Далекий снег

— Подожди… А, — фух, — а показать можешь? — М-м, ты правда хочешь? — Конечно, родная. Всегда хочу. Не спали. Татьяна, еще не восстановив дыхание, села в центр еще не высохших простыней и немного растерла лицо, сгоняя остаток недавнего сладкого полудрема. За тюлем ей померещился глубокий снегопад под лиловым небом и мигание гирлянд на чужих окнах. Она дождалась, когда вскоре к ней подсядет взмокший, уже в очках, Юра, собьет со лба слипшиеся концы волос и выжидающе промолчит. Восьмиглазова кокетливо прикусила губу, — любовь омолодила Юрия, кажется, минимум года на три, даже без настольной лампы она считывает его свекольного цвета лицо. Танечка слегка развернулась к нему боком, дернула лопаткой и чуть выставила вперед плечо. — Это еще с детства, — она взяла мужчину за ладонь, прислонила к себе. Юра нащупал средней глубины, мягкий рубец, который при нажатии создавал иллюзию небольшой дырочки, — Я ничего не помню, конечно. Рассказывали только, что почти прокусил до конца. Но как я могла на него злиться? Он потом до дня своей смерти голову только ко мне укладывал. Но больших собак, увы, побаиваюсь до сих пор. Молчаливые его касания вдоль шрама интриговали Танечку, провоцировали гадать, о чём он думал. Жалость ей хотелось получить в последнюю очередь. Но Юрий молчал, изредка отводил голову от окна, чтобы тень не отбрасывалась на её плечи, затем ему как будто бы понадобилось что-то у себя найти, что-то нащупать. Вдруг Юрий вытянулся на кровати, протянул руку, и вспышка осветила изголовье, на мгновенье ослепив Татьяну. Юра привлек её к себе и вытянул шею. — Видишь? — был его черед брать её за руку, — Вот тут, где нижнее лицо. Танечка прищурилась и заметила крохотный шрам у подбородка. — Это я, ну, п-подрался, — быстро заговорил он, — И вот тут тоже осталось! И… Да, этот тоже за драку, и этот. И на ногах еще ой-ой-ой как много, и все тоже по драке заработал, представь себе! — М, не думала, что ты у меня такой драчун, — заулыбалась Восьмиглазова, даже не пытаясь разглядеть под тусклой лампой все места, куда Юра спешно осматривал и тыкал пальцем. — Да-да, это я, — возгордился Юрий, — У меня, когда молодой был, морально-этническая компасная система была, как это, очень активная. Заступался, там, за слабых, за бабушек там всяких… Девочек на дискотеках от амбалов всяких защищал, правда они не очень-то и хотели быть защищенными, как я понял. Никогда не понимал этого, вот, зато очки — это да, Татьяна, — очки с дедом чинили едва ли не каждую неделю! — Ты ж мое солнышко правоохранительное, — Танечка попыталась представлять Журналиста-пацанёнка, с собирающими уличную грязь краями кожанки на три размера больше, чьи очки настолько большие, что увеличивают глаза на пол лица; со спесью, взъерошенный, как купающийся в пыли воробышек, уговаривает сельскую девицу бросить обрыгана-маргинала и повальсировать с ним три песни, но уходит с разбитым носом. На момент она вспомнила себя девчонкой, и у неё ёкнуло на сердце. — Танюш, ты расстроилась? — Юрий аккуратно приложил ладонь к её щеке, — Да мы все такие были, не переживай. Жилин в школе на параллельном учился, а дрался за гаражами регулярно, и вот в кого вырос. По-моему, из нас всех драться не умел только Кеша. Даже я его мог отлупить, ой, это такая смешная история была… Иногда Танечке приходилось целовать Журналиста, чтобы вернуть в нужный поток мыслей. Они расселись на кровати как позволял скрипучий матрас; её ноги упираются о изгородь, его почти выходят за край. Возможность расслабиться стала их общей роскошью, к которой оба привыкали не сразу. Танечка всегда ласкает его плечи и лицо как в первый раз, целует осторожнее и вдумчивее, как если бы никогда прежде никому не дарила первых поцелуев. Разрывает поцелуй только когда в груди прорастает, зацветает молочная вишня, и невыносимо сдерживать улыбки от нескончаемого тепла. Юрий задыхается от того, как непривычно много в нем плещется любви, всегда спешит поцеловать подольше, сильнее, словно боясь неизвестного завтра. Мягкость женских ласк и тела пробирает его до дрожи в костях, заставляет жизнь лететь вверх тормашками сильнее самого крепкого ликера. А ему все так же страшно допустить оплошность, она для него по-прежнему сделана из стекла, сколько бы не сопротивлялась. Пальцы пропускают через себя пшеничные пряди, зарываются глубже, заправляют за ухом или перебрасывают на противоположную сторону. Она для Юры каждый раз — магазин сладостей, куда он вбегает всегда голодный и жадный прикоснуться абсолютно ко всему что плохо лежит. А она так всегда загадочно улыбается и посмеивается, что он пугается, не переборщил ли снова. Юрий слишком сильно задыхается от того, что его впервые не отталкивают. — И что я только такого натворил, Танечка, — шептал он ей в губы, покачиваясь от пьяной головы, — Что ты теперь со мной? Какой хтони дорогу перебежал, что сделала ты мою погоду жарче? — Ты?! — смеялась она, — Чем же я, скажи, заслужила быть в тебя как школьница влюбленной? Юрий снова краснеет до ушей и молчит, скосив глаза в сторону. — Я же… Я же даже и некрасивый совсем, — вдруг сказал он, — Перекошенный весь, сам у себя на… ум…умыслительных процессах. Таня принимает его слова близко к сердцу. Назови он её бездарной на кухне и безалаберной в быту, и не обиделась бы почти. — Ну какой же ты перекошенный, Юра! Ну где же ты у меня некрасивый-то, — Танечка села на колени у края кровати, вопреки сопротивлению Журналиста усаживает его напротив, — Назови хоть одно место мне, Грачев, где вышел ты некрасивый, — тон её не терпит сопротивления, упирает руки в бока. Юра чувствовал себя как шкет у директрисы, одновременно поникший от жалости, и возбужденный от таниной строгости. Первый раз в жизни его отчитывают на кровати без трусов. — Н-ну, Т-танюш, н-ну я же тощий с-совсем, — Юра демонстрирует выпирающие ребра вытянув руки. — Накормлю, — заявляет Таня и щекочет ему бока, смеясь с того, как Юру перекашивает. — Н-ну Тань! Я же кривой совсем! — задвигает Юра очки на переносицу. — Сидишь по двенадцать часов безвылазно, — жмет плечами Таня и, отведя руки назад, выгибает спину, дразня мужчину подпрыгнувшей грудью, — Вылечим. — Таня, пожалуйста! Я же… я же и не атлет вовсе, — сводит Юра брови и смотрит на свою впалую грудь. — А мне все нравится, — подползает к нему Таня и начинает вырисовывать круги на груди, в месте где сплетается пушок кудрявых волос. После продолжительного молчания, смотря друг к другу в лицо, она чувствует за собой победу, когда Юрий так и не заговаривает о Ричарде, и решает повышать ставку. — М-м, а с другой стороны, — шепчет Татьяна, поглаживая его грудь, — Чья бы корова мычала… — Таня, не смей, — моментально подключается Юра. Восьмиглазова сверкнула глазами. — Ну Юр, я же дылда совсем, — привстает она с колен, делая вид будто пытается дотянуться до потолка. — Дотягиваешься, куда я не могу, — встает за ней Юра и берет за руку. — Н-ну Юр, я же и не тощая совсем, — парирует Таня. Юрий выставляет обе руки и проводит ими от изгиба её бедер до грудей, довольствуясь тем, как Таня чуть-чуть дрожит от удовольствия. — Мой любимый размер, — отвечает он. — Н-нос кривой. — Курносые женщины в моем вкусе. — Волосы жесткие! — Ничего мягче них в руках не держал! Так они и дурачились, пока не устали смеяться. Дело клонилось к позднему сну, и Таня уже тянулась поднять с пола белье, подставив спину под лампу, как услышала оханье Юры. — Я так и знал! — Что знал, любимый? — зевнула Таня. — Я так и знал, что ничего человеческого в тебе нет! Этот напряженный голос она узнает везде. Необязательно оборачиваться, чтобы убедиться, что Юрий уже выцепил микрофон и, быть может, уже завернулся в кожанку. — Юр, начало третьего… — Они говорят, что женщины с Марса, а мужчины с Венеры, ха? Так вот дудки все! — Юра подкрадывается к Тане, как дикая капибара, — Легенда, которая опутывала город Н. все это время была у меня под усами, вот она! — Соседи спят, угомонись! — шикает на него Восьмиглазова, но Юра быстро разворачивает её спиной и тычет пальцем в лопатку. — Как вы объясните свое поведение, ха, Восьмиглазова Татьяна Потаповна?! — Да что случилось-то?! — почти паникует она. Журналист принялся трогать ей спину в хаотичном порядке. Только погодя до неё стало доходить, что касания были траекторные, выписывающие кривую линию. — «Полярная Полуденница». — Ю-юрочка? — «Дальневосточный Большой Землекоп», лопни мои диоптрии! — Юра! — Даже «Малый Полковник» есть, чёрт возьми! А большой, видимо, у тебя на груди… Татьяну вдруг озаряет. Её родинки. — И ты скрывала от меня все время? — возмущается Журналист, — Ты! Женщина, слепленная из звездных крошек самим Рыбным Богом! — Отдавай микрофон, — еле сдерживает смех Татьяна, — Ты же не уснешь теперь! В эту сказку еще моя бабка не верила, — она пустилась выдергивать из его рук микрофон, столкнувшись с бравым сопротивлением, отшлифованным годами репортерского обучения искусству докапываться до правды, не роняя микрофона. — Ага, да, конечно, как тут не уснуть! Древние архивы города Н. гласили, что не с бухты-барахты город отстроить получилось, дудки! Как пройдут десятки лет, в городе появляется женщина. Непростая, да с целой звездной картой Катамарановска на теле! Рожденная Тем, кто рыбу Там стережет (Юрий поднимает глаза к потолку). Ему, говорят, рыбы не видно по зиме, вот и разозлился он как-то на небо, — покрошил в кулаке звезды, собрал ихние крошки и слепил себе, чтобы прорубь освещать. Опустил невесть что, — всплыла женщина!Ну, он её к людям и отпустил, но наказал всегда ему ночью светить. Поэтому-то мы в городе созвездия и видим невооруженным глазенками! Я читал, что Она получилась у Рыбного настолько прекрасной, что Венера Милосская от зависти сгрызла себе руки и голову! Или это была Ника? Таня гонялась за Юрой по всему матрасу, пока устало не махнула рукой, которую он оперативно словил и притянул возлюбленную спиной к груди, чтобы уткнуться носом в густоту волос. Татьяна не возражала спрятать за волосами раскрасневшееся лицо и трепещущее сердце. Чувствуя на затылке его губы, она горделиво выпрямила руку. Выискивала раскинувшегося «Большого Полковника». Нашла.