Далекий снег

      День, когда Журналиста объявили погибшим на болотах при исполнении журналистского долга, Восьмиглазова помнила начавшимся с того, что ей несколько раз не удавалось донести до Ричарда заказанный им чай. В кабинет вбежало куча репортёров, воздух сотрясался в обсуждениях, Ричарда минимум до обеда донимали просьбами то дать комментарий о трагедии, то дать характеристику его и его работы, то погадать, как случившегося можно было избежать. Директор в неподражаемой манере лишь отпускал односложные ответы да обновлял тумблер с виски. В его защиту стоило сказать, что пресса приняла это за чистую монету и ничего с директора не спрашивала, по крайней мере не вслух. Траур у каждого свой. — Да, мои дорогие коллеги, это действительтельно хьюдж потеря не только для всего теулецентра, но и для всех чеуловеческих глаз! Саш….Гриш… Я хотел сказать, конечно же, он был очень коумпетентным уработником, у коулектива остались о нём онли хорошие отзывы. Вот что пишет о нём наша уборщица… Прошел обед, и для Татьяны стало ясно, что Ричарда не оставят в покое до конца рабочего дня. В их кабинете она была не пришей кобыле хвост, но деть себя было некуда. Комментариев с неё не брали хотя бы из-за того, что Ричард, посмеиваясь, напоминал, что все ещё никуда не ушел. Тот смешок даже Татьяне показался тогда как прокисшее молоко. В углу к стороне выхода, куда она аккуратно присела ждать и следить за происходившим, к её ногам сбился и так же сидел, потряхиваясь, её маленький коллега Дэниел. Светломордый чихуахуа, разодетый в роскошные собачьи одежды, иногда поднимал трясущуюся морду на Татьяну, моргал и облизывал крохотные клыки. Татьяне нечего было ему ответить, сегодня они в этой вечеринке бедные родственники. Так продолжалось до тех пор, пока Дэниел не принялся тявкать на штанину снимавшего рядом оператора. Движение в кабинете на секунду прекратилось. — Татьяна… — предостерегающе мурлыкнул Ричард. Дэниеля тут же взяли на колени и развернули к людям спиной. Татьяна пробубнила что-то, что только Ричард расценил как извинения. Животное продержалось меньше получаса. Будучи единственным существом, которому костью в горле встало весь день слушать о мёртвом, Дэниель встрепенулся, потявкал сперва на Татьяну, потом на прессу. Затем спрыгнул с её колен, — что было крайне опасно и чревато минимум вывихнутой лапкой для собаки, и пассивно-агрессивными фразочками Сапогова для Татьяны, — и убежал из кабинета, не останавливаясь тявкать и рычать. Восьмиглазова в панике протараторила какую-то несусветицу прессе и Ричарду. Замешкавшись, простучав в панике каблуками по плитке, она натянула улыбку, выпрямилась и вышла из кабинета в сторону, куда сбежала её ноша. — Прошу простить мою очаровательную соведущую, — улыбался Ричард, — Сегодня она хуже обычного невнимательна и витает в облачках. Да, вы совершенно правы, она так же тяжело переносит эту утрату, как и я. — на этом он замолчал и пригубил виски. Татьяна добежала до Дэниеля аж на два этажа ниже в конец коридора, когда тот ни то застрял у кабинетной двери, ни то выбился из сил. Он совершенно не понимал, о чём она ему щебетала, беря под руки, но на проверку зарычал. В ответ увидел разозленные усы и отвернул голову. Тут то Татьяна и увидела, что стояла у кабинета Журналиста. Табличка ей тоже не напомнила, какое у него было имя. Дэниел больше не злился, и Татьяне очень не захотелось идти с ним назад. По коридору никто не бродил, даже уборщица, и ведущей становилось приятно от наступившей тишины и маленького эха от жизни на верхних этажах. С минуту она смотрела на табличку, сбитая с толку что ей делать. Опустила голову к замку и увидела, что его так и не опечатали. Чихуахуа поднял на неё огромные глаза. Воспоминаний о Журналисте у Восьмиглазовой тогда было крайне мало. Подвешенный язык Сапогова почти убедил её, что у мужчины в немодных очках действительно были не все дома, иначе кто бы в здравом уме занимался тем, на что положил жизнь он? Умей она говорить, и так не сказала бы, что потеряла что-то с его смертью; едва ли они желали друг другу доброго утра, приходя в разное время и на разные этажи. Ведущая пристыдилась, что ничего не чувствовала, хотя в голове и жужал рой мыслей. Одна, порой, моментально забывалась. Говоря кратко, Татьяне желание дернуть дверную ручку оказалось интереснее, чем тащить к Ричарду животное. Татьяна закрыла за собой дверь и, после того как включила свет, опустила Дэниеля. Под её ответственность он занялся обнюхиванием всего, то чего мог дотянуться. Она же встала у выхода и нервно трогала себя за пальцы. Рабочее место покойного было вдвое меньше её с Ричардом кабинета. П-образное расположение столов казалось неудобным, полное отсутствие прохода от двери к столам. Журналист работал так, думала Татьяна, будто к нему можно было заходить исключительно по крохотным вопросам, или с порога сразу переходить к делу. Дэниель оббегал сведенные столы, скрылся вглубь, к стульям. Восьмиглазова неспешно стукала шпильками по дырявому линолеуму, торчавшему на стыках, перебирала руками и осматривалась. Пыталась найти то, что выдавало бы в Журналисте облик полоумного выискивателя теорий заговора в утренней ватрушке: стол казался неубранным только из-за опрокинутой стойки с мелкой канцелярией, легкая пыль на полках где почти ничего не стояло, собранные в ряд пузатые телевизоры и радиоприемники. Татьяна встала за рабочий стул и уловила, что с живым любопытством рассматривала громоздкую монтажную систему. В какой-то момент она принялась воображать, в какой последовательности Журналист касался каждой вещи на столе, каким выглядела его рабочая рутина: вот он пододвигается со стулом, в левой руке снимает красную трубку телефона, правой крутит бегунки на пульте (Татьяна пробует двигать руками, повторяя ход мыслей), головой вертит то вверх, то перед собой, то к монитору компьютера-раскладушки. На столе у выхода, к которому неудобно просто обернуться, наверняка Журналист оставлял кофе. В мусоре Татьяна не видела оберток из-под еды. Звуковое оборудование по правую руку одновременно завораживает и пугает её, чтобы на что-то нажать. Пара-тройка ламп, вульгарные настенные постеры, ряд упирающихся в ноги шкафчиков и желтые-желтые архивы, книг и записей — ничто не говорило Татьяне, что Журналист был кем-либо из описаний Сапогова, кроме как обычным человеком со страстью к профессии. Перед её взором белел образ протиравшего свою кожанку мужчины с микрофоном. По капелькам собирались мимолетные воспоминания; одетый всегда ухоженно, в одно и то же, но выученный говорить что вертелось на усах, не имевший никакого интереса к сплетням и страстям человеческим, но крохотные его глаза расширялись почти до нормальных, когда его захватывала идея. Потом он пропадал из жизней Татьяны и Ричарда насовсем, до степени, в которой вспоминали о нём только когда наступал срок сдавать материал. И тогда он возвращался, довольнее всех на свете, с кассетой. Татьяна подумала о том, что Журналист, должно быть, никогда не спрашивал свою увлеченность делом, поэтому уходил до того, как кому-либо хотелось прокомментировать что он делал. Она также думала, что могла бы ему в этом и во многом другом позавидовать. Редко она позволяла зависти портить настроение, но пришлось смириться, что такой независимостью от людей, какая была у Журналиста, Татьяна хотела обладать. Чем бы она попробовала заняться в таком случае? Дэниель отвлек её, потеребив ногу, но вместо того, чтобы посмотреть вниз, Татьяна взглянула на выход. И замерла. Среди разнообразия пустых мест, забитых листовками, свежий постер с её недавней фотосъемки были единственным приклеенным на несущую стену, и Татьяна нашла эту деталь единственно выбивающейся из общей картины. Подходя с Дэниелем к двери, ей было совершенно непонятно, что в таком месте забыла её кокетливая поза на постере. Чем ближе Восьмиглазова подходила к самой себе, тем ярче вспоминалось, как смотрел на неё Журналист в последний раз. Так от неё не шарахался даже Ричард в первый месяц знакомства, так на неё не смотрел ни один из её ухажеров, такие красные щеки она не вызывала еще ни в ком. На этих мыслях Татьяна, не заметив, ушла в себя, и несколько дней не придавала значения практически ничему. Ричард говорил с ней будто из дремучего колодца, Дэниель предпочел её полностью игнорировать, а выпить хотелось, чтобы разбавить ноющую под ложечкой тоску. — Омайгадблбл, Татьяночка! Ну сколько можно?! Вчера было нельзя, позавчера тоже, сегодня утром тоже. Не хочешь ли ты мне сказать, что и сейчас ничего не поменяется? — Татьяна очнулась, догадавшись, что Сапогов игриво хлопал её по ягодицам сквозь домашнюю одежду, не дождавшись пока домоет посуду. Осторожными движениями ей удалось сбить его руки с бедер и пояснить, мол, нездоровается. Когда Ричард уже засобирался с возмущениями, а она не успевала придумать, что сказать, Дэниель ненадолго стал Татьяне маленьким трясущимся рыцарем: уселся у кормушки и нетерпеливо тявкал на обоих, преимущественно на хозяина. Устало повторяя в усы: «Сейчас, мой роскошный» — Ричард занялся кормежкой, и Татьяна больше за вечер от него ничего не слышала. К счастью, даже спать он лег сразу спиной к ней. Так Восьмиглазова и пролежала в покое. Снилось ей возвращение в кабинет Журналиста, где она прячется от гигантского трехглавого Дэниеля с укладкой Ричарда, подолгу вглядывается в свой постер и пьет безвкусный кофе из кабинетной чашки. А на постере она надевает кожаный плащ, садится за пульты и утыкается в мониторы, поглощенная работой. На следующей неделе Журналист явился на работу в начищенных до блеска ботинках и сразу заперся в кабинете. Коллектив отпаивался валидолом, и только Татьяна окунала несдержанную улыбку в тумблер с виски.