Далекий снег

      Начало декабря выдалось почти бесснежным, и это расстраивает Восьмиглазову, привыкшую видеть по наступлению месяца белый город. Когда Татьяне грустно — она готовит. Свое, чужоё, мамино, из бабушкиной пахучий книги, что любил Ричард и любит Юрий. Зимой принято экспериментировать, Татьяна сохраняет журнальные вырезки и вкладывает силы на новые блюда. Через пробы и ошибки запоминает, что потом ставить на новогодний стол. — Мм, Танюш, вкусно то как! — Юра вытирает усы домашним полотенцем и капитулирует перед последней ложкой салата. Два часа назад он вернулся домой и обрадовал её, что выбил-таки в этом месяце премию не только за свои гениальные репортажи, но и за ответственный подход вне съемок. Пунктуальность и работа на совесть окупаются, повторял Юра и кружил Танюшку на кухне. В честь этого накрыли маленький стол. Сидят, как на оловянной свадьбе. — Спасибо, Татьяночка, последний раз мне было так вкусно, когда с Жилиным кашеварили опг «Ромовая спаржа». Представляешь, милая, накрыли ихнею пекарню, Жилин вынюхал, мол, там порции его любимой лимонной запеканки в два раза меньше за ту же цену стали. А до меня дошли слухи, что они-то — вот они кто отстроили все эти заводы по надою птичек для ихнего-то молока! Вот, пересажали мы их всех в тюрьмы, а что делать с провизией — непонятно. Ну и сидели так, доедали за бандитинами сколько смогли, он своих оперов заставил карманы все забить. Жилин, насколько знаю, после этого пересмотрел свои вкусы на сладкое, а я на фруктовые корзиночки до гробовой дощечки смотреть не смогу, — сказал Юра и поправил очки, наблюдал как Татьяна постепенно убирает посуду на кухню, — Н-но твоё все-равно вкуснее вышло. Не знаю как у тебя так выходит, — он засмеялся, — Расследование что-ли начать? — Будет тебе, грачонок, — смущается Татьяна, — На десерт останешься? Я компотику сварила, — подмигнула она в домашнем платье цвета безе. — С крыжовником, — зарделся Журналист, вытягиваясь от фантазий, — Да с абрикосами бакинскими и яблоками зеленоградскими! Ох и не влезть мне завтра в родные брюки из-за тебя, Танюшка! Неси ложечку! Юра сидит на хлипком стуле, включил на тумбочке радио. Для полноценного отдыха не хватило только газеты. И сорвать с губ Тани долгий поцелуй. Тут Юра вдруг встрепенулся от танинового писка, затем от громкого хлопка. — Татьяна, что стряслось?! — вбегает на кухню перепуганный Юра и чуть не вскрикивает. — Ну что за бестолочь я?! — кричит в ответ Татьяна, застыв у холодильника. Под ногами дно бывшей пятилитровки, стеклянные осколки; замызганные в компоте платье, холодильник, плита и стены. Татьяна чуть не плачет. — Не ранена?! — Юра боится подбежать, с порога, как может, высматривает на женщине что-либо отдаленно напоминающее кровь, — Швы накладывать нужно? Руки не болят? Сейчас соседу позвоню, он реаниматолог! — Веник лучше дай, — утирает Татьяна слезы, — И как закончу, пройдись, пожалуйста, по кухне. Проверишь, где осколки упущу.

***

 — Ну будет тебе самоуругиваться, Танечка, — причитает Юра, отходя от мусора с пустым совком, — Ну заварю я снова чай, достанем твои тарталетки и займемся чем-нибудь веселым, — подумал-подумал он и засмущался, спрятал голову под стол, — В конце-конца-концов, это же не последний в нашей жизни компот. Т-там, я вижу, ты клюкву доба-бавила, а я по ней н-ну, н-не очень. Ну и что?! В следующий раз помогу тебе, я же должен был эту бандуру достать. — Да не в компоте дело, силач ты мой, не в компоте, — отвечает Татьяна, сидя, ссутулившись, на стуле, — Да чёрт бы громил все эти банки (Оставь чёрта в покое, милая! — перебивает Юра). Так хотела, чтобы вечер прошел гладко и без задоринки, нет надо было понадеяться, что в одной руке донесу! Коза! — Не обзывать при мне мою женщину в моем доме, в моем присутствии, пока я жив! — отрезает Юрий и заканчивает сбрасывать стеклянную крошку в мусор. Татьяна смачивает тряпку и пытается протирать стены. Юре отчего-то невмоготу на это смотреть; присаживается на корточки рядом с ней с губкой в руке, полушепотом просит не переусердствовать. Когда его вообще волновали кухонные обои? Он только сейчас обращает внимание на противный цветной рисунок на них. В конце-концов он сам увлекся уборкой и периферически заметил, что Таня прекратила суетиться и сейчас мыла руки под краном. — Вот платье очень жалко, — тихо говорит она, — Вряд ли отстирается. — Подарю на Новый год, — отвечает Юра, — Две штуки. Хоть три. — Прекрати. Журналист разворачивается к Тане и решает занять себя ревизией её облика: платье все красное, никуда не годное, ноги все в крапинку, как и руки. Пропитанная сладким ткань влажными пятнами уже прилипает к телу. Пока ему доступно только маленькое пятно её белья. Увидев танино лицо, Юра оценивает целиком красный перед, — будто надела яркий фартук, — и уже видные очертания её кружевной груди. Её домашний недорогой бюстгальтер; носила из смущения ходить при нём без поддержки под одеждой. Самый его любимый аксессуар. — Еще и в душ отмокать, — ворчит Татьяна и смотрит на локти, — Все прилипает. Вот тебе и «заняться чем-нибудь веселым», родной, — она замолкает, затем, к удивлению Журналиста, наклоняется, приоткрывает рот и облизывает большое засохшее пятно у изгиба. Юра сглатывает. Она чуть разгибает руку и замечает прилипшую клюкву, слизывает так же обыденно. Маленький её язычок стирает с кожи пятна, а Юра не знает, куда себя в этот момент девать. — Эх, больше уже не сварю такой, — говорит она будто себе, собирает с груди плоский крыжовник и съедает. Затем тянется к левой руке и облизывает. Юра наблюдает за этим с приоткрытыми губами и повышенным пульсом. Стоять в пуловере уже неудобно. — Т-тань, т-ты чего? Таня непринужденно на него смотрит, слегка улыбается. Чем ближе она подходит, тем сильнее напрягается Юра. Она протягивает руку, хотя он уже заворожен её красной шеей. — Попробуй хоть, — кокетничает Восьмиглазова. Юра долго смотрит на тонкое запястье, хочет наклониться. Таня играется с его волосами у уха и почти прикладывает руку к лицу, ему оставалось лишь приоткрыть губы. От неё пахнет сахаром, слишком сладким компотом. — Тань, ну ты чего? — Юра нахмурился, поправил очки, — Сваришь новый и поделом с ним. На этом он удалился в ванную, уловив напоследок её расстроенное лицо. Играл в гостиной вальс. Татьяна достала из нижнего комода темную мужскую футболку, широкое полотенце, захватила у зеркала свой гребешок. Только убавила у радио громкости, как её окликнул из ванны Юра. Попросил подойти. — Юр, я ж первая забила, — Татьяна, дойдя до двери, по привычке развернулась и вошла в комнату спиной вперед, — И чего без света? Лампочка перего… Юрий! Журналист наощупь защелкнул дверь. Ориентируясь по полоске света и уровню недовольства Татьяны, он как можно быстрее снимал её испорченное платье. Вскоре ощутил на лице её хаотичные поцелуи, смело прижал к груди. На языке был её вкус, пока не наклонил голову, и, — победа! —  вкусил треклятый компот. — Как же много сахара, — прохрипел Юра, влажно расцеловывая её шею, — Всыпала, чтоб на всю жизнь? — Какой ты… м-м, времен-н-нами вредн... ах, вредный бываешь, — заикается Таня, ласкает его волосы и направляет губы к ключицам, — Я почти повел-ла-ась, ах! Юра! Юра языком нащупывает ягодку, застрявшую между грудей. Большим пальцем оттягивает за косточки, вылавливает и съедает. На грудях легкая кислинка от клюквы, никогда еще не была так к месту. Таня выгибается к его губам, массирует затылок, желает без слов приятного аппетита. — Вертихвостка, — шепчет Юра, трогает за ягодицы, на которых липко, — Финтифлиртка, — глубоко её целует, накрывает ладонями грудь, указательные и безымянные поддевают кружево. Таня едва поспевает отвечать, забирается под пуловер, ласкает пушок на крепкой груди, Журналист сдвигает ткань, мычит в ответ на укусы Тани по губам. На пальцы ложатся выпавшие из белья липкие груди. — Ведьма! — выдыхает он в кожу и захватывает в рот грудь. На сосках вкус мягких абрикосов. Ореолы холодной кожи отдают засахаренной клюквой, внизу кисло, как недозрелый крыжовник. Юра сосет, облизывает, пробует оттягивать, дразняще покусывает, немного прикусывает у центра. Когда думает, что все вылизал, проверочно лизнёт сосок; удивится, как он еще сладок, улыбнется и начнёт заново. Татьяна ерзает у стены, прижимает руку ко рту, тазом ласкается о его возбуждение. Как оцарапает ноготками затылок, Юра шипит и принимается сосать вторую грудь, а ответом получает полусдавленные стоны. Казалось, весь компот впитался в небольшую, слегка опущенную грудь. Впервые Юре мешали в хаотичных ласках его же усы, — Таня чуть-чуть вздрагивала, когда покалывало кожу. Забавы ради, Журналист быстро прикусил ей оба соска и замедлился, вслушиваясь в танино дыхание. — Молодец, что разбила, — запыхался Юра, избавляясь вместе с ней от белья, — Пересластила.