Далекий снег

      В последнем присланном её дражайшей матушкой письме, датированном от конца августа, помимо ставших уже традицией ряда упрёков и уговоров бросить работу и вернуться домой (искусно прикрытых под опасения за здоровье отца и её собственное), на последнем листе было выцарапано несколько параграфов, объединенных общим посылом. Вкратце он звучал так, — никогда, солнце мое, не разменивайся на хорошую жизнь и теплую постель с тем, кого не сможешь бесповоротно полюбить. Хорошая жизнь станет невмоготу, и самым дорогим медом можно пресытиться, а постель никогда не покажется нежнее пуховых перин. Но верь, хрупкая моя Татьяна, тот, с кем слюбится, с тем и в лисьей норе всегда будет уютно. Татьяне оно попалось в руки только к декабрю, и, пожалуй, редко когда в быту опоздание оказывалось каким своевременным. Конец года был не за горами, и написать ответ Татьяна уже не успевала, хоть тоска порой и гнала её за стол и ручку; набросать «Я в порядке. Не в холоде, не в голоде. Ричард меня по-прежнему очень любит.» и порвать. Она так и не села писать о том, что давно уж послушалась маминого совета, и что минуло уже несколько месяцев, как её и Юру не могут отцепить друг от друга. Ложась к нему, она чувствует себя легкомысленной, той «молодой, подающей надежды девочкой». Пожалуй, им, как самым сладким медом, она не насытилась даже в быту. Юрий позволял ей быть безрассудной и каждый раз поражался, какой решительной может быть желанная женщина. Когда пошли сильные морозы, и Юрий вваливался за порог в белых одеждах и красный в лице, Таня раздевала его не доходя до гостиной. Обоим скручивало голову от пронизывающего контраста его холода и её жара. Юрий успевал только бросать мимо коврика ботинки, шептать ей между поцелуями, как сильно его будоражит, когда она берет на себя инициативу, отдать честь на фразе «Так точно, мэм!» и убежать в ванну ровно на две отведенные ему Татьяной минуты. Соединяться с ним днем, пока за окном валит густая метель, Татьяне минимум в новинку. Но матушка была права, и сидя на сбитом одеяле, рвано поднимаясь и опускаясь на него, прижавшись ко взмокшей груди, их скрипучий, бьющий по коленкам матрас действительно становится мягче пуха. Когда Татьяна блаженно смыкала глаза от раскатов жара под животом, а Юре становилось тяжело держаться без рук сидя, одной он подпирал кровать, а второй сжимал её ягодицу и придерживал, помогая себе толкаться в её ритме. Руки у него за время что набегался на улице заледенели, от чего Татьяна охала между толчками от холода на коже. Иногда Юрий позволял себе маленькую шалость: незаметно опускал голову, грузно дышал и смотрел, как сплетались его с Таней тела, вслушиваясь в характерный звук. Отрываться приходилось только чтобы сбить пар с очков. Когда голова не пьянела от её особенно глубоких толчков, выбивавших из него громкие стоны, старались шуметь только бьющимся о кровать изголовьем и, изредка, протяжным завыванием Татьяны. Юрий находил способ ответно дразниться: то незаметно накренится в сторону и глубоко толкнется, то ляжет на лопатки и схватит её за колени обеими руками, то резко сядет, поймает её в свои руки, и примется нашептывать её имя, пока Танечка не начинала дрожать и прикрывать рот ладонью. Было что-то в её застенчивых попытках быть потише, что щекотало в Юре внутренних чертят, провоцировало замедлить темп и выгибаться от сокращающихся вокруг него мышц. Он и не догадывался, что Тане его не достает так же сильно, как и ему её. Юра постарался как можно плавнее уложить Татьяну на подушку, но не сдержался в удовольствии ускорить темп, чем и заслужил в дальнейшем розовую, забитую маленькими царапинами, спину. Таня своевременно оккупировала его ногами повыше бедер, и смогла бы поднять и выше, но в центре так внезапно и интенсивно стало горячее, чем раньше, а мельчайшие нервы завязались в тугой узел, что ей резко стало хватать сил только припасть к его уху и, охая и чертыхаясь, просить только не останавливаться, только не замедляться, не разъединяться, дождаться её и не сдерживаться. В ответ она ощущала под головой его руку, сжимающую в кулак волосы. Закрыв глаза, немного погодя её разбудил взволнованный голос. Спешно соображая по свету за окном, который нынче час, она застала его, мокрого и пыхтящего, возящимся у её разведенных ног. К её полусонному удивлению, привстав на лопатки, Таня заметила маячащий у её ступни носок. Длинный, черный, юрин носок. — Чёрт побери, у тебя ноги такие холодные, я не могу, — задыхался он, сидя на коленях, в неловких махинациях одеть её. Одолев правую ногу, при сражении его поддрагивающих рук с её приступами смеха, Татьяна два раза смахивала носок на полпути, откидывалась со смеху на подушку при виде его максимально возмущенного лица и получала щипок по бедру. Третий щипок получила, однако, заслуженно, издевательски предложив ему также самостоятельно одеть её в валяющееся на диване белье. — Спасибо, грачонок, — улыбнулась ему Татьяна, дурашливо качая взад-вперед отныне согретые ноги.