Далекий снег

      Татьяна и Юра переживали влюбленность в непростые друг для друга времена. Оставив молодость далеко в доперестроечное время, за неимением других слов, любить кого-то в ту пору жизни, когда на саму мысль о любви не хватает ни сил, ни интереса, ни смелости, сродни пережитию ветрянки в позднем возрасте. Не сказать, что жизнь Татьяны никогда не пестрила импульсивными решениями, от которых напрямую зависело, что одержит верх — безумная смелость или страх. Сперва поймать первый автобус от села, в котором умирала жизнь, до города, потом череда подработок, проб и ошибок, лишь потому что она вгрызалась в первое же согласие дать ей испытательный срок, затем был директор и его мыльный пузырь чисто деловых отношений. И вот она снова не дожидается, когда накроет страх и самонакручивание потенциальными последствиями, сгребает подмышкой самое необходимое, жмурится, — и вот Юра уже вносит её чемоданы в прихожую. Для взрослых, в чьих приоритетах давно не стоит спешка и необдуманность, Татьяна и Юра съехались едва ли не в тот же день, когда кто-то из них первый поставил вопрос ребром. Иногда, когда у Тани находилось время обдумывать, куда течет её жизнь, она предполагает, что Юра привык точно так же жить по принципу сегодня делать, а завтра думать или переживать последствия. Многие главы его жизни ей еще недоступны, но, по крайней мере он запретил ей даже думать о себе в его квартире, как об обузе или чего похуже. Поначалу даже помощь в перестановке вещей принял с большой неохотой. Журналист жил в квартире, где ничего не говорило о том, что с ним когда-либо существовал кто-либо еще, поэтому с самого начала Татьяна столкнулась с тем, что сильно контрастирует среди местной репортерской фауны. Большинство вещей, что были не техникой, имело либо многоразовое предназначение, либо пылилось на верхах шкафов или балкона. Юре в срочном порядке приходилось переставлять часть техники по другим углам, освобождая для Тани целый стол взамен её просьбы об одной лишь тумбочке с зеркалом под утренний макияж. По окончанию первого часа сортировки её вещей, обоих затянуло в беседу. Говорили обо всем и ни о чем. Когда Юра достаточно расслаблялся, чтобы не теребить в раздумьях душку очков, то сперва перебрасывался небольшими описаниями самых заметных в комнате предметов (они вместе оценивали красоту высоких потолков с почти везде перебитыми, запущенными лепнинами), затем ему вспоминалась какая-нибудь история, он замедлялся и зацикливался на несущественных деталях, пока не замечал, как Таня выцепила взглядом еще один пучок забитой в углу паутины, и не начинал от этого смущаться. Так они провозились до одиннадцатого часа ночи. Весь ужин Юра подмечал за Таней непроизвольный эскапизм в недра непонятной ему, пахнущей лаком головы; ковыряя вилкой гречку, её перестало волновать о чем он говорит; её в принципе, казалось, перестало все волновать. Она перестала переживать, что забыла у Ричарда несколько нужных вещей, не замечала как Юра сидит, роняя подбородок на ладонь, изучает её вплоть до микродвижений, едва ли пометки не начал делать. Она позволяет своему чаю остыть, не угощается юриной помадкой, не помнит как соскребала с тарелок засохшую гречку. Очухивается только найдя себя сидящей на постеленном диване со спадающим с волос полотенцем. Юра обещает к завтра что-то сделать с кроватью, на что Таня вспоминает, о чем он бухтел последние два часа и дергает усами. В первую ночь у неё предсказуемо нет сна. Душа непонятно зачем мечется, как взгляд по потолку. Свежий воздух не наводит полудрема, пустырник был одной из тех вещей, что она опромедчиво забыла у Сапогова. Татьяна садится, облокачивается на большую диванную подушку и думает, где тут у Юры включается настольная лампа. Найдя её позади себя, с приходом в комнату маленького островка света, Юра, кажется, появляется вместе с ним. — Ты чего не спишь? — полушепчет он. Татьяна лишь сводит плечи, поджав губы, и кивает на Юру, заметив у него стакан и шуршащую пластину. — Таблетки забыл принять, — вздыхает он и глядит на пластину. У Журналиста с юношества осталась привычка спать под ненавязчивое жужжание радиоприемника где-то в глубине его переоборудованного рабочего стола, и сперва он засобирался было списать внезапную недружелюбность Тани на это, пока не вспомнил, что выключить-то звук полностью и не может, — отсюда и привычка. Очарование её сбитых подушкой, свежих и распущенных волос не сбивало в Юре ощущение, будто капошатся в голове его Танечки ни то гадкие термиты, ни то нагромождение мыслей сталактиты. Была б его воля, на какую угодно переквалификацию бы отправился, лишь бы научили пролезать в головы таких, как Таня Восьмиглазова. Юра отставил вещи и выбрал усесться на ковер спиной к дивану, уложив локти на согнутые колени. «Нервничаешь, что так быстро переехала?» — негромко заговорил он после того, как Таня опустила ступни на ковер. Он, сидя в одной алкоголичке и белье, едва соприкасался плечом о её неприкрытые ноги, догадавшись, что ночнужка сбилась где-то у бедра. Для бездетного, холостого мужчины, что вырос единственным ребенком и рано предпочел непредсказуемую профессию размеренной жизни с семьей, невыученного и непривыкшего быть с кем-либо еще, слишком импульсивного и упрямого для простой советской женщины, — Юра слушал Татьяну, и на душе чудилось, что они разговаривали всю его жизнь. Разумеется, ей страшно. «Что будет дальше?» — спрашивает она и разглядывает еще не высохшие волосы. Город без президентки, улицы без порядка, Сапогов без неё, она без покоя. Что она будет делать, когда придет увольнение? Чем ей дальше заниматься? Я же ни о чём не знаю, Юра, ничего и не умею толком. Раньше удача всегда помогала: и где пожить давала, и без работы не оставляла, и в беде не бросала. А сейчас я и вовсе чувствую, покинула она меня. Как стрелу заштопали, так с того момента саму себя я перестала понимать. Уверена лишь, что полюбила тебя, а об остальном мысли словно день за днем гниют. Всех, может, и обманешь, но себя — никогда. Как помню, твердили всегда: «Красоту Таньке Бог дал, а о мозгах позабыл», так и правы оказались… И как только ты нашел… Юра злится, что Татьяна верит во все, о чём говорит. Меньше месяца назад она пришла к нему с красной от пощечины щекой, меньше суток назад, как борец Стамбула, втащила вещи и заявила о сожженных мостах, и теперь готова согнуться, как ива, под тяжестью неправильных мыслей, — и Юру это злит. «Ночью все кошки черны!» — заводится он с пол оборота, задвинув очки на переносицу. Ночью вообще все черно, Таня! И так часто хочется пить! Но… ты правда хотела бы вернуть как прежде? Разве возможно так, чтоб как раньше? И где это видано, скажите мне, чтобы человек так высоко взлетал на одной лишь удаче? Я, Татьяна, на своем веку какие только архивы не перелопатил, лишь бы узнать, на каком заводе куют удачу, чтоб от неё у человека сороконожки в мозгах так забегали, от чего он научился бы жить безо всяких несчастий. А ты, Татьяна, путаешь удачу с тем, что не выбить из тебя ни одной стрелой. Я, вот, чем больше тебя вижу, тем пуще расстраиваюсь, что только сейчас мы на одной волне оказались, но, даже не держа свечку, я знаю, что тебе было страшно и в самом начале. И ведь от страха ты оставила отчий дом, так? И вообще, страшно тебе было всегда, но посмотри только, как он заставил тебя метаться. Мне чтоб по-здоровому испугаться, нужно столько усилий прилагать, а ты… Н-не знаю, будто всегда знаешь, что делать? Как-никак-как, я же не последнее место (на этих словах Юра ненадолго сникает и смотрит в окно. За то время, что он говорил, она самопроизвольно поглаживала его голову, а он — её ногу), да и в том, что люблю тебя, я уверен крепче, чем в качестве своих репортажей. Ты говоришь, чего я это нашел такого в тебе… А ты чего нашла во мне, кривом и несуразном? Ай! Без щелбанов, попрошу! Вот именно! Может, в конце-концов (Юра в порыве привстает, пересаживается Тане в ноги и кладет голову на её колени), и не суждено тебе грустить… и мне. На рынке, вот, Кешу часто вижу, обкашляем вопрос-другой, и кажется, что с Особой он так и доживет до гробовой дощечки, может договорился уже с ней, не знаю. Дак, может, и нам так поступить? А умения? Да чёрт там плавал. У тебя же столько потенциниал…. потенциал… потанцевала, столько рисунков на яичницах ты мне еще не оформила! Человек на то и звучит гордо, что учится умеет. Юра еще долго распинался у неё в ногах о том, что у неё уместилось бы в ёмкое «Утро вечера мудреней». Она призвала его не натирать колени о ковер, а лечь к ней. Так Журналист и сделал, задрав ноги к потолку. В конце концов Таню так развеселил его дурашливый вид, что недолго думая, повторила за ним, теперь рассматривая его заросшие голени. Спать им не хотелось еще сильнее, не спасли даже юрины таблетки. Гадать о будущем они быстро забросили, и отныне Юра описывал Тане, почему не выключается его домашний радиоприемник, как завтра он ради неё приложится к швабре и щетке, и как она в награду поможет ему вычистить кухню от хлебных паразитов, которых Юра по незнанию принимал за масштабную миграцию кислых муравьев, кончающуюся по весне.