Далекий снег

      Сегодняшний отгул Журналист посвятил знакомству Татьяны со своим балконом. Он им совсем не занимался, как и подобает уважающему себя представителю прессы, поэтому пустые горшки из-под растений с сухой землей, не отданная соседу стремянка и прочий хлам привлекали внимание только Тани. Журналист нежно держал её за руку, водил по холмикам чемоданов и пустых коробок, и как-никак, но Татьяна оказалась в окружении десятки заполненных до верху коробок, на всех разноцветные пометки и даты. До самых верхних, упиравшихся в потолок, без стремянки достать было никак. — Родной, зачем же ты их солишь у себя? — удивляется Таня, угадывая в коробках толстенные мотки кинопленки, маленькие бобины из-под фотоаппарата и обмотанные пачки кассет, — Они же все в архивах телецентра наверняка в записях хранятся! Не проще ли туда все отнести, а здесь… м, построить что-нибудь тебе для работы? — Танюшенька, эх, Танюшка, — мотает головой Юра, — Они же мне все как племянники родные, от каждой коробки воспоминания остались, могу с закрытыми глазами рассказать, как корпел над каждым выпуском! Не могу я так. — Ну, пленку ты даже и не проиграешь у себя никак, — заметила она. — А вдруг кассета потеряется? Я так когда только начинал, понадеялся на случай, а в итоге целый репортаж канул в небытию. Страшно расстроился тогда! Татьяна повела плечами и продолжила рассматривать архив. Протянула руку к ближайшей коробке, заглянула внутрь. — Слушай, а остался у тебя тот выпуск про секту? Ну, которая бестолкового зачинателя? — как ни в чем не бывало заговорила она, копошась в кассетах, — Или про тайное общество коротышек, подбрасывающих хлопушки в телевизоры? Я помню, что какие-то выпуски не видела… — Счастье мое… ты… ты смотришь мою передачу? — Юра отмер у двери, в дрожащей руке сжимает микрофон, второй теребит край кожанки. — М-м-м…. уху-м, — кивнула она головой. Как-то у неё так срослось, что привычка Ричарда оставлять после себя включенный телевизор связала её с привычкой перекуривать между съемками с «Загадками дыры» на фоне. Когда-нибудь она признается, что выпуск про клюкволет — её самый любимый, но все в меру. От её маленького признания Юра и сейчас был готов забродить в настойку от букета смешанных чувств. — Т-таня, я… Ты отняла у меня почву из ног, — заикается Юра, чует как горят щеки и шея, — Я и не… Прямо все смотрела? С первого выпуска?! И про балоклавочного вора тоже помнишь?! Таня в ответ слабо смеётся, идет на кухню. Отвечает, что да. Юра смущается как первоклассник, и она замечает наконец, как отличается Юра на работе и дома. Как свила у него под сердцем гнездышко, стал позволять себе быть расслабленным и чуть более рассеянным, почти не нервничает. Спустя время он берет её снова за руку, пока она варит макароны, стоит рядом. Шепчет в микрофон, что, кажется, влюбился во второй раз.

***

Своим признанием Таня развязала Юре язык достаточно, чтобы он давился обедом, не замолкая о своей работе ни на минуту. Раньше это были сухие выдержки из выпусков, истории, то сейчас он выпытывал у Тани все, что ей нравилось или не нравилось в программе. Единственная, чье мнение что-то для него значило. К их огромной досаде, звонок прервал Юру почти в конце разговора. Повесив трубку, с досадой декларировал, что нужен в телецентре. На улице уже начинало темнеть, когда Таня оперативно завернула ему ужин, проконтролировала, чтобы утеплился шарфом и шапкой. Юра перешагивал порожек, как окликнул Таню и показал на гостиный диван: — Оставил тебе архивы на знакомство, — широко улыбнулся Юра, — Не знаю, милая, когда вернусь, н-но мне б-было бы очень приятно услышать твое мнение. Я так и не пустил их в эфир, — на этом он клюнул Таню в щеку и вышел в коридор.

***

Юра не обманул, на кассетах были действительно чрезвычайно редкие записи, которых в эфире она никогда не видела. Татьяна подошла к просмотру ответственно: поставила на стол свежие чай и бутерброды, задернула шторы, позакрывала везде двери и повыключала везде свет, пригрозила телефону. Юра на кассетах был лет на пять моложе. Сам правил и камерой, и съемкой, и монтажом (что, впрочем, осталось), и текстом и героями сюжетов. Местами она совсем ничего не разбирала из-за страшно трясущейся камеры и звуковых браков. Журналист, кажется, бегал по диким заброшенным станциям, то в канализацию прыгнет, то к электровышкам подберется, то под лесом ход прокопает и погонит какого-то чумазого пьянчугу. Таня сбрасывает на пол тапочки, теснится на кресле с поджатыми ногами, разбирает укладку. Идет сюжет о заговоре по исчезновению из красной книги бенгальских броненосцев ради бизнеса по всемирной продаже бенгальских огней. Юра гоняет по складу каких-то грузчиков. На нём бог весть какая кожаная дубленка и берет. Снимая его, Таня видит практически мальчонку: нестриженые волосы ниже ушей, легкая небритость, усы только наметились. На каждое открытие он обнажает зубы, полностью игнорирует ушибы и царапины, складывает себя в какое угодно оригами и благодаря этому проникает в любую щель. У Тани теплеет на сердце, на душе очарование видеть Юру еще… Юрой. Не Журналистом и не Грачевым Юрием Эдуардовичем. А какими руками его наградила природа, за которой он по сей день носится! Две кассеты спустя Татьяна не следит за сюжетом, не любуется глазами молодого мужчины, не считает сколько раз он запинается и глотает окончания: она следит за руками. Не сказать, что у Татьяны были стандарты красоты выше остальных женщин. Она уважала свое время и, очевидно, не разменивалась на тех, кто был не в её вкусе. Но был у неё принцип смотреть мужчинам на руки при удобной возможности, потому что она крайне уважала красоту человеческого тела. Ричард с самого начала казался Татьяне выбором на всю жизнь, — природа дала ему и роскошные волосы, и фешенебельную улыбку, и атлетичное тело, и изящные руки, — и было бы как в её старых мечтах прожить жизнь с одним человеком и все, если бы не случилось то, что случилось. От Юры же у Тани сперва осталось впечатление, так сказать, мужчины ни о чём: перекошенное эмоциями лицо, безвкусная одежда. Но были у него руки. Господи, какие у него были руки… Тушите свет! Татьяна ловит на паузу кадр, где они виднелись чётче всего. Юра смотрит в сторону, одной рукой поправляет очки, второй держит микрофон. Она наматывает на пальцы распущенные волосы, рассматривает каждый его палец, каждый покрытый волосами участок. Если бы только Журналист догадывался, какими руками обладал. Держать его за ладонь было интимнее их самого бесстыдного поцелуя. Она помнит ночи, когда оставалась неудовлетворенной лишь из-за того, что Юра стеснялся настойчивее касаться её. Ох, страшным её секретом было, что Юра мог удовлетворять её не снимая одежды. Если бы только Юра знал, как действуют на Татьяночку его руки, он бы сидел сейчас позади неё. Он бы гладил её предплечье, взял нежно за руку и соединил пальцы. Она бы следила, как вторая ладонь задирает домашнее серое платье, очерчивает бедра. Он бы сделал ей комплимент. Она потянулась бы к нему за поцелуем. Потом они вместе разводят её ноги по ножкам кресла, его рука ныряет под платье. Вместо того, чтобы войти пальцами под бюстгальтер, он бы задрал его наверх целиком, замучил бы медленным порханием вокруг твердых сосков. Татьяна постанывает. Пальцы нажимают на кожу, покручивают, пощипывают, сминают грудь целиком. Юра бы погладил её небольшой живот, пока наслаждается грудью. Нетерпеливо бы перебегал с него на бедро, раскрыл бы широко ладонь и переместил на внутреннюю сторону. Она бы ёрзала на его коленях, слегка прилегла. Ему так нравилось бы не давать ей всего так быстро. Юру забавляет, что ласки — её слабое место. Его тонкие пальцы слегка поддели белье… А затем он бы зазвонил в телефон. Татьяна подпрыгивает с места, хватается за телефон: — Татьяночка, это Юра. Таня выдыхает и аккуратно ложится обратно. — М-м-м, Юрочка, я слушаю. — Э-эм, я тут разорван весь на собраниях и встречах. Боюсь, к ужину не успею прийти, по рукам буквально расхватывают. Татьяна чертыхается про себя; говорит, что все понимает, а сама массирует себя через белье. — Прости за это, правда. Там работы у них по пальцам не пересчитать. Как руки освободятся, сразу позвоню, — Таня угукает в трубку, потому что сил на разговоры уже нет. — Н-но ты ложись спать, на всякий случай, — Таня осознает, что время восьмой час, — Завтра тогда расскажешь, как тебе сюжетики мои понравились, хорошо? Я люблю тебя, Танюша. Агрессивно положив трубку, Таня откидывается и позволяет себе громкий стон. Она любит своего Юрочку, но так тоскует без его касаний. Однажды она наберется смелости сказать, что хочет, чтобы он ласкал её через белье, прижимал два пальца, ощутил, как разводит горячие губы. Он не дал бы ей стонать слишком громко, приложив ладонь ко рту, пока указательным пальцем отводит белье в сторону, нажимает на нежнейшую кожу и чувствует пульсацию. Она мечется между нуждой свести и раздвинуть ноги еще шире. А её Юра бы все ласкал и ласкал. Сбил бы белье к коленкам, захватил ладонью весь центр её удовольствия. Затем осторожно натянул кожу, безымянным нажал на клитор. Она поддалась бы вперед, завывала бы от новых ощущений. Однажды Татьяна наберется смелости, и научит Юру сводить её с ума пальцами. Она направит его ладонь ниже, что-то прошепчет и прохрипит от удовольствия, ощутив, как он погружает в неё пальцы и сразу задает неспешный темп. Его руки созданы, чтобы доводить Татьяну до беспамятства. Если бы Юра был здесь, он любил бы её на кресле не расстегивая ремня. Добавил бы к безымянному пальцу указательный, входил бы до конца. Не ускорялся бы до тех пор, пока она сама не начнет двигать тазом и мычать, просить не замирать. Почувствовал бы, как его Танечка напрягает мышцы от одних лишь пальцев. Она призналась бы, что давно мечтала, чтобы её так любили. Чтобы от него сводило предоргазмной судорогой, чтобы он в буре чувств прошелся второй рукой по её верхним губам, балансировал на опасном уровне между тем, как она начала облизывать его пальцы, и как он бы сам толкнулся в её рот, имитируя темп внизу. Она бы постанывала от каждого толчка. Уж сколько раз Юра признавался в зависти к Ричарду, — Татьяна бы в оргазме шептала бы ему на ухо, как ничьи пальцы никогда раньше не заставляли её дрожать. Он бы ей поверил, аккуратно убрал пальцы, оставляя смазку на бедрах, вытер бы ей со лба пот, помог бы встать. Татьяна, запыхавшись, на ватных ногах доковыляла до кухни. Вспомнила, что время пить таблетки.