dead classic

flashback

Юнги никогда не жалел, что на вечеринке первокурсников подошел к Чонгуку. Этот мелкий яро выделялся из толпы за счет своей по-детски невинной улыбки, а еще очень легко располагал к себе людей добротой. Мин души не чаял в новом университетском друге, ангела во плоти в нем видел. Ему двадцать тогда только исполнилось — молодость внутри бурлила, адреналин требовал выхода. Клубы, бары, дискотеки с противоположным полом и зачастую не только, Юн везде побывал, пустился во все тяжкие. И всегда рядом был один лишь Чонгук. Редко некоторые из одногруппников. Мина не волновал никто, кроме его маленького Гуки, что пить не умел и пьянел с одной бутылки темного. Возможно, именно из-за такого тесного общения, ежедневной улыбки со стороны Чона и совместных ланчах Юнги нашел в нем свою отдушину, которая незаметно переросла в первую любовь. Принято считать, что первая любовь — самое прекрасное, проияходящее с человеком. Но если эта прелесть отражается в бесконечных гематомах на теле — ебать Мин хотел это чувство в целом. Не важно первая любовь, вторая, последняя. Не нужно. Хватило, спасибо. Он остался сыт по горло. Через год, когда они сблизились дальше некуда и переехали в одну комнату в общежитии, Мин очень сильно пожалел о содеянном. Слепо повестись на детскую улыбку Дьявола и не почуять беду под очками-сердечками мог только он, ослепленный ребяческим сиянием, исходящим от младшего. В тихом омуте черти водятся — самое верное высказывание, полностью характеризующее его соседа и по совместительству когда-то лучшего друга. И чего уж таить, однажды любовника. Старший не мог смириться, что детская физиономия сменилась волчьим оскалом, как по щелчку пальцев. И сколько бы Юнги не искал причину такой внезапной перемены — найти не удавалось. В этом виноват он сам, собственная слепота погубила. В один момент Чонгук пришел и похвастался о своей влюбленности. Его радостные крики и «хен» на конце под вечер сменились шепотом, словно сосед по комнате ему повествует о тайне, которую Юнги будет должен унести с собой в могилу. Он ее чуть не унес раньше положенного срока от рук дорогого ему тонсена через пару месяцев после признания в том, что тому нравится Пак Чимин. У Мина на душе ураган начался, стоило устам парня произнести слащавое «Чимин-и». Он знает его, это студент со второго потока. О нем многое говорят: богатый, умный, прекрасный принц, о нем мечтает большинство девушек и даже парней. А еще ходят слухи, что Пак — блядь последняя. И Юнги убедился в этом однажды: спустя время, когда Чон все-таки смог признаться университетскому принцу в своих чувствах, Чимин начал вешаться на Юнги, в то же время ответив Гуку взаимностью. Недопонимание со стороны мальчишки с кроличьей улыбкой сыграло финальную роль в тот день. Была рождественская вечеринка, на которую были приглашены первокурсники. Алкоголь, музыка, светодиоды, диско-шар и Чимин, вальяжно усаживающийся к Мину на колени. Чонгук в этот момент очень вовремя зашёл, черт бы его побрал. Дальше по на катаной: ссоры, истерики и слова, сказанные Паком, от которых у Юна волосы дыбом встали. — Это все Мин виноват, Гуки! — у старшего в этот момент земля из-под ног ушла, а от взгляда, коим его одарил Чон, и вовсе будто воздух выбили из лёгких. Очевидно, кому он поверил больше. Не своему дорогому хену, а бляди, которая после еще несколько раз изменяла, а ему и невдомек. Чимин невинно дул пухлые губы, строя обиду и втаптывая Юнги в грязь. После вечеринки Чон за волосы затащил парня в комнату, а затем жестоко избил, приговаривая «Как ты мог, хен?». А Юнги молчал, как истинный воин. Зачем, если не поверят, не прислушаются даже к твоим словам? А еще Мин удивился, откуда в этом мальчишке столько силы? Телосложение совсем не как у здорово мужика, а вот в силе совсем не уступает. — Чимин сам начал лезть ко мне, Чонгук. Парень лежит у батареи, отхаркиваясь кровью, и утирает щеку, на которой красуется замечательная ссадина от кулаков младшего. Завтра все тело будут украшать гематомы, что без зазрения совести ему подарил человек в обличье Ангела. — Он не мог, хен, — обращение Гук словно выплевывает в соседа, давая понять, что таким ласковым словом он его больше никогда не назовет. Хенами должны зваться люди, которым можно довериться. Юнги же больше никогда не станет опорой для младшего, — Чимин любит меня, а ты лезешь в наши отношения и хочешь их разрушить. А знаешь, почему ты так делаешь? Блять, конечно, знаешь. Ты ведь влюблен в меня, Юнги. Любовь действительно слепит лучше солнца в Сахаре.

≛

Чон полностью игнорировал соседа. Юнги в глубине души даже рад был — не смог просто взять и проглотить обиду. А еще через некоторое время Гук все же понял, что Пак действительно ему изменяет. Точнее он своими глазами увидел, как Чимин целуется с парнем из его же группы. Стоит самому убедиться в деяниях ближнего, как тайное сразу становится явным. Когда Чонгук увидел возлюбленного в руках другого парня, ему словно молотком по голове шибанули, и сразу встал вопрос: правду ли Юнги говорил в тот раз, что Чимин врет, что хен полностью непричастен? Брюнет сталкивается взглядом с Паком, он надеется, что тот хотя бы оттолкнет одногруппника, попытается объясниться, но Чим лишь сильнее обнимает другого парня, словно так и вторит: «ты никогда не был моим единственным». Чону тошно от всего происходящего, в горле ком встал, не дает и пискнуть. Несмотря на противное чувство внутри, Чонгук продолжает наблюдать за происходящим, не смеет прервать их, пытаясь самостоятельно убедить себя в том, что это жестокая реальность, а жил он, увы, с розовыми очками-сердечками. А Юнги ведь не раз говорил, каков Пак на самом деле. — Гуки, ты серьезно думал, что из тебя хороший любовник? — Чимин, оперевшись о подоконник, окидывает младшего надменным взглядом с искрой наигранного удивления. Одногруппник удалился, как послушная собака, поняв все по одному чиминову взгляду. В миг весь пылкий характер Чонгука, что только начал проявляться, исчез, являя миру того ранимого мальчика, которого и полюбил Мин. В голове прокручиваются сотни воспоминаний за несколько месяцев отношений с Паком, которые, казалось бы, были идеальными. Все это было лишь красивой картинкой. Под ней на самом деле были одни земляные черви, целое море лжи, а из прекрасного — только ехидная улыбка Чимина — самая красивое для Чона. — Так зачем ты ответил мне взаимностью, сказал, что я тоже нравлюсь тебе, если нуждался только в любовнике? Тебе нужно было одно лишь тело от меня, Чимин, — на глазах крольчонка выступают слезы, которые он тут же утирает рукавом широкой вязаной кофты. Паку так нравилось играть с мальчишкой с первого курса, что по уши влюблен в него. Он еще до признания замечал эти влюбленные глаза на себе, однако даже не думал, что Гук наберется смелости рассказать о своих чувствах. А дальше было только интереснее и интереснее. Розовые щеки и кроличьи глаза вызывали улыбку на пухлых губах, а неловкие держания за руки выдавали Чона с головой, что это первые отношения, что Чимин первый, кто так сильно зацепил его. Свидания — днем, а похоть и разорванная рубашка младшего — ночью. Пак был первым у Чонгука, их первый секс был полон аккуратности со стороны первокурсника. Множество поцелуев, смущенный шепот рядом с ухом, заставляющий старшего ухмыляться, и признание с его стороны: «Я люблю грубость, Гуки» — а дальше ночь, полная фантазий робкого Чона. Он не сдерживался, где-то даже шел против себя только чтобы очередная ночь, коих было не так много, стала незабываемой для Чимина. — У тебя превосходное тело, — Пак позволяет себе задрать кофту младшего, чтобы еще раз, в последний, полюбоваться подтянутым крепким прессом, которым сейчас не любой парень может похвастаться, — я предположил, что и трахаешься ты тоже неплохо, пусть и был ты тогда сущим девственником. Но ошибался. Знаешь, ошибаются все. Вот и я допустил промах. С кем не бывает, да? Ну-ну, не плачь, Гуки. Парня тошнит от собственного имени в уменьшительно-ласкательном, которое Чимин выкрикивал, когда обильно кончал от его рук, его члена, его сущности. Его стоны никогда не были наигранными, Чон убежден в этом. Или он так хорошо имитировал, что младший даже и не подозревал. Может, нынешние слова Пака лишь отговорка, чтобы разрушить их отношения, хочет, чтобы он его возненавидел. Ложь во благо, вот, как это называется. Однако Чонгуку плевать, что это, ради чего и почему парень, стоящий напротив, так поступает с ним. Итог все равно один — он зря оборвал все, что связывало их с Юнги ради этого ничтожества, которому лишь бы сердце разбить да потрахаться пожестче. — Не смей меня так называть, ублюдок. — цедит брюнет, а Пак лишь смешок пускает в след уходящему Гуку. Чимину правда нравился мальчишка, но глубже, чем просто «нравиться» он пробиться не смог, а второкурсник понял, что ему больше подходит разгульная жизнь: разные тела, разные люди, характеры, лица, которые останутся с ним лишь на некоторое время, будут сменяться. Пак знает, что поступил как полный ублюдок, но нормально объясниться и подобрать правильные слова, чтобы не разбить юноше сердце, оказалось намного труднее, чем дать понять, что этот мир не настолько радужный, что всегда будут люди, которым разбить твое сердце, как плюнуть да растереть после. Чонгук больше не плакал. Никогда. Наконец-то понял, что слезами делу не поможешь, и это полностью заслуга Пак Чимина, который помог младшему открыть глаза на мир. После этого брюнет многое осознал и переосмыслил, но кое-что важное из его жизни все-таки пропало. Когда он вернулся в комнату от Юнги-хена и след простыл: ни вещей, ни его излюбленных распечатанных черно-белых плакатов с цитатами на английском и корейских классиков, ни учебников, и самого Мина тоже не было как никогда. Он в воздухе растворился. Мин Юнги, которого Чон собственными руками заставил харкать сгустками крови, исчез из его жизни, оставшись пустой тенью университетских коридоров, где им приходилось лишь изредка видеться в последнее время. Чонгук не осудил хена, не попытался вернуть, лишь подкинул в его куртку в гардеробе записку с извинением, не забыв на бумаге упомянуть и о том, почему расстался с Чимином, какой он урод, и что отныне будет умнее и не променяет дорогих людей, на красивую мордашку таких, как Пак. …я не настаиваю на продолжении нашего общения, хен, просто хочу, чтобы ты знал, что я правда сожалею о содеянном. Твой тонсен поумнел и будет более широко смотреть на мир, обещаю. Будь счастлив и окончи универ с лучшим дипломом. — последние строки письма Чона. Юнги только хмыкнул после прочтения, сложил лист в бумажный самолет и отправил в долгий полет с девятого этажа новой съемной квартиры, которая находилась в соседнем от университета районе. Простить-то простил, но обиду из груди уже не вырвать, она пригрелась там, как сорняк. Мин не хочет наступать на одни и те же грабли: с Чонгуком или с другим человеком. А еще ему невыносимо находиться в дружеских отношениях с человеком, которым хочется обладать, присвоить себе, как самое ценное. Отныне Чон Чонгук и Юнги идут своей, раздельной друг от друга дорогой. Юнги остановился на четвёртой стадии принятия.

end flashback

Мин не понимает, спит он или нет, он упрямо не открывает глаза, а сон — не выпускает из объятий, заставляя мозг не обращать внимания на хрипы с другой стороны палаты. Однако всякое сонное состояние уходит в тот же миг, когда по всему небольшому помещению раздается грохот, по-видимому, упавшей туши соседа. Юнги трет глаза и в темноте пытается хоть что-то разглядеть. Благодаря лунному свету, отдающему в окно палаты хоть какое-то освещение, парень понимает, что произошло то, чего он хотел избежать с первого же дня пребывания здесь. — У меня стабильная стенокардия, поэтому не пугайся моих ночных приступов. — Чон снова улыбается и даже весело подмигивает, несмотря на то, что смеяться тут, вообще-то, не над чем. — слова, сказанные соседом в тот день впились в память старшего и оставляли лишь надежды, что в его присутствии приступов не произойдет. Надежда умерла последней — Мин только-только расслабился, что, кажется, эта беда обошла их стороной. — Эй, Хосок… — это самое бесполезное, что мог сказать парень. Позвать соседа, когда тот не то что говорить, но и думать вряд ли может из-за ужаса происходящего — просто гениально. Юнги никогда не был в такой ситуации, всегда был на месте Хосока: на волоске от смерти. Он стискивает челюсть и берет себя в руки, срываясь с места в коридор. На крики мигом прибегает дежурная медсестра, а затем и врач, которые сию секунду берут все в свои руки. Однако от этого Мину легче не становится. Чону кладут под язык нитроглицерин, криком командуют, чтобы Юн открыл окно нараспашку, а сами расстегивают первые пуговицы на его ночной рубашке. Все действия сопровождаются спокойным голосом врача, его уверенными командами, но Юн совсем не уверен, потому что Хосоку легче не становится от помощи. В эти секунды, когда он снова уверяет себя, что все бесполезно, в его голову начинают прокрадываться черные мысли о возможной смерти соседа, если медперсонал все же не сможет ему помочь. Флэшбеками проносится момент, когда он ударил Хосока, отказался бросать курить, желая вырвать из его рук порцию никотина. А тот ведь по-настоящему спасти хотел. Юнги так и не извинился, теперь только остается ошарашенным взглядом наблюдать, как единственный лучик солнца здесь откачивают. Среди причин возникновения стенокардии выделяют стресс. Мин жмурится до боли в глазах и пальцами впивается в обивку не самого мягкого матраса, понимая, что этот приступ может быть вызван его отвратительным поведением. Хосок же ранимый, наверное, словно ребенок. То, как он хватался за его запястья после того, как старший его ударил — тому доказательство. А еще нагнетающее молчание в первые дни со стороны Чона теперь тоже вспоминаются в глупой голове и заставляют кусать губы и жалеть о том, что человеку вообще дана такая прекрасная возможность, как думать и понимать. Лучше бы ее не было, жилось бы спокойнее. Хосока усаживают на кровать, опуская его ноги вниз, и через несколько минут ему наконец-то становится легче, но врач сует еще одну таблетку нитроглицерина, потому что парень продолжает жаловаться на боль в груди. Через полчаса все стихает, а Хосок с облегчением валится на кровать, радостно выдыхая. Он тоже не в силах поверить, что все прошло. Это не первый раз, наверное, кто-то и привыкнуть к этому способен, но Чону это кажется нереальным. — Спасибо, Юнги-я, что персонал позвал, — парень всем своим телом чувствует улыбку соседа, от которой парень, даже не видя ее, чувствует мурашки по всему телу, — не знаю, что бы я делал, будь один тут. Мин молча опускает голову на подушку и рукой глаза накрывает, стараясь принять то, что все обошлось, что все закончилось хорошо. Лучше, чем могло бы быть. Следующие дни блондин напоминает грозовую тучу еще больше.

***

— Прости меня, — всего два слова, которые Мину, вообще-то, дались с трудом, а у Чона уже улыбка на лицо лезет. Они молчали несколько дней: тишина стояла такая, что в палате было слышно, как летала одна-единственная муха. Ее Хосок назвал Чией, а от соседа получил лишь укоризненный взгляд. Он давно знает, какой посыл несет такое выражение лица Юнги, поэтому даже внимания не обратил и начал вести бессмысленные диалоги с насекомым, которое вовсе не догадывалось о том, что же этот глупый человек хочет до неё донести. Такое безразличное состояние Чона пришло к нему, к сожалению, не сразу. Первые два дня он все пытался заговорить с соседом, надеясь, что ссора замнется сама собой, разрешится без всяких извинений и лишних слов. И Хосок без вопросов бы принял Юнги даже без всех сожалений, однако Мин как уткнулся в свою книгу, так и не высовывался и признаков жизни упрямо не подавал. Младший понимал, что тянуть руки к пустоте более чем бессмысленно — обидно даже. Он старается, пытается уловить черт знает что, а в ответ молчание и темный силуэт со сжатыми кулаками, которые недавно съездили ему по лицу. Та ночь, когда у Чона случился приступ и Мин не остался равнодушным, дали ему надежду, что после этого их отношения наладятся. Да, как бы не так: сосед еще больше прежнего ушел в себя. Хосоку даже в голову не пришло, что пусть Юнги и черствый сухарь, но позволить кому-то умереть равняется для него убийству собственными руками. Жалкое состояние побитой собаки начинало его постепенно сжирать, а равнодушные и веселые, как могло показаться Юнги, разговоры с насекомым — единственным обитателем палаты, которое хотя бы слышало Хосока, утомляло. Чон всю свою жизнь пытается держать улыбку на лице, потому что покойная мать всегда твердила, что кислая мина никогда не приведет к чему-либо хорошему. С этим убеждением парень и живет, чувствуя себя всеобщим клоуном-аниматором, который обязан всех веселить. Нет, конечно, часто появляются моменты, когда Чон улыбается искренне и по-настоящему, но это не отменяет факта, что зачастую вместо душевного веселья приходит фальшивое, которое он не в состоянии отличить от настоящего. Он себя не один сжирал изнутри все эти дни. Юнги чувствовал огромную вину за содеянное, надеясь, что сосед не раскусит его мрачное в последние дни состояние. Он впервые поднял руку на человека, не заслужившего удара и тем более такого жестокого обращения к себе, осознание этого душило, не давая сделать спасательного глотка кислорода. Мин и не пытался освободиться от несуществующей веревки на шее, молча принимал наказание, желая поскорее сдохнуть. И наконец он промяукал те слова, которые произносил лишь мысленно все эти дни. Хосок поворачивается к соседу лицом, чтобы тот не лицезрел его спину, как в последние дни, и думает: не послышалось ли? Психика штука интересная, может, он и напридумывал себе чего, размечтался поговорить с хеном настолько сильно, что его фантомный голос уже послышался. Но верить хочется сильнее, чем гадать, было или не было. — За что, хен? — и неловкая улыбка на лице, к которой бы румяные щеки добавить — и портрет самого великого художника. Все, как Юнги себе и представлял. Младший даже не попытался сделать обиженное лицо, сказать, что нет, Мин Юнги, не заслужил ты моего прощения, то, что ты сделал — ни в какие рамки, иди нахуй вообще, катись подальше и не подходи к моей части палаты. Ну и ударил бы в ответ для большей драматичности. Но Хосок простил без промедления. Да что уж говорить: Чон бы не проигнорировал его слова, даже если бы это были не искренние извинения, парень сам это доказал пару дней назад, когда предложил вместе съесть йогурт, который не доел бы в одиночку. Солнечный сосед по палате напоминает Мину парнишку из университета с такими же смоляными волосами. Хосок садится на жесткой койке, опуская ноги на холодный пол, и смотрит на Юнги, который и не знает, что должен говорить дальше. Получается как-то само собой: — Правда? — Что «правда»? — Хо снова глупо, но забавно для Мина наклоняет голову вбок, как ничего не понимающий щенок. Он поднимает ноги с холодного пола и садится в позу лотоса, ожидая ответа от соседа, который мысленно дает себе же оплеуху, понимая, что этот парень навсегда останется таким же ветреным, но вместе с этим до умиления забавным. — Ты правда готов забыть о том, что произошло? Чтобы Юнги не чувствовал себя такой пустышкой и не думал, что прощение дается ему просто так, Хосок поднимает взгляд к потолку и делает задумчивое лицо. На самом деле ни о чем юноша не думал, он простил бы хена и просто так, но понимал, что это даст по эго парня, который сейчас на него с замершим дыханием глазеет. Думает, наверное, что младший сейчас — раз — и передумает. — Ну, ты, считай, спас меня во время приступа. Так что — да, я забуду о том, что было. Удар по лицу не сравнится с сохранением моей жизни. А еще, — Чон проходится пальцами по своему затылку и поднимает взгляд с пола на старшего, — я не должен был лезть в твои дела и забирать сигареты. Это твоя жизнь, опять же, твои сигареты и твое здоровье. Прости меня. Хосок уверует себя, что должен был первым извиниться, первым взять себя в руки и извиниться, останавливало лишь: Я ведь хотел как лучше… …а получилось как обычно, Чон Хосок. Молодец, парень, — к успеху шел. Да вот только на последнем препятствии сдулся и не решился вновь подниматься на ноги. Слабак. Юнги молча кивает на извинения соседа, и на его лице появляется еле заметная улыбка, которая больше усмешку напоминает, чем что-то искреннее и радостное. Они оба сглупили, теперь вместе прощают друг друга. И словно все как и должно быть: больничная обыденность, преследующая блондина вот уже почти неделю, и тёмная макушка под боком, что молча сопит с ним в одной койке под предлогом «любопытно, что ты на этот раз читаешь». Чона ни черта не интересует классика. Он не говорил об этом соседу — Юн сам догадался. Все-таки, если бы Хосоку и в правду было интересно, он бы не уснул у соседа на плече в следующие полчаса. Мин хочет убрать руку и хоть немного размять ее, и, может, сходить в туалет, потому что вот-вот случится ужасное. Но при одном взгляде на эту умиротворенную моську Чона, который, чуть было, не умер на его глазах, Юнги готов хоть до посинения сидеть так, как прикажет луч солнца, обогревающий его, как маленькая печь. Рука старшего покоится на волосах, что в тысячи раз мягче его собственных. Он задумывается на мгновенье, а были бы его белокурые пряди такими же мягкими и шелковистыми, приятными на ощупь, если бы не ежемесячное осветление и насилование волос? Юнги тсыкает и щурится, мысленно ругая себя за то, что отвлекся от чтения на посторонние раздумья: еще раз перечитывать страницу, от которой в голове осталось совершенно ничего. — Вот я и добрался до вас, молодые люди. Дверь палаты распахивается, и внутрь проходит мужчина лет пятидесяти. У парня уголки губ от недовольства дергаются, как усы у кота, когда от постороннего шума Хосок шевелится и поднимается, нет, подрывается с юнгиева плеча, словно их застали за чем-то непристойным и, потирая глаза, не успев еще до конца проснуться, плетется к своей койке, оставляя за собой лишь воображаемый теплый шлейф, который видеть дано только Мину. Разочарованно выдохнув и закрыв книгу, парень обращает все свое внимание (похуизм) на заведующего врача. — Мне тут сказали, что вы вздумали покуривать в кардиологическом отделении, — мужчина обводит взглядом то одного, то другого. Хосок все так же сонно потирает лицо, на котором отпечаталась ткань футболки соседа, и пытается собраться с мыслями, — да еще и со смертельными диагнозами. Строгие очи останавливаются на Юнги, а у Чона сердце в пятки уходит. Благодаря сну он успел запамятовать, из-за чего была последняя ссора. Хосок переводит грустный взгляд на соседа, на которого вылупились уже две пары глаз, вызывая все большее желание заорать на все отделение: «Какого хуя вам надо?» и не получить ответ, потому что это последнее, в чем он нуждается. — Мин Юнги, — имя, которое по праву его уже вот двадцать восемь лет, звучит как приговор с уст мужчины, что снимает очки и подходит к койке юноши, присаживаясь на краю. Юн уже знает, что еще один человек заделался в мозгоправы и сейчас будет промывать ему голову, поэтому опережает врача: — Я знаю, какой вред моему здоровью приносят сигареты, и полностью осознаю, какие последствия могут следовать за не отказом от табака. Взгляд врача выражает удивление и быстро смягчается. За какие-то пару секунд мужчина перестал быть потенциальной угрозой для Мина и стал даже добрее в его глазах. И все из-за выражения лица, черты которого заметно смягчились. — Вижу, за это время Вы успели сделать для себя какие-то выводы, — врач выдыхает, надеясь, что его домыслы совсем не ложные, — да, Юнги? — Я брошу курить, — не верящий взгляд Хосока сталкивается с миновым, в котором бури протеста и сопротивления утихли. — Обещаю, доктор, я брошу. Мужчина улыбается, а разрез глаз превращается в счастливый полумесяц. Он хвалит парня за осознание, пусть и позднее, и покидает их, пригрозив Чону, чтобы брал пример с соседа. — Как быстро ты превратился в белоснежного кролика в его глазах, ты погляди! — обиженно бурчит Чон, складывая руки на груди и по-детски показывая язык в сторону закрытой двери, где только что был заведующий. — Ты куда это? Хосок уже подрывается с кровати, собираясь хватать Мина и никуда не выпускать, когда старший вот-вот выбегает из палаты. Чон позволяет себе мысль, что все недавние слова Юнги были блефом, враньем, чтоб отъебались и дали отдохнуть в тишине, а сейчас, когда опасность миновала, бежит курить. — Ссать я, — выдает парень и повышает голос чуть ли не до рычания, когда сосед охватывает его, не давая выйти из палаты. — Ссать, Хосок, блять!