Далекий снег

      — По вашему запросу ничего не найдено. Это какая-то актриса? — после недолгого мигания подсветкой заговорила маленькая, черная, проводная коробочка. — Алиса, отбой, — сказал Юра, стоя лицом к пробковой доске. Это был обычный летний вечер. Он уже распил свой зеленый чай, её чашку, естественно, тоже допил. Вдруг Алиса зашлась ярко-лиловым. Услышав её, Юра догадался, что какое-то время бормотал сам с собой. — Воровать — нехорошо, — сказала она. — А я и не воровал, — ответил он. — Это не ваше, — продолжила Алиса. — Было не ваше, стало наше, — парировал Юра, втыкая кнопку, — Правило пяти минут работает для всех. — Это не ваше, — повторила она. — Правило! — крикнул Юра. — Какое правило? — Если кое-какая девчонка в коробчонке не замолкает в течение пяти минут, то допускается выдернуть её из розетки, — Юра обернулся на стол. Со сведенными бровями он становился похож на горного бабуина. — Фу, как невоспитанно, — мигнула коробчонка и потухла. Молчали. — Не переводить же зря проявку, — приступил к ворчанию Юра, — Да и не своровал, а нашел. Такой м….материал в мусор бросить, ни вкуса ни ума у некоторых. А мне-то что? Я так трильон вещей нашел, которые сейчас на меня исправно работают, и в ус не дую, — не унимался мужчина, втыкая еще одну кнопку, — Это для вас, бестолковых, это мусор, а для меня это, может, и н-не м-мусор вовсе! — Для чего вам это? — включилась Алиса. Юра прекратил копошиться, отошел. Оглядел фото коллаж на недавно пустовавшей доске, на кнопках которого красной ниткой затянулась форма сердца. В любой день назвал бы инсталляцию верхом претенциозности, но не сегодня. Сегодня он смотрит на коллаж и ощущает, что это ему никогда не надоест. — Эх, Алиса, — заговорил он, — Это же она мне эти снимки вручила. Не целенаправленно, конечно, но я если какую вещь получаю, значит так надо было. Оттуда, — Юра ткнул пальцем в потолок, — Услышал меня, — закончил он и как плавленный сыр растекся в улыбке. — Кто? — Дед в трико, — съязвил Юра. — Слушаю вас, — ответила Алиса. Журналист громко выдохнул, взял сервиз и ушел на кухню.

***

— Ладно, слушай и не мигай. Дело было… Да не мигай ты, отвлечешь же! Дело было, что недавний мой репортаж, в который я вложил, так сказать, всего себя, в эфир пустили покромсон…покромсанн… покоцанным! Ничего моего там настолько не осталось, что я чуть не выпрыгнул из собственных ботинок. Я и сейчас все еще так зол, что и босиком бы не постеснялся. В общем, сжал я в руке микрофон свой, и такой же сжатый пошел к директору нашему… Горе-директору! Уже на полпути по коридору я заметил на противоположной стороне Ричарда. Хотел было ему кричать, но прогулка у него была с ней, и… Ну… Решил, что дождусь, когда закончат. Он шёл по-странному быстро, и я догадался, что он пытается догнать её. Как мило она широко шла быстрее него шага в два! И это на каблуках! Обычно мне нет дела до ссор на канале, если это не касается меня и моих репортажей, но я прежде не заставал её в настолько… эм… раздражённой осанке, что позабыл о своем безразличии. Ричард по обыкновению меня не заметил. Она, увы, тоже. Я зашагал за ними, мне захотелось узнать, отчего она была на него такая недовольная. Не то чтобы его мне было жаль… Пей чай, Алиса! Они остановились у зала собраний, я притаился к растениям за колонной. Надо сказать, слился с ними я по всем камуфляжам, ибо не был пойман. Ричард прыгал вокруг неё как сайгак, и меня, честно, радовало то, как это не меняло её в лице. О, Алиса! Она размахивала у него перед носом желтым, толстым конвертом, на все его нытье притоптывала каблучком и злилась бровями. Даже наплечники её будто заострились. А он мямлил что-то про то, что сделает ей новую съемку, сменит гримеров, и чуть ли сам не выстроит свет. Её ничего не устраивало. Но вот к чему я присмотрелся: она, уходя, бросила свой конверт в мусорное ведро. Дело к ночи, они разошлись в разные стороны. Я убедился, что на мне нет хвоста, и разкомуфляжился. Подошел к ведру, а там действительно лежал тот её конверт. По весу был примерно не очень тяжелый, как помню. Ну, я и решил его себе забрать. Ни ему, ни, к моему сожалению, ей конверт оказался не нужен. Я тогда вернулся… ну, спрятал в портфель…. Эм, и даже забыл опомниться, что с жалобой, вообще-то, направлялся, представляешь?! В другой день, думаю, разберусь. Пометку уже сделал! Юра умолк и быстрее обычного допил чай. Коробчонка решила никак не комментировать историю, лишь пару раз сменила на корпусе цвет, замигала и выключилась. Журналист решил, что удивляться её причудам уже нерелевантно, и взял в руку. Действительно, заснула. Когда Алиса засыпала, Юра отключал её от провода, чтобы не потерять, и запирал коробочку в дальнем углу комода. Мало ли, вдруг ей свет мешает, когда он встает по ночам пить таблетки и мерить давление. Иногда он был с собой до конца честным и признавался, что постоянно мигающая на виду коробочка внушала ему параноидальные мысли, что девчонка внутри за ним начинает следить. И слушать. И слышать. И видеть! Работа у Юрия слишком опасная, чтобы допускать с электроникой эксперименты. В газетах читал, что его коллеги от паранойи вскрывали собственные квартиры до дощечек, думая что в них ввинчены микро камеры. И находили же! Юрий защелкнул дверцу комода, и далее провел остаток дня делая записи, поднимая архивы и разбираясь с бесконечными счетами. Когда становилось слишком скучно, он отвлекался, и на автомате поворачивал голову к коллажу. Сперва это помогало ему вернуться в поток, но затем он чаще стал возвращаться к тому, что рассказал Алисе. И чем чаще засматривался на карточки, тем стыдливей краснел в щеках.

***

      Первое, что сделал Журналист, закрывшись в своем кабинете, было расчистка стола. Он отставил в сторону компьютер, от греха подальше убрал кофе, — и аккуратно уложил под горячую лампу конверт. Вскрытый, из прорези высыпалось несколько фотокарточек, от которых Юре уже хотелось ослабить кожанку на пару пуговиц. Высыпав все, он разделся до свитера. Он давно догадался, что ему достались бракованные экземпляры недавней фотосъёмки, жутко ее разочаровавшие. На тех карточках её снимали в непринужденных позах, будто на специализированный календарь под бабушкины заготовки: тут слегка напряженно сидит нога на ногу, там обернется у порога и посмотрит в объектив; на следующем ряду один и тот же её портрет, где смазанный, где под другим углом. Юрий рассматривал все с карманной лупой. Заниматься монтажом ему внезапно, ненадолго, но пресытилось. Настоящим испытанием для Журналиста стало отыскать в стопке фотографии, которые припоминали ему об ограниченном тираже настенных календарей с прекрасной половиной телецентра. То есть только с ней. В его груди смешались недовольство, ревность, желание обозвать это все вульгарностью и сладкое томление. Юра взял в руку карточку, где на ней был ядреный купальник и дрель в руках. Сладость в груди опускалась ниже, к животу превращаясь в отвлекающую слабость. Журналист запаниковал, уже почти решился спрятать все то безобразие с ней и удалиться из кабинета, — желательно минут на десять, — но взгляд предательски упал на другую карточку. Татьяночка склонилась над мотоциклом, держась за привод и газ, в спортивном белье. Волосы уложены как после моря, белье облегает все, что провоцирует в Юре свербёж. Ему стыдно смотреть на натянутые к центру брюки, зазорно задергивать шторы, позорно вешать на дверь предупреждение о записи звука и бежать подрубать серый шум телевизоров. А еще Журналисту было очень совестно, в темноте и шуме, утыкаться лбом в стол, освобождаться от белья, зажевать усы и на пробу касаться горячей плоти. Прошибло разрядом от ушей до пят. Юрий, всхлипнув, сжал ладонь, полноценно толкнулся в кулак. До конца рабочего дня было не больше сорока минут. Она, скорее всего, уже поддалась на уговоры Сапогова сбежать, как шайка студентов, пораньше, — курить по дороге его импортную сигару, — а Юра, несчастный Юра, задыхался в своей каморке. Со спущенными штанами, фанатично смотрел на её фото и размазывал по плоти смазку, перед тем как продолжить доводить себя до безумства. Если пытался пристыдить себя, посмотрев на покрасневший член, то срывался на фантазию о её мокрых губах, откидывал голову и глушил стоны. Если пытался воззвать к разуму, посмотрев на безобидные фото, проваливался в полубред, где она катается на нем вместо мотоцикла, завывал и ускорял толчки. Если пытался презирать себя, закрыв глаза, то одурманивался видениями как она стонет и извивается под Сапоговым, едва испускал вскрик и натягивал член к животу. Если вспоминал всю сентиментальность, что она в нём отныне пробуждала, смирялся с тем, что влюбился впервые за десяток лет, волны оргазма смешивались с горячей нежностью и приносили Журналисту успокаивающую разрядку. Домой он возвращался с пустой головой. Проверил, что сам избавился от мусора. В туалете проверил, не осталось ли на свитере спермы. Дома отказался от ужина, облился ледяной водой и лег спать.

***

— Чёрт побери… Ах… Будь я… Ох… Танечка… Танюша… Таня… — Юра лежал в кровати, кусая кулак, а вторым быстро двигая по члену под одеялом, нажимая на головку, спускаясь почти к основанию и ниже. «Воровать — нехорошо», — резонировала в голове Алиса, сейчас, — видящая цифровые сны в запертом шкафчике. Нехорошо. Но скажи это той, кто выкрала у Журналиста его слабое, гордое сердце.