Далекий снег

      — Ричард, мне необходимо заменить микрофон! — размашисто хлопает по столу Журналист, как только доходит до него. Сапогов прерывается посреди упаковки своих лучших портретов по коробкам и максимально медленно, как минутная стрелка, поворачивается в сторону вошедшего. Ненавистью от него разит за десяток километров, при чем такой, от которой вянут даже пластиковые растения. Взглядом буравит нового директора настолько, что очень жалеет, что глазами нельзя убить. — Пр-р-ростите, кажется вы неумножечко ошиблись. Здесь боульше не работают никакие Ричарды, — процедил бывший директор девятого канала. — Ой, да будет тебе, в самом деле, — кивает Юра головой, — До минуты твоего роскошного увольнения еще несколько часов. А мне нужно! Срочнейшее срочного! У Ричарда от наглости Журналиста опускается лицо. Под ложечкой сосет приложиться к любимому виски и затопить культурный шок. Проиграть — вот этому? Бедная Нателла Наумовна изворачивается в гробу, упакуй Господь её душу. — Как я тебе его заменю, ты, свиная прохиндейка? — Сапогов отворачивается от Журналиста и продолжает копошиться в вещах, — Теперь ты сам себе директор, вот и ройся своим уродливым пятачком вместе со своим уродлив-вым микрофоном! Невозмутимость Грачева, вместе с отблеском ключей от телецентра, что он выиграл силами честной журналистики, действуют на Сапогова как пощёчина. Юрию недоставало только бесцеремонно усесться в кресло, начать хлестать из горла кофейника и дать попутного ветра Сапогову под седалище ботинком. Ричард каждый день спрашивает себя, как допустил, чтобы у Татьяны так сильно упали запросы на мужчин. Из князи в грязи, прости Господи. — Ну что? Что там с микрофоном моим? Он вытаскивает из кармана оборудование и раскрывает перед глазами у Сапогова: работавший исправно на Журналиста со времен переквалификации хобби в профессию, микрофон лежал в ладонях с почти оторванным шнуром, из места соединения торчали маленькие разноцветные кабели. В нескольких местах надкусан будто свирепыми выдро-бобрами. — What can I do?! — рычит от бессилия Сапогов и хлопает набитыми коробками о пол у выхода из кабинета, — И вообще! Как ты, ни разу не жалуясь за все эти годы, сломал его своими кривыми ручищ-щами? Юрий нервно скачет глазами по комнате, мычит какую-то неразбериху и свободной рукой ни с того ни с сего начинает играться воротом свитера. Это долгая история.

***

Татьяна сидит на разложенной постели, поджав под себя ноги и приглаживая волосы. Юра ненадолго спрыгивает на ковер, горбится над раскрытым рабочим портфелем. — Ты только резко не двигайся пока, я мигом! Так… Н-ну, дай м-мне свои руки, п-протяни… Сейчас я… — Юрочка, ты уверен? М-м, я что-то сомневаюсь… Журналист вертается к ней, держа что-то в руке; взбудораженный, навеселе, едва пятками не сверкает. На выдохе бросив ей: «Какая же ты у меня красивая, Танюша!», — укладывает на сложенные друг под другом подушки. Таня подобного энтузиазма отнюдь не разделяет, будучи в положении того, кому пытаются привязать руки к металлическому изголовью чем-то длинным, похожим на шнур предметом. Когда крепится узел, Таня негрубо шевелит руками, ерзает на подушках. — Ю-Юра, ты точно уверен? — Все схвачено, Танюшка! — сидит у изголовья Юра на корточках, — Я такое тысячу раз вид… слышал… дела… Видел в общем. Чуть что, я все устроил. Исключены всякие непредвиденные! — Он крепко, но аккуратно фиксирует женские руки по оба конца изголовья, гуськом шагает назад, оглядывает и пересчитывает все лежавшие на тумбочке предметы, по мнению Юрия, подходившие как первая помощь при казусах в постели: ящик лекарств, стакан воды, пачка пластырей, этиловый спирт, маленькая побледневшая икона и номерной справочник. Юра привстает и склоняется над Таней, сдувающей с лица волосы. — Этот микрофон старше дня моего рождения. Выдержит, — У Юры такое лицо, будто согласие Тани попробовать современные молодежные развлечения на деле было не слепым согласием связывать друг друга и называть нелепыми именами, а подготовкой космонавта для освоения жизни на Нибиру. — М-м, а если застряну? — нервничает, но не подает виду Татьяна. Изголовье стукается о кровать из-за частых движений кистями. — Исключено, любовь моя, — отвечает Юра и повторно осматривает кровать, — Я запомнил и выписал точную схему развязки этого узла. Меня ему обучил ещё дед, когда дембельнулся из вооруженных сил Воскресенска в шестьдесят лет на глазах у матушки. Юра умолкает, когда ему кажется, будто нервничать Таня не перестает. — Н-ну, милая, тебе если больно или неприятно станет, или не понравится совсем, ты только звук подай, и я тут же закончу. Вот сиюмилисекундно! — Юра наклоняется к лицу любимой. Они неглубоко целуются, — Я не стану настаивать, обещаю. Татьяна шепчет в губы о своем полном доверии. Для убедительности гнет ногу и проходит ему по бедру, задевая трусы. Подушки приятно смягчают пружинистый матрас, она чувствует как расслабляется тело. Ловит приливы азарта, следя снизу вверх как Юра в одном белье оценивает её положение, будто галерейную картину, а затем тянет руки к лицу и снимает очки. Таня закусывает губу. Всегда поддразнивает её этим ритуалом, пусть и притворяется, что не замечает. Они не спешат. Единственное — Юра целует её с мальчишечьим нетерпением, поклевывает в щеки, мягкие плечи. Таня смеётся, и Юра мазнет губами ей по зубам, сам слишком стеснительный, посему улыбается широко, но сомкнутыми губами. И Тане снова смешно, но уже с того, как забавно пританцовывают под его губой усы. Она расслабленно тянется к нему, хочет целовать раскрепощеннее. Хочет поглаживать голенью его бедра и ребра, балансирует в воздухе ногами чтобы содрать пальчиками чулки. Юра, к её удивлению, препятствует этому. Глубокий поцелуй отвлекающим маневром, ловит и разводит по сторонам её ноги, поглаживая аккурат под ягодицами. Таня следит за ощущениями: мурашки бегут по рукам и спине, когда мужские ладони оглаживают от бедра, ласкают до ступней. Юра не без удовольствия смакует ощущение дорогого нейлона под пальцами, затем переходит в наступление: перемещается расцеловывать и покусывать у Тани за ушком, пока наклоняет её ногу поближе к себе. Только прислушивается к робкому мыканью — отстраняется и пробует поцеловать под коленкой. Нейлон щекочет Журналисту щеку, в груди у него от непривычности взрываются хлопушки. Танечка подначивала быть смелее, вспоминал он. Давай же, грачонок, разреши себе быть спонтанным, расслабь вожжи. И он старается и целует её ногу, доходя до тонкой щиколотки, и реагирует на танины ответные ласки; как она запрокидывает вторую ногу ему на плечо, тыльной стороной играючи взъерошивает боковые волосы. Юра впервые расстраивается, что его семнадцать лет давно позади, как и двадцать семь. Эксперименты хороши, когда пороху не нюхал, а он уже борется с постоянной усталостью и духовной ленью. Энергией смерти, как вторит ему Вишневский. Юра жмется к своей женщине, взбадривает её укусами в живот, теплые бока, за которые она вечно комплексует. Слышит, как зовет его. Следом разбрасывает маленькие засосы в хаотичном порядке, куда упадут губы, реагирует на покачивания её бедер. Кусает, зализывает где угодно, только полностью игнорирует груди, чем Танечку сильно нервирует. А она уже гремит изголовьем, выгибает грудь. Ужом на гриле вертится, лишь бы лечь под ним так, чтобы ласки уняли зудежь, — и воет от досады, когда мужчина не заканчивает дразниться, и вместо груди сосет кожу на шее. — М-м-м! Юр… М-м, Юра, пожалуйста, — шепчет Таня. Юра в ответ заменяет укусы на поцелуи, от которых тело обдает дрожью, и грудь заново покрывается гусиной кожей от покалываний усов, — Ох, Юра… — М-м… сдается мне, меня кто-то звал, — Журналист ставит после каждого слова паузу, за которую успевает единожды Таню поцеловать. Она неописуемо радуется и гордится его постельным рекордам. — М, не дразнись, — смеется она, — Иди сюда. — Что? Говорите громче, вас совершенно не слышно, — Таня не может разглядеть лица, но улавливает, что он наконец массирует её грудь. Татьяне так хорошо, что она хочет передать это Юре, пытаясь целовать его в висок и макушку. — Пожалуйста, иди ко мне, — горячий шепот на ушко. Юра на минуту перестает играться, выходит из образа, чтобы бесцеремонно её поцеловать. — М-м-м, ничего не слышу, — выдыхает он в ее припухшие губы. Таня ногами приспускает с него белье, на что получает легкий стон. Совершать маневры без рук ей еще не приходилось, да и так далеко в своих фантазиях даже она не заходила. Отвлекаясь на его губы, Таня осторожно нащупывает его грудь, подается вперед, пальчиками ведет по прессу, спускается ниже, уже ничего не разбирает, кроме того, как Юра напрягается, разрывает поцелуй и стонет. — Т-таня! — задыхается мужчина, незаметно дергается навстречу. — Хочу к тебе, пожалуйста — Таню не устраивает, что он избавляет её от трусов с чулками, а она все еще бесполезнее расчёски, — Ну же! — Чёрт! Иду! Как Таня и предполагала, руки ей развязать не удается. Более того, Юра в возбужденном состоянии соображает хуже, чем она — коммуницировала до стрелы в затылке. Чем больше он принимает неверных решений, тем туже завязывается микрофонный шнур. Больно Татьяне наступает уже после первой и единственной попытки Юры рывком порвать узлы. — Чёрт! Прости, Танечка, я… я сейчас! Ох, без очков тяжело… Ты т-только не двигайся, — мямлит под нос Юра, выискивая вокруг кровати конец шнура. Задним числом слышит как его женщина, кряхтя на постели, не без труда высвобождает руку ценой усиления хватки шнура на второй. — Татьяна! Замри! Я сейчас!

***

— Зря я, грачонок, об этом вообще заговорила, — сожалеет Татьяна и сникает. Она сидит, расставив ноги. В руках у нее порванный и разбитый микрофон, по иронии судьбы, павший не от рук страстной журналистики, а от страстной женщины. У неё большие вопросы к состоянию юриных зубов, при котором у него получилось прокусить резину даже не с десятой попытки, но сейчас ей стыдно Юру о чём либо спрашивать. Тем более — глядеть сверху-вниз как он вкладывает свои руки в неё. — Танюш, брось ты, — он улыбается так нежно, будто поломка его действительно и не волнует вовсе, — Новый найду! Подумаешь, трагедия века, — Таня игнорирует его легкий массаж пальцами по кистям, на деле — проверка, прошли ли у неё воспаления. — Он тебе так шёл, ты знаешь, — Таня заводит руки наверх, подставляет микрофон под мало-мальски ощутимый свет с улицы, — Нет уж, энергичный мой, давай-ка как умеем, по-старинке. Юра предсказуемо её не слушает. То ли оттого что оба лежат в чём роддом принимал, то ли его сводит с ума её пластичное тело в ночном полусвете, которое он через считанные секунды ощущает сполна. В полусне шутит, что не так уж и задеревенел, чтобы не сломать еще что-нибудь в следующий раз, но теряет мысль в легких стонах от таниных поцелуев в шею и непроизвольных трепыханиях, стоило ей ускорить темп.

***

— Hello?! Уважаемый наш директоришка, вы соизволили отъехать в свой паршивый мирок не разуваясь? — перед лицом Журналиста незаинтересованно щелкают пальцы Ричарда. Юра дергается, пялится на Сапогова, как перепуганный лось, и в спешке ищет упущенную нить разговора. Сапогов, к чести его безграничной усталости лицезреть журналистову полоумную рожу, напомнил. — Ну, так что с микрофоном вашим? С минуту Юра перебирал с ноги на ногу, пялясь на свои руки с глазами навыкате и риском оборонить очки, пока снова не включился и, с гордостью императора, осанкой стаи берез и абсолютной невозмутимостью, поднес остатки микрофона к себе и ответил: — Я на него наконец-таки наступил!