, вы находитесь в кардиологическом отделении, в больнице, — девушка чеканит жестко, переводит взгляд с одного на другого. Хосок глупо хлопает глазами, будто вообще не понимает происходящего. В таких случаях лучше всего притвориться тупым и извиниться, — Мало того, что сигареты категорически запрещены, на ваше здоровье они влияют намного пагубнее, чем на обычного человека. Особенно на Ваше, Юнги-щи. Насколько хорошо Вы осознаете, что можете умере- — На все сто один процент, Дахен-щи, — заканчивает парень, лениво избавляясь от окурка, и, наконец, оборачивается, — именно поэтому я не упускаю момента, когда, если не сейчас? Моя смерть неизбежна, кому, как не Вам, это известно. — Не говорите так, Мин Юнги. Вы в больнице не просто так, а для получения необходимого лечения, — несмотря на тему разговора, лицо девушки остаётся бесстрастным, это немного пугает Хосока. Ей будто все равно на незаинтересованность пациента в борьбе за жизнь. Ах да, это же к психотерапевту с такими вопросами, — Вы сами разрушаете свои шансы на будущее. Об этом, — девушка кивает в сторону окна, где развернулось запрещенное действо, — будет доложено главврачу. Медсестра уходит, окинув Хосока презрительным взглядом, показывая, что он тоже провинился и, к сожалению, не остался в тени, как на то надеялся. Громкий звук хлопка дверью неприятно отдает в голове, отчего брюнет морщится, потирая висок в попытке облегчить страдания. Чон мысленно ругается на созданный шум, возвращая внимание к соседу, который снова смотрит в окно, наблюдая за начавшимся ливнем. — Ничего себе, хен, — на лицо Хосока возвращается улыбка. Он даже представить себе не может, как, должно быть, оскорбилась медсестра от слов блондина, который почти прямым текстом ей заявил о бесполезности их лечения, — не знал, что ты такой смелый. Это круто. — Круто то, что я окунул их лицом в грязь, обесценив? Херня, — фыркает Мин, встряхивая выжженными краской волосами. Юнги только ставят капельницы и пичкают множеством серьезных таблеток, по своему опыту знает — этого недостаточно, ему уже дали сроки смерти. Ему уже ничего не поможет. Мин достает еще одну сигарету, собираясь прикурить, но ее бесцеремонно выхватывают, в его глазах читается мимолетный гнев, но быстро опускается до обычного непонимания. Юн переводит взгляд на соседа, что крутит в руках его сигарету. — Что за нахуй, Чон? — возмущается парень, чиркая зажигалкой. — Не сердись, — это действие очень тяжело далось младшему. Он ожидал от Юнги всего: начиная от тонны мата в его сторону, заканчивая применением насилия. Однако Мин оказался гораздо спокойнее, чем ожидал Хосок. Теперь он может потешить себя надеждами, что его лицо останется целым. Парень крутит в руках сигарету и разглядывает ее так, словно впервые видит эту дрянь. Ага, конечно, хотелось бы верить, — но от этого ты ведь правда можешь умереть. Вряд ли Юнги оценит такую заботу, и Хо не осудит, если тот съездит пару раз кулаком по его лицу, но поделать с собой ничего не может: слушать душераздирающие речи, такие, как сегодня, — выше его сил. Поэтому Хосок должен хотя бы попытаться помочь Мину. У него гораздо больше шансов выжить, чем у соседа. Возможно у Чона к стабильной стенокардии можно прибавить и синдром героя, который он так осуждал когда-то, но, увы, это уже по психологической части, а у мозгоправа тот еще не был, да и вряд ли соберется — не жалуется пока что. После нескольких секунд тишины Мин усмехается, будто Хосок сказал что-то веселящее, и ладонью упирается в подоконник. То есть, он действительно решил испытать судьбу, думает Юн, окидывая выражение лица соседа, с которого улыбку словно рукой стерли. Что, солнечному мальчику стало не по себе? — Хен, я не шучу. Ты ведь и сам это понимаешь, так почему продолжаешь губить себя? — Отдай сигарету, Чон, первый и последний раз предупреждаю. Юнги даже не смотрит на него больше, только руку вытягивает, не отрывая взгляда от такого интересного (нет) подоконника. Вообще-то ему страшно. Страшно заглянуть в эти глаза, что в миг наполнились вселенской грустью. Парень не видел, он просто уверен в этом. Кто, как не Мин Юнги, знает, каково это, заботиться о ком-то, кто ставит твои чувства ни во что? Хосок сейчас выглядит таким же жалким, как и он сам пару лет назад. Он тоже пытался спасти. И спас, вообще-то, жертвуя собой. А в итоге остался ни с чем, только с дырой в груди, где должно быть сердце. Синдромом героя страдают все поголовно в определенный период жизни и даже не замечают этого. — Но, хен… Удар приходится ровно по смуглой скуле, на которой тут же появляется ссадина. Сигарета выпадает из рук Хосока с такой резкостью, что малая часть табака высыпается на подоконник. Парень даже не пискнул, лишь опустил голову низко, отросшей челкой спрятав глаза. Юнги выдыхает: адреналин покидает его, не успев даже пригреться в груди. Факт, что он все-таки ударил, не сдержался, слишком поздно доходит до его черепной коробки. Как ни крути, Чон сам виноват, его его предупреждали, а он не остановился — пошел до последнего. И получил гематому за свою доброту. Мин Юнги, ты безнадежен. Даже настроение выкурить еще одну порцию яда пропало. Он сжимает и разжимает кулаки, не зная, как поступить дальше. Верным решением будет просто пропасть, раствориться в воздухе, потому что извиняться Юнги теперь не может. Да кто он такой, чтобы применить насилие, а потом с чистой душой получить прощение в ту же минуту? Он его получит, знает, что получит. Потому что ударил Юнги не абы кого, а Чон Хосока, солнечного мальчика, который не умеет не прощать и не улыбаться после всего, что тут произошло. Когда Мин разворачивается и направляется к своей койке, он чувствует чужую руку на своем запястье, такую теплую, что, кажется, она сможет весь его маленький мир пригреть… — Отъебись от меня. …но Мин Юнги обрывает все нити с этой возможностью, которые сами цеплялись за него. На месте хосоковой руки теперь веет привычной (гибельной) прохладой.