Тени наших душ

Едва тяжелая дубовая дверь похоронного бюро захлопнулась, отсекая их от сырого ночного Лондона, во мраке зала сами собой вспыхнули несколько свечей. Тёплый, дрожащий свет неохотно выхватил из плотной темноты угловатые силуэты гробов, заставляя тени причудливо вытягиваться по стенам. — Ух, никак не привыкну к этому фокусу. Научишь потом? — лениво протянул Грелль, поудобнее устраиваясь на руках своего спутника и обвивая пальцами его шею. — Всенепременно, моя милая ноша, — Гробовщик вздернул бровь, и в густой тени под длинной челкой опасно блеснули фосфоресцирующие желто-зеленые глаза жнеца. — Ну что, накатался? — А ты наносился? — не остался в долгу Грелль, лукаво прищурившись и наматывая на палец огненную прядь собственных волос. — Неужели твое удовольствие так недолговечно? — Каков наглец, хи-хи... А платить кто будет за извоз? — Гробовщик хрипло рассмеялся своим излюбленным жутким смехом, но опустил Грелля на пол крайне бережно, не спеша, впрочем, убирать ладони с его тонкой талии. — И сколько же я тебе должен? — мурлыкнул Сатклифф. Режим флирта включился автоматически: пушистые ресницы дрогнули, а влажные губы тронула капризная, манящая улыбка. — Ммм, дай-ка подумать… И, не давая Греллю опомниться, Гробовщик тут же впился в его губы игривым, почти дурашливым поцелуем. Настроение после их дерзкой выходки на глазах у бывших коллег-диспетчеров было именно таким: «сделал гадость — сердцу радость». Они оба искрились этим безумным, шальным весельем. Но стоило Греллю истомно вздохнуть и пылко, с абсолютной готовностью ответить на это движение, как разреженный воздух между ними будто сгустился до предела. Градус шалости стремительно сменился чем-то гипнотическим, густым и пьянящим. Из дразнящего поцелуй превратился в глубокий, вязкий, словно горячая патока. Легендарный сам не заметил, как вместо того, чтобы отстраниться, его пальцы, до этого просто удерживавшие Сатклиффа за талию, начали медленно, по-хозяйски оглаживать крутой изгиб бедра сквозь алую ткань пальто. Вторая рука скользнула вверх, зарываясь в длинные красные пряди. На удивление, жесткие на вид волосы аловолосой бестии оказались невероятно мягкими, шелковистыми на ощупь; Гробовщик с наслаждением перебирал их на затылке, заставляя Грелля сильнее запрокинуть голову. Внизу живота завязался тугой узел пульсирующего тепла. И этот жар резко подскочил вверх, стоило Сатклиффу, наслаждаясь его секундным замешательством, вдруг ощутимо и дерзко прикусил нижнюю губу жнеца, улавливая на вкус легкую солоноватость. Пламя ближайшей свечи испуганно метнулось в сторону под порывом их общего рваного выдоха. — Дразнишь, паршивец? — опаляющим шепотом спросил Гробовщик, отстранившись всего на пару миллиметров. Его дыхание окончательно сбилось, став тяжелым и неровным. — Раскусил, — приоткрыв влажные губы, усмехнулся Грелль. В его глазах за стеклами очков, отражая мигающий огонек, плясали безумные демонята. — М-м-м, а не боишься? Вместо ответа Грелль подался вперед и запечатлел легкий, многообещающий укус на его подбородке, едва не задев острыми зубами бледную полосу старого шрама. — Напросился, — утробно рыкнул Легендарный. С шальной, хищной ухмылкой он снова завладел его ртом, одновременно подхватывая Грелля под бедра и сильным движением отрывая от пола. Сатклифф лишь судорожно выдохнул, послушно скрещивая стройные ноги у него за спиной и до боли впиваясь алыми ногтями в черные одежды своего внезапного личного безумия. После двух тяжелых расставаний, после того, как его дважды жестоко предали, этот сумасшедший жнец ощущался единственным спасительным якорем. Гробовщик, не разрывая поцелуя, уверенно развернулся и понес свою драгоценную, пахнущую ночной лондонской прохладой ношу вглубь темного бюро. Он намеревался отнести его туда, где за плотной портьерой скрывалась комната с более удобной мебелью. Однако внезапно передумал. Затормозив у одного из приоткрытых, обитых изнутри бархатом гробов, он бережно опустил алое искушение на импровизированное мягкое ложе, попутно смахивая тяжелую деревянную крышку на пол. Та с оглушительным грохотом рухнула на доски, подняв легкое облако древесной пыли, но двое отступников, полностью растворившиеся друг в друг, даже не вздрогнули. В их личном мире звуки внешнего порядка больше не имели значения. Гробовщик резким движением сдернул с себя мешающий длинный черный плащ, оставаясь в одной рубашке, и навис над Греллем, уперевшись коленом в резной бортик гроба. Его длинные бледные пальцы с траурно-черными ногтями потянулись к шее диспетчера, аккуратно поддевая и увлекая за собой ало-белую ленту галстука. Шелковая ткань плавно скользнула прочь, прохладой лаская разгоряченную кожу, и Гробовщик принялся за пуговицы рубашки Сатклиффа. Ткань распахнулась, обнажая в полумраке нежные, молочно-белые ключицы. Легендарный утробно выдохнул и тут же прильнул к ним губами, оставляя ласковый, но ощутимый поцелуй на хрупкой косточке. — Ах-х… — Грелль судорожно запрокинул голову, сладко тая от этого простого жеста. Ключицы оказались его невероятно отзывчивой, уязвимой зоной, и Легендарный, уловив эту мгновенную дрожь, закрепил свой успех. Не давая Греллю перевести дыхание, Гробовщик проложил медленную дорожку из влажных поцелуев вверх по шее, слегка прихватил кожу зубами и интимно, дразняще лизнул остро очерченный кадык, заставив Сатклиффа снова судорожно выгнуться навстречу. Пока одна ладонь Гробовщика путалась в мягких алых прядях, фиксируя голову Грелля в самом удобном для ласк положении, вторая уже вовсю хозяйничала, ловко расстегивая пуговицы жилета и сбрасывая мешающую ткань с плеч диспетчера. Грелль не оставался в долгу. Его пальцы с ярко-алыми ногтями, ведомые слепым желанием, лихорадочно блуждали по груди Легендарного, нащупывая пуговицы, расстегивая их одну за другой и заставляя ткань сползать, обнажая рельефное бледное тело, покрытое росписью старых шрамов. Гробовщик уже осыпал поцелуями лицо его лицо: коснулся острого подбородка, очертил губами линию челюсти, скулу, висок и, наконец, трепетно коснулся к прикрытого в неге века. В какой-то момент их губы снова встретились — на этот раз поцелуй был глубоким, жадным, стирающим последние остатки чего-то, отдаленно похожего на сомнения. Грелль, окончательно избавляясь от остатков рубашки, обвил руками шею Легендарного, утягивая его за собой. Сладковатый, густой аромат воска, мягкость похоронного бархата, нежные, но настойчивые касания и то глубокое, едва уловимое тепло, исходившее от бессмертного тела Гробовщика — смесь запахов сухой земли, старых книг и опасной магии — пьянили куда сильнее самого крепкого вина. Грелль полностью отдавался этой стихии, захлебываясь внезапной, оглушительной близостью, которой они оба так отчаянно возжелали. Медленно скользнув ладонью вниз по обнаженной груди диспетчера, Гробовщик едва заметно ухмыльнулся. Кончиком острого черного ногтя он дразняще поддел сосок аловолосого жнеца, заставляя того судорожно выдохнуть. В ответ на эту мимолетную ласку Грелль резко выгнулся в пояснице, и его собственные алые ногти до боли, почти до крови впились в бледную спину Легендарного. — Такой чувствительный... такой отзывчивый… — с явным наслаждением, низко промурлыкал Гробовщик, прижимаясь лицом к огненным волосам и опаляя ухо Грелля горячим, прерывистым шепотом. Опустившись чуть ниже, он собственнически прикусил нежную кожу на шее, одновременно с этим ведя руку вниз, к бедрам партнера. Длинные, прохладные пальцы почти невесомо, но нарочито медленно провели по твердому, отчетливому желанию, которое уже вовсю оттягивало плотную ткань узких брюк. Грелль рвано всхлипнул, буквально плавясь под этими пальцами. — Неудобно, наверное? Давай помогу… В его голосе скользила вкрадчивая, опасная нежность. Несколько невероятно ловких, отточенных движений — и пуговицы, удерживающие лацканы брюк Сатклиффа, поддались, освобождая его из тисков викторианского кроя. Ткань поползла вниз по стройным бедрам. Но и Грелль не собирался оставаться просто ведомым в этой игре. Острое, изнуряющее нетерпение выжигало его изнутри. С глухим, утробным рыком он резко, почти грубо дернул Гробовщика за пояс его собственных брюк. Металлические пуговицы с корнем вырвались из петель и с сухим, звонким стуком посыпались на лакированное дерево гроба. Гробовщик лишь низко, хрипло рассмеялся, ни капли не рассерженный такой дерзостью. Он поймал затуманенный взгляд Сатклиффа и выдохнул ему прямо в приоткрытые, жаждущие губы: — Какой нетерпеливый… Избавившись от остатков одежды, Гробовщик мягким, неумолимым движением увлек Грелля за собой, плавно перевернув его на живот, спиной к себе. Сатклифф послушно поддался этому текучему импульсу, перебирая пальцами и хватаясь за края гроба; он лишь тихо, восхищенно выдохнул, когда прохладный бархат обивки коснулся его обнаженной груди. Легендарный бесшушно навис сверху, накрывая его своим телом, словно обволакивающая ночная тень. Его ладони — длинные, гибкие — медленно скользили по беззащитно выгнутой спине алого жнеца. Острые черные когти едва касались бледной кожи, чертя невесомые, дразнящие линии, от которых по телу Грелля крупной дрожью покатилась волна предвкушения. Тени от подрагивающего пламени свечей метались по их телам, создавая иллюзию безумного танца, ведомые умелыми пальцами беловолосого жнеца. Сатклифф шумно, рвано задышал, ловя лопатками каждое гипнотическое, вкрадчивое прикосновение. Гробовщик внезапно подался вперед. Подавляя подступивший к горлу рык, он осторожно, прикусывая лишь до первого острого наслаждения, прижался губами к нежному загривку, словно пробуя его на вкус и запечатлевая невидимое клеймо. Грелль томно, протяжно застонал, податливо выгибаясь под тяжестью бессмертного тела, и кожей почувствовал, насколько Легендарный горяч. Голод, вспыхнувший между ними, был тихим, но совершенно одуряющим, окончательно лишая их остатков рассудка… Под сладкие, тихие стоны Легендарный скользнул ладонью ниже, очерчивая длинными черными ногтями округлые бедра и ягодицы партнера. Слегка раздвинув их, он едва уловимым, дразнящим движением коснулся чувствительного входа, заставляя кольцо мышц судорожно сжаться в предвкушении. Как же удачно Гробовщик выбрал место. Рядом, в небольшом выдвижном ящичке, скрытом в изголовье гроба, хранились флаконы, необходимые ему для привычной работы. Наощупь, не глядя, он выудил один из них — с густым лавандовым маслом, чей терпкий аромат мгновенно примешался к запаху воска. Продолжая покрывать спину алого жнеца влажными поцелуями, Легендарный скользнул свободной рукой вперед, мягко устраивая ладонь под подбородком Грелля и лаская его шею, прямо над пульсирующей жилкой. Вторым движением он зубами откупорил флакон, подцепил немного масла длинным ногтем и аккуратно растер его между пальцами, отставив стекло в сторону. Прохладные, скользкие пальцы снова вернулись к трепещущему входу, медленно очерчивая подушечкой нежное кольцо. — Ну же… — нетерпеливо поерзал Сатклифф, подаваясь навстречу. — Не торопись, милый. Мы же не хотим тебя поранить, — прошептал Гробовщик прямо в покрасневшее ухо, сопровождая слова низким, грудным хихиканьем. — В конце концов, когда утром ты так старательно подпиливал мои ногти, мы договаривались идти за чаем, а не за вином. Кто же знал, что всё так обернется… Стараясь быть предельно аккуратным, он мягко протолкнул один палец внутрь. Плавное оглаживание горячих, тугих стенок тут же вызвало у Грелля новый, особенно глубокий стон. Жнец инстинктивно подался назад, насаживаясь глубже. Опасная близость острых, как бритва, ногтей, которые продолжали лениво поглаживать его шею, будоражила кровь мнимой угрозой. Вскоре одного пальца стало мучительно мало. — Еще… — просяще выдохнул аловолосый, кусая губы. — Как скажешь, — улыбнулся Гробовщик, добавляя второй палец. Он нарочито, словно бы случайно, задел самую чувствительную точку внутри — ту, которую до этого осознанно игнорировал, заставляя партнера изнывать. С губ диспетчера сорвался новый, отчаянно-сладкий крик. Гробовщик жил на этом свете не первый век, и любовники у него случались разные, но столь чистой, звенящей страсти слышать ему еще не доводилось. Когда уже третий палец свободно скользил в подготовленном, горячем лоне, Легендарный понял, что и сам находится на пределе. Собственное возбуждение сводило с ума, требуя взять свое. Вынув пальцы и удовлетворенно поймав разочарованный, капризный стон, он снова тихо рассмеялся. Плавным, но неоспоримым движением Гробовщик приподнял Грелля за бедра, заставляя встать на колени и опереться о бархатный край. Ощущая, как пульсирует собственная плоть, он приставил горячую головку к растянутому входу и дразняще погладил его. Грелль рванулся назад, пытаясь одним резким толчком заполнить невыносимую пустоту внутри себя, но Легендарный удержал его за бедра, пресекая попытку. — Тише-тише, маленький мазохист… М-м-м, какой же темперамент. Но я против бессмысленного насилия. Не переживай, я знаю, что ты любишь боль. Но и она бывает разной. С этими словами Гробовщик мягко, но крепко зарылся пальцами в огненные волосы жнеца у самых корней, плавно увлекая его голову назад. Одновременно с этим он начал медленно, бесконечно размеренно входить в его тело. С каждым миллиметром, что Легендарный продвигался внутрь, он неуклонно, едва уловимо натягивал алые пряди. Это вкрадчивое, постепенное натяжение у корней волос перетекало во внутренний жар, растворяя подступившую боль в густой, исступленной сладости. Войдя на всю длину, он не дал партнеру времени привыкнуть — Сатклифф бы и не оценил такой банальности. Гробовщик оказался невероятно чутким любовником: он безупречно улавливал каждое изменение в дыхании Грелля, направляя его наслаждение и бережно дозируя эту одуряющую волну. Сатклифф буквально плавился в его опытных руках, полностью растворяясь в нем. Гробовщик плавно подался назад, почти полностью покинув обжигающую приятную глубину, а затем одним слитным медленным, скользящим движением вновь погрузился до самого основания. — Блаженство… — не сдержал тихого, восторженного стона Легендарный. Грелль был податливым, словно мягкая глина, но со своим непокорным характером. Тесный, невероятно узкий, он плотно обхватывал чужую плоть, сжимая ее едва ли не до боли — до той самой абсолютно идеальной, острой грани… — Ммм да, мой хороший, вот так… Сатклифф уже не пытался сбивать темп или ускорять события. Нет, он полностью отдался этой сладкой пытке. Гробовщик давал ему все: боль и удовольствие, ласку и легкую, контролируемую грубость. Эта потрясающая квинтэссенция всего, что он так любил, идеально смешивалась в безупречный, дурманящий коктейль. Чувствовал ли он когда-то подобное наслаждение? Доводил ли его кто-то до такого исступления? Нет. Это было абсолютное, безраздельное властвование над его телом, над самой сутью. Столь удивительно точное понимание — без просьб, без единого слова. Грелль чувствовал себя драгоценной арфой в тонких, умелых пальцах, что перебирали его струны так, словно делали это вечность. Это было что-то новое, невероятное, за гранью всего. Сколько это длилось? Минуту? Час? Век? Только бы не заканчивалось… только бы он не останавливался. Так хорошо… — Сладко… — простонал Грелль, теряя связь с реальностью. — Так сладко… Гробовщик просунул руку под его грудь и легким, уверенным движением потянул на себя, заставляя приподняться. Свечной воск, плавясь, ронял тяжелые капли, и этот ленивый стук вторил ритму их тел. Уже совсем не холодная, а гипнотически теплая ладонь легла на горло жнеца, но не сжала, а лишь зафиксировала в мнимо-подчиненном положении. Гробовщик медленно провел острым черным ногтем по пульсирующей артерии, едва заметно вскрывая кожу и ловя особенно глубокий, рваный вздох. Не страха, не боли — чистого, незамутненного наслаждения. Опустив взгляд, он приник губами к шее и плавно провел языком по царапине, слизывая выступившую алую полосу. — И правда… — прошептал, совсем немного ускоряя темп, — …сладко. Легендарный прикрыл глаза, со вкусом смакуя этот обжигающий нектар. В его груди зародился тихий, вкрадчивый смешок. Что же творит с ним эта алая бестия. С ума сводит. Его хотелось изучать. Дразнить. Баловать. Злить. А еще пытать. Сладко пытать, вот прямо как сейчас. В голове тут же возникла шальная мыслишка, и губы расплылись в коварной ухмылке. — Милый-милый Грелль, — со смешком произнес Гробовщик, снова замедляя темп до невероятно медленного, пыточного — раз уж ты так честен сегодня, может, все же сжалишься над этим стариком и удовлетворишь мое любопытство? Я все никак не могу понять, как так вышло, что сама Лаура пожаловала тебе Косу Смерти из своей бесценной коллекции. Грелль пьяно усмехнулся и с демонстративным упреком недовольно проворковал: — Коварный мерзавец… Неужели все это только ради того, чтобы выпытать мой маленький секретик? — Нет, — с легкой улыбкой, абсолютно честно ответил Гробовщик, — просто решил попытать удачу. Можешь не говорить, если это такой уж секретик… И, чтобы подразнить, он сделал один резкий, неожиданный на фоне предыдущих, но совсем небольшой толчок. — Ах ты… садист… Мммммм… — Грелль блаженно зажмурился, а затем улыбнулся своей коронной, безумной улыбкой. Закинув руки назад, он устроил их на шее Гробовщика, а голову лениво откинул на его плечо. — Женская солидарность, веришь? — Охотно, — с готовностью согласился Гробовщик, вновь возвращая прежний размеренный, усыпляющий бдительность темп. Он мягко прикусил мочку уха Грелля, вызывая у того новую волну дрожи и мурашек по коже. — И что же она потребовала за свою солидарность? — заинтересованным тоном спросил он, пока одна его рука играла с соском жнеца, а другая спускалась ниже, ласково поглаживая его возбуждение. — О, ничего такого. Всего лишь намотанные на ее подарок кишки и голову подлеца, разбившего мне сердце, в качестве ответного дара, — безумно, тихо посмеиваясь, ответил Сатклифф. Гробовщик удовлетворенно рассмеялся — не своим привычным безумным хохотом, а низким, бархатным, грудным смехом. Этот звук был завораживающе красивым: проникая под кожу, он околдовывал подобно пению сирен. — Вау, мсье Сатклифф… Так вы у нас, оказывается, птичка с весьма опасными связями? — А то. Боишься? — игриво поддел Грелль, потянувшись за поцелуем. — Дрожу от страха. С этими словами, словно в поощрение за доверие и честность, Гробовщик снова прикусил ухо Грелля, делая в этот момент особо резкий, глубокий толчок и одновременно плотно сжимая ладонью его член. — А-Анди… — сорвалось с губ Грелля — звонко, отчаянно и с придыханием. Гробовщик на долю секунды полностью замер, словно его прошило молнией. Грелль ощутил, как плоть внутри него судорожно дернулась, резко надавив на, казалось бы, хорошо растянутые, податливые стенки. На мгновение Легендарный поддался замешательству, внутренне ошеломленный тем, как сильно и глубоко это простое, ласковое сокращение откликнулось в его существе. С тяжелым, озадаченным выдохом Гробовщик медленно покинул его тело, заставив Грелля разочарованно и тихо всхлипнуть от внезапной потери тепла, и бережно уложил жнеца на спину. Алая смерть лежала, раскинувшись на темном бархате, с приоткрытым ртом, тяжело и часто дыша, а на его пушистых ресницах подрагивали маленькие слезинки удовольствия. Одна из них сорвалась и, оставляя влажную дорожку, медленно потекла по бледной скуле, блеснув в золотистом отсвете пламени. Взгляд Гробовщика потемнел, став осязаемым, магнетическим; лишенный всяких масок, он, казалось, коснулся самого сердца жнеца, впитывая его новый облик так, словно видел его впервые. Гробовщик всегда считал Грелля очень привлекательным, даже красивым, но смотреть на него сейчас… Сейчас назвать его «красивым» было бы кощунством. Под ним лежало само совершенство. Словно околдованный, Легендарный отступник от чьего имени дрожали демоны высшего ранга и битые жизнью жнецы, плавно наклонился и кончиком языка бережно слизал слезу со скулы, чувствуя её солоноватый вкус, затем мягко сцеловал остатки влаги с подрагивающих ресниц и почти невесомо коснулся губами аккуратной брови алого наваждения. Зафиксировав этот момент абсолютного единения, он подхватил ногу Грелля под колено, плавно приподнял ее к своему плечу и одним уверенным, глубоким движением снова вошел до самого упора. Хорошо. Как же хорошо. Он запечатлел легкий поцелуй на стройной нежной щиколотке, и с упоением и восторгом исследователя только начинающего свой путь, наблюдал, как нежный румянец окрашивает бледные скулы. Так-так-так… как интересно. Гробовщик коснулся губами изящной косточки на лодыжке, и в ответ на эту ласку Грелль смущенно прикрыл предплечьем половину лица, прячась от этого пристального внимания. — Не прячься, красивый. Я больше не буду. Позволь мне видеть тебя, — примирительно и с мягкой улыбкой попросил Легендарный. Он практически накрыл жнеца собой, плавно отвел руку бывшего диспетчера от лица, утянул ее наверх и переплел их пальцы. От этого, казалось бы, простого, но совершенно интимного жеста, сопровождаемого размеренными, мягкими толчками, Греллю захотелось расплакаться. Он сходил с ума. Гробовщик за все это время практически не касался его члена, но Сатклифф отчетливо чувствовал, что его искусно водят по самому краю. Одно, лишь одно чуть более резкое движение — и он сорвется на пик удовольствия. Но Легендарный не спешил. Он наслаждался. Удерживая обоих на грани, он любовался совершенством в своих руках, срывая с искусанных губ поцелуи и эти услаждающие слух, абсолютно идеальные, безупречные даже в своей тональности стоны. За сотни лет своей жизни Гробовщик слышал многое, но этот чистый, музыкальный голос, со звуками которого Грелль отдавался ему без остатка, казался шедевром. Он слышал, видел, касался, чувствовал и с восторгом понимал — мало. Он брал, но не мог насытиться. По реакциям этого юного, в сравнении с ним самим, жнеца, по его податливости, падкости на нежность наравне с грубостью, Гробовщик осознавал: для самой проблемной Смерти департамента, эта ночь тоже оказалась полна открытий. Удивительно. Потрясающе. Волшебно. Измученное сладостью тело уже было на пределе. Душа требовала еще, глаза не желали отрываться от этой неземной картины, но возбуждение достигло той точки, когда сдерживать себя каждую секунду становилось подобно агонии. Гробовщик отчаянно желал переступить эту грань. И так же отчаянно он желал переступить ее не один. Коснувшись своим лбом лба партнера, и, заглядывая в прекрасные, сияющие потусторонним светом сквозь пелену блаженства глаза, с неожиданной, пугающей его самого мольбой попросил: — Еще раз… позови меня еще раз… — Ан..ди… — невероятно мягко, с отчаянным упоением прошептал Грелль. Больше он ничего понять не успел. Низкий звериный рык разорвал тишину, и в следующее мгновение перед ним уже была стена, в которую его жёстко впечатали. Одним резким, сокрушительным движением Гробовщик вошел в него на всю длину. В то же мгновение плечо Грелля пронзила невероятная, восхитительная боль от впившихся зубов. — Мммммммммммммммммммммммм… — заглушая крик в чужой коже и превращая его в оглушительный, вибрирующий по всему телу стон, Гробовщик сильнее вжал алого диспетчера в стену, до капли изливаясь в того, с кем провел самую невероятную ночь в своем бесконечно долгом бытии. Этого оказалось достаточно. Острая боль в плече, дикое наслаждение от плотно прижатого к стене возбуждению и эта мощная, сводящая с ума вибрация — всё смешалось в один ослепительный поток. С громким, звонким криком Грелль наконец сорвался, падая в самый неистовый и сокрушительный в своей жизни оргазм. В полумраке блеснули перемешиваясь растрепанные седые и алые пряди, укрывая тела, слившиеся в безумной и самом правильном единении. Ловя враз ослабевшего, сползающего по стене Грелля, Гробовщик первым порывом хотел подхватить его на руки и отнести обратно на мягкое ложе, но в последний момент осознал: он сам сейчас не в состоянии сделать и двух шагов. Ноги подкашивались, дыхание было напрочь сбито, а руки словно из ваты. Придержав Сатклиффа, чтобы тот не рухнул на пол, Легендарный помог ему аккуратно опуститься и плавно съехал по стене рядом, устраивая жнеца на себе. Из приоткрытого окна под потолком потянул едва уловимый, ледяной ветерок ночного города, заставив их разгоряченную кожу покрыться мурашками. Грелль все еще мелко подрагивал после пережитого оргазма — каждые несколько секунд его тело прошивала слабая, остаточная судорога. Чего греха таить, сам Гробовщик чувствовал то же самое. Невероятно. Сколько веков он топтал этот свет, но чтобы после близости, даже очень приятной, быть не в силах даже пошевелиться — такого на его памяти еще не бывало. Грелль Сатклифф был просто квинтэссенцией чего-то невозможного. Переведя взгляд на прильнувшего к нему, тяжело дышащего жнеца, Легендарный против воли тепло улыбнулся. В какой-то миг его даже посетила абсолютно дикая мысль: сидеть вот так, нагим на полу у холодной стены, прижимая к себе разомленное, разгоряченное, качественно отлюбленное тело кого-то столь необычного — это чертовски приятно. Крепче прижав к себе аловолосого диспетчера, Гробовщик коснулся губами его острого плеча, оставляя рядом с кровоточащей отметиной от собственных зубов легкий, трепетный поцелуй. Через пару минут силы начали постепенно возвращаться. В тот же миг Гробовщик не без удовольствия осознал, что в край истощенный Сатклифф попросту отключился, доверчиво уложив голову ему на грудь. «Приятно. Тепло», — подумал Легендарный с несвойственной ему ласковой задумчивостью. Почему-то будить это чудо сейчас казалось ему самым непростительным из всех возможных грехов. — «В кого ты меня превращаешь, паршивец? Магией, что ли, пользуешься, или опоил чем?» Так и не найдя ответа, Гробовщик тихо вздохнул и, стараясь не потревожить сон своего «драгоценного паршивца», удобнее перехватил его и наконец поднялся на ноги. В соседней комнате, за плотной портьерой, стояла нормальная, просторная кровать, в которой этот самый алый возмутитель спокойствия ночевал последние недели. Зайдя в соседнюю комнату, он дошел до середины, после чего остановился и, не оборачиваясь, шепотом проговорил в полумрак спального покоя: — С чем бы ты ни пришел — подождет до завтра. Будешь уходить — не хлопай дверью. Пусть поспит. Утомил я его. — Вы с самого начала знали, что я здесь, — раздался из темноты за его спиной не вопрос, а глухое, надломленно-раздраженное утверждение. — Думаешь, если бы знал, позволил бы тебе спокойно наблюдать и видеть его таким? — тон Гробовщика, еще недавно мягкий и соблазнительный, мгновенно пропитался леденящей, первобытной угрозой в адрес незваного гостя. — Но так уж вышло, что кое-кто… — горящий в полумраке желто-изумрудный взгляд Легендарного тут же потеплел, стоило ему перевести его на беззаботно и мирно спящего на руках жнеца, — …обладает феноменальной способностью сосредотачивать все внимание исключительно на себе любимом. Стоило отдать должное — столь изящно завуалировать «Мне так снесло башню от твоего бывшего, что я бы не заметил даже семейку высших демонов в полном составе, танцующих передо мной канкан в неглиже» — нужно было уметь. Незваный гость прекрасно распознал истинный посыл этой фразы и лишь беззвучно скрипнул зубами от ярости. Развернувшись, он без единого слова направился к выходу из спальни в главный зал. Однако у самого порога его настиг вновь зазвучавший, вкрадчивый голос: — Уильям, один вопрос. Ти Спирс замер, обернувшись в ожидании того, чем еще этот чертов отступник решит его поддеть. Гробовщик слегка повернул голову, глядя на вторженца через плечо, словно на низшую ступень пищевой цепочки, и расплылся в глумливой, хищной усмешке: — Скажи, пела ли эта арфа так же сладко, находясь в твоих руках? Уильям до боли сжал кулаки и, оставив издевку без ответа, стремительно шагнул прочь. Он отчаянно не хотел отвечать, но вопреки его воле в голове громко, неистово и набатом билось одно-единственное слово: «Нет». Он снова раздраженно скрипнул зубами. Руководитель тринадцатого отдела ни капли не поверил в то, что Легендарный действительно не заметил его присутствия — этот старый лис явно намеренно позволил ему стать свидетелем этой ночи, расчетливо щелкнув по носу. В этот раз он его хотя бы не сломал. Хотя с какой стороны посмотреть. Уже у самых дверей бюро Уильям снова вынужден был притормозить, когда из глубины спальни донесся сонный, едва различимый лепет. — Ты с кем-то говорил?.. — пробормотал Грелль, слегка пошевелившись. — Нет, сокровище мое, тебе приснилось. Поспи еще, мой хороший, — ласково отозвался Легендарный, бережно укладывая его на подушки и целуя в висок. — Сокровище… мне нравится, — блаженно улыбнулся Сатклифф, уплывая обратно в негу. — Только… не закапывай, ладно? — Не бойся, не стану. — Вот и… пра…вильно. Сокровища красивые… сиять… должны…радовать… видели…все… — Даю слово, — новое касание, и поцелуя удостоилась шелковая алая прядь. — В моих руках ты будешь сверкать ярче бриллиантовой диадемы, — с тихим, грудным смешком заверил Легендарный, устраиваясь под тяжелым одеялом рядом с ним и притягивая к себе. — Хорошо… только… не… — в воздухе повисла долгая, тягучая тишина. Казалось, фраза так и останется неоконченной, уснув вместе с тем, кто её начал, но Грелль все же вырвал у подступающего сна последнее слово, договорив совсем тихо, на грани слышимости: — …не обмани. — Никогда, — с абсолютно искренней улыбкой ответил беловолосый жнец, прижимая к себе свое нежданно-негаданно обретенное сокровище и закрывая глаза. Уильям вышел из бюро, бесшумно прикрыв за собой дверь. Свечи в главном зале погасли. Над погруженным в туман Лондоном занимался холодный рассвет.