I hate everything about you / Я ненавижу всё в тебе

      — Мью, передай мне соль, пожалуйста.              Обычная просьба, не так ли?       И обычная ситуация: они завтракают за одним столом.       Правда обычная только в последнее время, потому что его все-таки никто не уволил несмотря на травму. Но Мью до сих пор помнит даже какое-то растерянное лицо Трайпипатанапона-старшего, когда тот подтвердил: да, он остается на этой должности.       Да, пока не восстановится, Галф будет с ним дома, это даже лучше: меньше проблем с этим ребенком, влипающим постоянно в неприятности.       Да, Галф сам на этом настоял, почему — не знает…       И почти непроницаемое лицо парня, но с которого Мью все-таки удалось считать довольную усмешку: продавил и добился своего.              Поэтому сегодня очередной день их добровольной изоляции от мира. Точнее добровольной — у его подопечного, а у Мью — вынужденной. Но от этого не легче и от того напряжения, что так и плещется между ними. Потому что он постоянно ждет какого-то подвоха — и тот не заставляет себя долго ждать.              Ведь можно же просто взять солонку, правда?       Но вместо этого чужие пальцы дотрагиваются до запястья, обвивают его, затем — тыльной стороны ладони в ласкающем жесте, чтобы потом скользнуть чуть выше, замереть на мгновение, поглаживая, а только после этого уже взять эту чертову соль.       Которая, конечно, ему совсем не нужна, потому что та оказывается тут же отставлена за ненадобностью.       Но улыбка чеширского кота так и светится:              — Спасибо, Мью.              — Для тебя — Пи`Мью.              Да, хочется поставить на место этого нахала, который ведет себя так вызывающе и постоянно его провоцирует, но у того тоже острые зубки:              — Что это? Дэдди-кинк? Нравится, что ты меня старше? Нравится быть папочкой?              Конечно, кусок омлета тут же от неожиданности попадает не в то горло, поэтому Мью начинает кашлять до слез, что тут же застилают глаза, которые бы не видели этого засранца, что довольно улыбается напротив и тут же тянется к нему — не может же упустить такой шанс для скиншипа:              — Аккуратно, Пи`. Не торопись, глотай медленно.              Блять!       Сказанное таким тоном не оставляет простора для воображения: это совсем не про омлет.       Лежащая на его спине рука совсем не постукивает, чтобы дать прокашляться. А тоже гладит, с каждым движением увеличивая амплитуду и силу нажатия и спускаясь к пояснице, пока Мью, извернувшись, не перехватывает ее своей:              — Ты что делаешь?              — Помогаю тебе, Пи`, — разве что язык не показывает, дразнится.              Спокойно, Мью.       Давай, как обычно: вдох, выдох.       Не поддавайся на провокации.       Ему же только и надо, чтобы ты среагировал.              Поэтому на секунду прикрывает глаза, призывает всю свою выдержку, чтобы затем уже спокойно ответить:              — Спасибо, я в порядке. Мы можем продолжать завтракать.              Разочарование мелькает во взгляде, но буквально на мгновение — и снова эта знакомая улыбка, которая доведет его когда-нибудь до нервного срыва, потому что не сулит ничего хорошего:              — Как тебе угодно, Пи`.              Сука, а есть вообще слова, которые можно произнести без вот этого самого подтекста?       Мью уже начинает в этом сомневаться, потому что томные интонации в этом мягком голосе и святого сведут с ума, а он — просто обычный человек, из плоти и крови. Но который всячески пытается сопротивляться этому дьяволенку, который по какой-то причине решил атаковать его по всем фронтам.              Думаете, что это первый такой случай?       Ох, если бы…       Жаль, что он сразу не воспринял всерьез намерения этого человека после той пьяной ночи и надеялся, что перебесится и забудет.       Не перебесился, не забыл. А только с каждым днем наращивал силу давления, заставляя задыхаться и судорожно искать выход из ситуации. И окно уже не кажется таким плохим вариантом, если честно, потому что выйти в него хочется все больше и больше. Но отказываться от этой работы сейчас — глупо, потому что слишком много сил потратил на нее. А еще по какой-то причине сложно, потому что где-то на уровне ощущений понимает, что парня одного сейчас оставлять нельзя.              Это и правда очень странное и может даже глупое чувство, но в нем растет уверенность, что вот эта спесь и демонстративность — напускное, а внутри все та же боль, что периодически вырывается, стоит только Галфу немного ослабить контроль. И именно это больше всего держит его на крючке, а не страх потерять деньги.              Видимо, в нем все еще жива дурная потребность спасать даже того, кто об этом и не просит.       

***

      Вечер — традиционно самое сложное время, когда Галф, намаявшись за целый день с подобием занятий, начинает скучать и доставать его все больше. А ему приходится практически бегать от этого живчика с неуемной энергией, хотя делать это с больной ногой несколько сложно. Правда приходящая через день медсестра уверяет, что еще день-два — и бандаж уже можно снять, потому что процесс заживления идет отлично. Ну и обезболивающие делают свое дело тоже, но Мью все еще немного опасается использовать ногу в полную силу.              Как часто это бывает после травмы, когда боишься первый раз ступить, ожидая, что опять будет больно. И страх этот зачастую так сильно портит жизнь, но что-то внутри шепчет: а может не надо? Может перестрахуемся еще немного? И ты ставишь свою жизнь как будто на паузу в ожидании, что когда-то наступит тот момент, когда ты будешь достаточно сильным и храбрым.       Ну а пока ты все еще боишься боли и всячески сдерживаешь себя от этого первого шага.              И изнываешь от скуки тоже, потому что такое затворничество надоедает уже через пару дней. Но пока тихо и на горизонте нет опасности (читай: Галфа), то можно выбраться на кухню и сделать себе чай, чтобы затем с напитком убить время за просмотром какого-нибудь фильма. Он даже не включает верхний свет: достаточно подсветки лампы над мойкой, чтобы достать чашку с полки и нащупать на ней же пакетик с чаем.              Подождать, пока закипит чайник — пара минут, но даже их хватает, чтобы ловушка захлопнулась, а он мог только беспомощно озираться, когда заметил, кто стоит, прислонившись плечом к косяку двери.       Такая знакомая поза и такой знакомый Галф. Кроме одной детали: тот топлес и после душа, поэтому отражающийся от капель воды свет дает какое-то тревожное мерцание, которое заставляет сглотнуть неожиданный комок в горле. Но Мью старается ничем себя не выдать:              — Хочешь чай?              — Хочу.              Блять.       Снова.       Этот тон.              Отворачивается и сжимает губы, чтобы сдержаться и сделать вдох:              — Зеленый устроит?              — Меня устроит любой, который сделаешь ты.              Вдох.       Еще один.       Дрожащая рука тянется за второй чашкой, а потом он оборачивается:              — Сахар?              И умолкает, потому что чужие глаза неимоверно близко к его собственным — и когда успел подкрасться так незаметно?              — Сахар? Sugar? — ухмылка искривляет губы. — Если хочешь, я могу быть для тебя sugar. Только попроси…              Последнюю фразу Галф буквально выдыхает в лицо, потому что его руки ложатся по бокам от Мью и загоняют таким образом его в западню между собой и кухонным столом.              — Что ты делаешь? — максимально спокойно, чтобы даже голосом не выдать то, что сейчас колотится внутри.              От того, как близко к нему Галф.       И от того, какой эффект тот оказывает.              — Жду, когда закипит. Вода.              Не вода, конечно нет.       Его терпение.       Или он сам может вскипеть от того, что постоянно провоцируют.              Мью закрывает глаза, чтобы таким образом отключиться от этой безумной реальности, в которой его зажимает сын его работодателя, а он в растерянности не знает, как ему дать отпор, потому что не хочет идти на открытый конфликт. А слов тот не понимает.              Неожиданно ладонь ложится ему на грудь и проходится к шее, заставляя шокировано открыть глаза.              — Боишься меня?              Странный вопрос и странный огонь в глазах, что так серьезно сейчас на него смотрят.              — Нет конечно, — как-то невнятно и хрипло выходит.              — Тогда почему ты дрожишь?              Ладонь поднимается все выше по шее, чтобы обхватить голову и пройтись большим пальцем по уголку губ, а затем на скулу, заставляя содрогнуться:              — Я…              — Ненавидишь меня? Богатого золотого мальчика, которого ты не можешь послать, хотя очень хочется?              — Да…              Но не ненависть кипит внутри него, а странное волнение, потому что тело как будто парализовано этими неспешными движениями, а еще шепотом, который достигает уха, когда Галф практически прижимается к нему губами:              — Это хорошо, — и снова опаляет горячим дыханием, — потому что от ненависти до любви — один шаг.              — Что ты несешь! — последняя фраза как будто отрезвляет. — Ты и правда маленький избалованный мальчик, который бесится, когда не может получить желаемое! Но спешу тебя огорчить: не все можно купить. И меня ты не получишь.              — Да.              Мью недоуменно смотрит, ошеломленный неожиданным согласием, а Галфу как будто то и надо было, потому что он прижимается губами к скуле и шепчет:              — Да, я желаю тебя. Но мне не нужно тебя покупать. Знаешь — почему?              Нет сил выдавить хоть какой-то ответ, поэтому остается только молчать, ожидая.              — Потому что ты сейчас позволяешь себя удерживать вот так.              Руки проходятся по его плечам и опускаются вниз до ладоней, чтобы затем снова подняться вверх к груди.              — Потому что твои губы раскрыты, ты хрипло дышишь — из-за меня.              Мью тут же закрывает рот, вызывая тем самым довольный смешок.              — Ну и самое главное, — рука с груди соскальзывает вниз на напрягшиеся мышцы пресса, а затем — еще ниже. — Ты тоже меня желаешь.              Ладонь ложится на его член, который предательски дергается и твердеет в ответ.              — Поэтому я, может, и богатенький капризный мальчик, который хочет себе новую игрушку в лице тебя и которого раззадоривает сопротивление еще больше. Но я очень жду того момента, когда ты признаешься сам себе. И когда ты будешь любить меня столь же яростно, как сейчас ненавидишь.              Мью трясет, потому что все его чувства находятся в смятении, а собственное тело предает его, отзываясь на чужие настойчивые прикосновения. И гвоздем в крышку гроба становится шепот в уголок губ, почти поцелуй:              — И кстати: я тоже не по мальчикам. Но что-то мне подсказывает, что мы оба можем сделать исключение.              Галф сжимает ладонь чуть сильнее, ловит губами ответный всхлип, а затем отстраняется и выходит из кухни точно так же неожиданно, как и появился.       Оставляя Мью с кипящим в крови возбуждением и остывшим чайником на столе.