Тени наших душ

Грелль открыл глаза около десяти утра. Сперва он пытался вспомнить, что было, где он и как вообще здесь оказался, но в голове стоял густой туман, и мысли путались. Он замер, пытаясь осознать, почему по всему телу разливается сладкая истома, и только когда воспоминания о прошедшей ночи начали плавно всплывать на поверхность, на лице появилась блаженная улыбка. Так, где очки… Он повернулся на мягкой кровати, ловя взглядом расплывающееся перед глазами пятно. Гробовщик лежал рядом, подперев голову рукой, и с тихой, довольной улыбкой любовался пробуждением аловолосого жнеца. — Анди? Гробовщик тихо икнул. Грелль присел на кровати, подслеповато щурясь. Растрепанные волосы, обрамляющие заспанное лицо, делали его совсем юным и невинным на вид. Он потирал глаза костяшками пальцев, и в этот момент Гробовщик в мыслях назвал эту картину двумя словами и одной соединительной частицей: «Валить. И. Трахать». — Выспался, бриллиантовый мой? — Угу. А где мои очки? Гробовщик потянулся к тумбе и водрузил на острый носик алые очки. Грелль внимательно окинул взглядом Легендарного. Тот лежал поверх одеяла, опираясь на предплечье. Из одежды на нем были лишь брюки с оторванными пуговицами. На обнаженной, покрытой шрамами груди расцветало несколько алых меток — Грелль, хоть убей, не мог вспомнить, когда умудрился их вчера наставить. Впрочем, его мозг, превратившийся стараниями Гробовщика в овсянку, вообще мало что запоминал, кроме сводящих с ума восхитительных ощущений. «Красивый», — подумал про себя Сатклифф. — Пойду сделаю чай. Голодный? — Немного. Гробовщик вышел из спальни. Провожая его взглядом, Грелль улыбнулся так, как улыбается ребенок, получивший на Рождество долгожданный подарок. По всей спине Легендарного, пересекая бледные шрамы, струились новые алые отметины. Хорошая выдалась ночь. Довольно потянувшись, Грелль встал, надел брюки и мятую рубашку. Он даже не стал ее заправлять или заморачиваться жилетом — этим утром совсем не хотелось тратить время на наведение «красоты». После вчерашнего вряд ли Гробовщик осудит его за такой вид. Выйдя в приемный зал и сонно зевая, он не без удовольствия поймал на себе взгляд желто-зеленых глаз. Гробовщик обернулся, проследив за тем, как Грелль — небрежный, помятый, по-домашнему расслабленный — переступает порог. На долю секунды в его взгляде вспыхнуло такое голодное, собственническое пламя, что у Грелля внутри всё сжалось от восторга, но Легендарный тут же резко вернулся к заварке, сцепив челюсти, чтобы не сорваться прямо сейчас. Грелль позволил себе еще одну «милую» шалость — настроение было на высоте, атмосфера располагала, так что кто посмеет упрекнуть его в маленьком дамском капризе. Подойдя со спины, он обвил талию мужчины руками и быстро клюнул в щеку. — Доброе утро. — Действительно доброе, — довольно скалясь, ответил Легендарный. Обводя пространство взглядом, Грелль наткнулся на раскуроченный их вчерашними игрищами гроб. Потом перевел взгляд на проход в спальню, где осталась незаправленная кровать. — Для сна — кровать, для секса — гроб. Интересный, однако, у тебя подход к жизни. Хотя конкретно у тебя гроб вообще на все ее случаи. — В одном гробу вдвоем спать неудобно. Пришлось в кровать. Но я могу заказать двуспальный. Будет и для сна, и для секса, — Гробовщик произнес это с улыбкой и приглушенной хрипотцой, нарочито спокойно, хотя его пальцы, сжимающие чайник, побелели. — А что, почему бы и нет? — Неожиданно согласился Грелль, игриво наклонив голову набок, с явным намерением подразнить собеседника. — Кровать — это так банально. Заказывай. Только обивочку, пожалуйста, красненькую. — Закажу в трех оттенках. Чтоб тебе не наскучило, — Гробовщик ответил с нескрываемым весельем. — Мррр. Еще одно слово, Анди, и я в тебя влюблюсь. — Еще одно «Анди» из твоих уст, сладкий, и до завтра из гроба ты не вылезешь и сидеть три дня не сможешь. Сейчас, напомню, еще даже не полдень, — обманчиво ласково проворковал Легендарный, смотря на провокатора. — Это угроза, предупреждение или приглашение? — А это уже сам решай. — Ммм, ты такой заботливый, Анди, даже даешь мне право выбора. — Аргх, нарвался, паршивец! А ну иди сюда, Сатклифф, любить буду! — Он с грохотом оттолкнул от себя сервиз и рванул в сторону провокатора. — А если я скажу, что еще после вчерашней любви все болит? — взвизгнув и отбегая в сторону, бросил Грелль. — Судя по твоему неумолкающему трепу, рот, горло и язык у тебя точно не болят! Пока что. Но мы это исправим. Иди сюда, я сказал! Болит у него все… Как же! Бегать — значит, не болит? — Хочешь жить — умей вертеться! — рассмеялся Грелль, перепрыгивая через разбросанные осколки. Он снова отбежал заливаясь довольным смехом. — Я может всю жизнь мечтал, чтобы за мной такой шикарный мужчина побегал! Гробовщик рванул следом, сшибая на ходу стопку старых журналов. Азарт окончательно вытеснил утреннюю негу. Их движения перестали быть человеческими: в этом рывке было что-то неестественно быстрое, ртутное, как у хищников, преследующих добычу. Длинные серебряные волосы Гробовщика при каждом резком развороте вспыхивали в полумраке лавки, словно живой, струящийся дым, а алые пряди Грелля, разметавшиеся от бега, превращались в неукротимое алое пламя. Сатклифф кружил по залу, перепрыгивая через подставки, дразняще виляя бедрами, и оглядывался, ловя на себе этот дикий, голодный блеск чужих глаз. В воздухе, пропитанном пылью старых опилок, запахом воска и тяжелым ароматом увядающих лилий, вибрировало только одно — предвкушение дикой охоты. Грелль не хотел быть пойманным слишком легко, но каждый раз, когда пальцы Гробовщика — холодные, с острыми черными ногтями — проносились в миллиметре от него, он чувствовал, как внутри закипает кровь, а внизу живота сладко тянет от одной лишь мысли, что будет, если его всё-таки настигнут. — Ты доиграешься, что я тебя прямо здесь прижму к ближайшему пыльному стеллажу и оприходую, — прорычал старший жнец, и в этом низком, вибрирующем рыке было столько обещания, что у Грелля на мгновение перехватило дыхание. Легендарный сделал резкий выпад — грациозный и смертоносный, словно тень, отделившаяся от стены, — едва не вцепившись в край рубашки. Но Сатклифф с тихим, почти безумным смешком выскользнул из-под его пальцев, в последний момент совершив резкий разворот, отчего Гробовщику пришлось притормозить, едва не сбив с ног самого себя. Их энергия буквально деформировала пространство: от тяжелого дыхания и резких движений дрожали глиняные сосуды на полках, а воздух, казалось, стал настолько плотным, что его можно было резать, как ткань. Гробовщик сделал обманный маневр и, схватив первую попавшуюся книгу, запустил её именно туда, где через секунду должен был оказаться Грелль. Сатклифф, уклоняясь от летящего снаряда, оступился и с звонким «ой» впечатался в оказавшегося прямо за его спиной жнеца. Заботливо расставленные руки Гробовщика тут же сомкнулись в плотное кольцо, прижимая его к себе. — Поймал, — довольно выдохнул мужчина, с трудом переводя сбитое дыхание. Да уж, заставило это алое чудо его побегать. Раньше они так яро сходились исключительно в бою, скрещивая косы, но кто мог подумать, что однажды всё закончится так? — Поймал, — с шальной улыбкой отозвался Грелль, дернувшись, чтобы вырваться, но чужие руки лишь сильнее стиснули стройное тело. — Ну нет, милый. Не пущу. Я предупреждал, что ты добегаешься? Предупреждал. С этими словами он утянул заливисто хохочущего Грелля назад, заваливая прямо на стол, где еще недавно стоял сервиз и устраиваясь почти вплотную между разведенных ног. В этот момент колокольчик на двери звякнул, и раздалось сухое: «Кхгм». У входа, ошарашенно глядя на развернувшуюся картину, застыл Уильям Ти Спирс собственной персоной. Гробовщик разочарованно выдохнул. Игривая, предвкушающая улыбка сползла с его лица, сменившись выражением крайнего раздражения и вселенской усталости. — Тц. Что в слове «завтра» тебе непонятно? — прошипел он, отстраняясь от Грелля и накидывая на плечи висящий рядом саван. — Мне нужно поговорить с диспетчером Сатклиффом, — ледяным тоном отчеканил Уилл, усилием воли возвращая себе самообладание. — М-м? — Грелль с истинно царским видом, лениво потянувшись, прошествовал мимо застывшего начальника и уселся на один из гробов, демонстративно закинув ногу на ногу. — Ну, говори, — он в упор, с вызовом посмотрел на бывшего любовника. — Может, сначала приведешь себя в порядок? — раздраженно бросил незваный гость, окидывая взглядом расхристанный вид своей личной головной боли. Сбитая рубашка, с частично оторванными пуговицами, волосы напоминали черте что, брюки наполовину расстегнуты… Уильям не мог припомнить ни одного случая, когда видел Сатклиффа в таком виде. Казалось, даже после их ночей тот умудрялся сохранять безупречность, в своем собственном понимании, но сейчас… сейчас он выглядел так, будто прошел через шторм. И этот шторм был воплощен в человеке с пепельными волосами, стоявшем за его спиной и делающего вид что поглощен чем-то висящим стене. — М, для чего? Я дома, — протянул Грелль. Это простое «дома» резануло по ушам Уильяма, словно лезвие, и ударило по мозгам Гробовщику. Тот, с самым невинным видом, достал с полки увесистый каталог и преданно подал его Сатклиффу. — К тому же, — Грелль начал лениво листать страницы, на которых были представлены разные варианты двуместных гробов, — бюро сегодня закрыто. Закрыто, ведь? — Он бросил вопросительный взгляд на Легендарного. — Закрыто-закрыто, — закивал Гробовщик, как болванчик. — На ближайшую неделю закрыто. У нас тут, хи-хи, небольшая перестановочка планируется. — О, что скажешь насчет этого? — Грелль, деланно игнорируя Спирса, указал наманикюренным пальчиком на одну из страниц. — А ну-ка… — Гробовщик, также не обращая внимания на Уильяма, присел рядом, бесцеремонно закинул ноги Сатклиффа себе на колени и принялся со всем вниманием изучать предложенное. — Неплохой вариант. Качественный. Правда это модель позапрошлого года. Вот, взгляни, как тебе эти, — он перелистнул несколько страниц — они из последней коллекции. — Может быть, ты всё же отвлечешься?! — рявкнул Уилл, чьё терпение начало трещать по швам. — Зачем? — изумился Грелль, округлив глаза. — Ты хотел поговорить — так говори. Уши-то у меня свободны. — Чтобы ты там ни выбирал, можешь заняться этим позже?! Грелль снова вопросительно посмотрел на Гробовщика: — Могу? — Боюсь, никак нет, свет моей древней души. У них сегодня день приема заказов. Если не закажем сегодня — ждать до следующего месяца. — Слишком долго, — согласно кивнул Грелль. — О, тогда как тебе такой? — Да, вот этот хорош. Древесина качественная, покрытие износостойкое, кованый орнамент изысканный… — Тогда решено. Ой, ты говорил про три… а можно четыре варианта? — Хоть пять, радость моя, — едва ли не мурлыча, ответил Гробовщик. — М, нет, пять при всем желании здесь не поместятся. Хватит четырех. Значит, пусть будут винный, рубиновый, гранатовый и… и вот этот, королевский изумруд. Уильям на секунду решил, что ослышался. Гробовщик посмотрел на Грелля с таким изумлением, что вскинутые брови подняли челку выше уровня глаз. — Королевский изумруд? Радость моя, ты не болен? Я понимаю красный, но зеленый-то тебе зачем?.. — М-м-м, — с блаженной улыбкой Грелль потянулся к нему, наматывая на палец пепельную прядь, — эта стальная россыпь будет так изумительно смотреться на королевском изумруде бархата… — мечтательно протянул он. Уильям от шока едва не осел прямо там где стоял. — Я? — вкрадчиво, почти шепотом спросил Гробовщик. — То есть ты, — медленно указав на алую бестию пальцем уточнил гробовщик, — готов спать на зеленом, ради…меня? — Он перевел палец указывая на себя самого. — Анди! — взвизгнул Грелль с видом оскорбленной невинности. — Я в твою честь ногти в черный начал красить! — В доказательсво своих слов суя ему под нос пятерню с чернильно черными аккуратными ногтями. — А ты про какой-то бархат! — Уильям! — звенящим от напряжения голосом проговорил Легендарный. — Будь добр, покинь помещение. Немедленно. — Ах, Анди, так же нельзя! Он наш гость! — Можно! — рявкнул Гробовщик, рывком валя Грелля на гроб и впиваясь жадным, властным поцелуем в открытую шею. — Мы молодожены! — Молодожены?! — взвизгнул Грелль. — Где мое кольцо?! — Ради всего, в сейфе их полно, выберешь потом любое какое понравится, хоть все забирай! — рычал Гробовщик, покрывая ключицы Грелля грубыми поцелуями. — ДА СВАЛИ ТЫ УЖЕ К ЧЕРТЯМ! — Гаркнул он, материализуя свою косу и с яростным свистом запуская её в сторону застывшего Спирса. Уилл, едва успев увернуться и всё еще чувствуя, что попал в какой-то сюрреалистический кошмар, вылетел из бюро, с грохотом хлопнув дверью. — Ох, какая экспрес… мнгх… — рот Грелля тут же оказался запечатан жадным, почти болезненным поцелуем. Гробовщик словно окончательно сбросил сдерживающие его оковы. Разодрав на теле любовника и без того изрядно пострадавшую рубашку, он с каким-то остервенелым нетерпением вцепился в пуговицы брюк. — Заткнись, — прорычал он в самое ухо, опасно вибрирующим голосом. — Клянусь, Сатклифф, если ты сейчас же не сделаешь что-то со своими штанами, я их просто разорву на тебе. Вместе с тобой. — Черт… черт, черт! За ботинки зацепилось… там… ах… где-то! — Грелль, чьи пальцы дрожали от адреналина, судорожно пытался стянуть мешающую ткань. Гробовщик не выдержал. Он издал низкий, звериный рык и рывком вздернул Грелля на ноги. — К стене, живо! Не дав Сатклиффу опомниться, он развернул его спиной к себе и впечатал лицом в холодный камень. Удар ладоней Грелля о стену отозвался глухим эхом в тишине лавки. Гробовщик одним резким движением стащил со столь вожделенных ягодиц брюки, сбросил свои и, без малейшего промедления, с яростным, нечеловеческим напором одним рывком на всю длину вошел в подготовленное еще с ночи отверстие. Грелль издал протяжный, восторженный, срывающийся на хрип вой с примесью шока. — Да-а-а-а… Гробовщик начал двигаться сразу грубыми размашистыми глубокими толчками. Он вбивался в податливое нутро с такой животной яростью, словно пытался не просто обладать, а вырвать из Сатклиффа саму его суть, пожрать, присвоить её себе навсегда. В этот момент он олицетворял сабой само понятие чистейшего, концентрированного голода. Его пальцы, утратившие всякую нежность, до боли впились в основание волос. Другой рукой он сжимал бедра Сатклиффа с такой нечеловеческой силой, что под кожей расцветали темные, саднящие синяки — клейма собственности, которые надолго останутся свидетельством его помешательсва. Он рычал, и в этом звуке слышалось не наслаждение, а исступленная, почти болезненная потребность. Он рвал зубами плечи и шею, вгрызаясь в плоть до металлического привкуса крови, — каждое его движение было проявлением права владения, от которого по венам Грелля разливалась обжигающая лава. — Да да да, сильнее! — кричал Грелль, вжимаясь лицом в холодный камень, теряя последнюю связь с реальностью. Тело горело, разум плавился, превращаясь в густую, бесформенную массу. Мир перестал существовать, лишь жесткий холодящий камень под кожей, запах пыли и дорогого воска, грубые пальцы в волосах и на бедрах и мужчина, который брал его так восхитительно, так правильно, как не брал никто и никогда прежде. И для этого мужчины сейчас существовал лишь этот алый, невыносимо яркий раздражитель, этот пульсирующий под ним источник жизни, который он наконец-то мог обуздать и поглотить. Он впечатывал Грелля в стену с такой яростью, что казалось, та вот-вот готова пойти трещинами. Здесь не было места нежности или сантиментам. Это было оголенное буйство, дикий, жестокий инстинкт, засасывающий обоих. Гробовщик не «занимался любовью» — он подчинял, он доминировал, он выбивал из Сатклиффа душу каждым неистовым, властным движением. Его глаза, лишенные всякого человеческого тепла, горели холодным, мертвенно-желтым огнем. Он наслаждался каждой секундой этого сокрушительного, варварского обладания, превращая стены похоронного бюро в алтарь своего собственного, непонятного нового безумия, о существовании которого до этого дня не имел понятия, но которое, наконец, прорвавшись сквозь недра души, нашло выход. Грелль, задыхаясь, впился пальцами в шершавую стену, когда его голос сорвался на пронзительный, почти нечеловеческий стон — просьбу, переходящую в мольбу, требование, которое эхом отразилось от потолка бюро: — Еще…больше…сильнее… Этот звук, полный боли и незамутненного, абсолютного блаженства, стал последней каплей. Гробовщик, чьё дыхание уже давно превратилось в тяжёлый, рваный хрип, на секунду замер, а затем с безумным оскалом твари, обнажающей острые клыки, рванул на себе саван. Тяжёлая, тёмная ткань, служившая ему единственным подобием одежды, полетела на пол, открывая всё его неестественно бледное, испещрённое шрамами тело. Одним плавным, но молниеносным движением он сделал подсечку, подбивая ноги Грелля. Тот рухнул на расстеленный саван, едва успев выставить руки, но Гробовщик не дал ему даже вдохнуть — он навис сверху, подавляя своей аурой, своей тяжёлой, тёмной силой. Резким, грубым рывком он поставил Сатклиффа на четвереньки, и в этом движении их взгляды на долю секунды пересеклись. Грелль забыл, как дышать. В потусторонних желто-зелёных глазах Легендарного не осталось ничего от того жнеца, которого знали другие. Там горела первородная, бездонная тьма, холодная и всепоглощающая. Если бы Грелль не знал, кто перед ним, он бы поклялся, что сейчас перед ним — истинный демон, впервые за тысячелетия вырвавшийся из самой глубокой бездны ада, чтобы наконец пожрать всё, что попадётся на пути. — Просил? — прорычал он, и голос его звучал как скрежет надгробий. — Не пожалей. Он вошёл в него снова, ещё яростнее, чем прежде. Каждый толчок был ударом, пронзающим до самых основ. Гробовщик вбивался в него с такой первобытной жестокостью, что Грелль утонул в собственном крике — громком экстазе, рвущем горло. Это было больше, чем похоть. Это был акт владения, граничащий с уничтожением. Гробовщик не щадил: он терзал его тело, оставляя багровые следы и кровоточащие царапины везде, куда мог дотянуться, вгрызался в кожу до крови, выжимая из Сатклиффа каждую каплю энергии, каждый стон. Грелль извивался, не имея возможности нормально шевелиться из-за руки, грубо вдавливающец его голову в пол, захлёбываясь собственным воплем, и в этом крике была лишь одна пульсирующая мысль: «Да, именно так. Сожри меня, сожги дотла». В этой тесной комнате, пропитанной запахом смерти, и их общего, неистового безумия, двое жнецов перестали быть собой. Они стали двумя неукротимыми стихиями, сцепившимися в смертельном танце, где боль превращалась в наслаждение, а страсть — в ярость, от которой дрожали стены, а пространство вокруг трещало по швам, подчиняясь их истинной, жуткой природе. В воздухе отчетливо запахло озоном и жженым металлом — характерным ароматом их кос, который обычно предвещает смерть. Но сейчас косы покоились в стороне, а сама смерть была здесь, внутри них, свернувшись тугой пружиной. Грелль чувствовал это всем своим естеством — еще один толчок, еще одна вспышка животной ярости, и казалось, что само время в этом помещении остановится, чтобы дать им возможность разорвать друг друга на части и возродиться заново. Энергия, пульсирующая между ними, достигла своего пика. Гробовщик продолжал задавать жесткий, беспощадный ритм. Грелль, доведенный до предела, впивался пальцами в ткань савана, чувствуя, как внутри него всё сгорает от нестерпимого напора. Он был на грани, где всё существо концентрировалось лишь на ощущении партнера — на каждом его рывке, на каждом прикосновении рук, которые не отпускали, удерживая его в полной власти. Он больше не мог терпеть. Дрожащей рукой он потянулся желая коснуться себя хоть на мгновение, освободиться от того урагана что бушевал внутри. — Не с-с-смей, — змеей яростно прошипел Гробовщик. — Прос-с-си. — По…пожалуйста… Анди, молю…я…я хочу… — отчаянно проскулил Грелль. Легендарный ответил утробным, низким звуком, в котором слышалось полное удовлетворение охотника, настигшего свою добычу. Он убрал руку с головы алого жнеца, перемещая ее и грубо сжимая в ладони его член, и в этот момент он с новой силой, делая движение по жаждущей грубой ласки плоти, подался вперед. Это было предельное напряжение, в котором слились все накопленные чувства, вся их общая страсть и негласная договоренность о том, что произойдет дальше. Сатклифф выгнулся в резком, судорожном приступе наслаждения, ощущая, как волна оргазма пронизывает каждую клеточку его тела даруя столь желанное освобождение. — Андиииии… Это имя, сорвавшееся с прекрасных губ в протяжном крике и судорожно сжавшиеся вокруг него нежные стенки, не оставили ему ни шанса. Вжавшись в партнера, он не сдержал крика, переходящего в рев, и наконец достиг финала. Оба в бессилии рухнули на пол, поддаваясь накрывшей их темноте. Грелль пришел в себя там же, где и отключился, свернувшись калачиком. Внутренне он упрекнул сам себя: второй раз в жизни он теряет сознание после оргазма, и оба раза — с перерывом в несколько часов от действий одного и того же мужчины. Его голова была заботливо устроена на обнаженных бедрах Легендарного. Сам Гробовщик, мерно дыша, сидел, опершись о стоящий на полу гроб, и ласково перебирал пальцами его волосы. — Вау… — прохрипел Грелль сорванным голосом. — А говорил, не любишь насилие. — Бессмысленное насилие, — поправил Гробовщик тихим, расслабленным голосом. — В этот раз ты меня спровоцировал. — Вчера тоже спровоцировал, — поддел Грелль. — Вчера твои провокации были скромнее, — улыбнулся Легендарный. — Должен же я был преподать тебе урок. — Да какие там провокации… я же просто про ногти и гроб сказал… — Грелль… смерти ради, молчи, если не хочешь повторить. — О, я бы с радостью, дополнительные занятия, все такое — хихикнул Грелль и, слегка пошевелившись, тут же зашипел от неприятных саднящих ощущений в промежности, — но не сейчас. Похоже, и правда три дня сидеть не смогу… — Прости, я… перестарался. Потерял контроль. — Даже не вздумай извиняться. Ты же знаешь, я «маленький мазохист». — Я начинаю сомневаться насчет «маленького», — тихо засмеялся Гробовщик. — Мы гробы сегодня заказать успеем? — внезапно подорвался Грелль и тут же сощурился от резкой боли. — Успеем, успокойся, — проговорил Гробовщик и мягко, но требовательно уложил голову Грелля обратно. — Завтра закажу. — Ты же сказал, что сегодня нужно! — Я просто хотел, чтобы нас поскорее оставили наедине. — Хитрец. — Тебе не нравится? — Точно влюблюсь. — Все только обещаешь да обещаешь… — нарочито расстроенно протянул Гробовщик. — Как ты? Встать сможешь? — Не уверен… Ты меня заездил. Знаешь, после вчерашнего не ожидал…такого. Если бы утром не увидел тебя рядом с засосами на груди, подумал бы, что приснилось… — Хочешь правду? — М? — Это впервые. Что бы так. Мне еще ни разу настолько подчистую не сносило тормоза. Ты разрушительнее, чем тайфун, Грелль Сатклифф. — Баш на баш, — довольно хмыкнул Грелль. — Меня еще ни разу так качественно не драли. Ради такого я готов даже неделю не иметь возможности сесть. Гробовщик рассмеялся, запрокинув голову и закрыв ладонью половину лица. Громко. Искренне. Грелль заслушался. Отсмеявшись, он встал, осторожно подхватил Сатклиффа на руки и понес его в спальню. — Пойдем, сокровище. Нужно позаботиться о тебе, чтобы не пришлось несколько дней провести в постели. — Если с тобой, то я не против. — Сатклифф. Не провоцируй. Я не шутил — возможности говорить хочешь лишиться? — Да у меня горло и так сорвано. — Сделаю тебе отвар, — с этими словами он осторожно опустил его на кровать и вышел в главный зал, вскоре вернувшись с небольшим пузырьком. — Мазь, — пояснил мужчина. — Быстрее заживет. Он начал бережно втирать пахнущую лесными травами мазь в царапины и следы от укусов. Из глубины души начало пробиваться нарастающее чувство вины — на теле Грелля живого места не было. — Я отсюда слышу, как крутятся мысли в твоей голове. Не надумывай. Меня все устраивает. Или я похож на того, кто стал бы терпеть изнасилование и не смог бы дать тебе в морду? — Нет, — облегченно выдохнул Гробовщик, понимая, что это чистая правда. Сатклифф при всем его характере не был «барышней в беде» — наоборот, он один из немногих, кто мог оказать достойное сопротивление. — Вот видишь. Так что не накручивай. Откуда у тебя вообще совесть-то? Гони ее прочь, а то так дойдет до того, что вообще будешь бояться ко мне притронуться, — буркнул Грелль. — Стой, — перехватил он руку с мазью, когда пальцы дошли до линии бедер. — Там я сам. Иначе процесс лечения очень быстро перейдет в процесс усугубления, и тогда я правда до второго пришествия не только сидеть, но и ходить не смогу. Гробовщик рассмеялся, передавая ему пузырек. — Пойду приготовлю тебе отвар… если найду хоть одну уцелевшую чашку. — Я и из колбы попью, не привередливый. — Твою ж налево, Сатклифф, да прекрати ты… — ругнулся Гробовщик, вылетая из спальни под недоуменный взгляд аловолосого жнеца. ************ Мазь и отвар оказались просто волшебными. Спустя час Грелль все еще не мог сидеть, но вполне мог ходить и разговаривать, почти не чувствуя першения в горле. — Надо будет все-таки уточнить, зачем Уильям приходил, — задумчиво протянул диспетчер, аккуратно расставляя на стеллаже разбросанные, но чудом уцелевшие склянки. — А разве непонятно? В департамент тебя вернуть хочет, — в тон ему ответил Легендарный, деловито сгребая обломки подставок, полок и всего остального поближе к двери. — С чего ты взял? — Помнишь, когда мы в последний раз схлестнулись, я говорил, что он приходил ко мне с твоей косой? Он тогда искал тебя как раз с этой целью. Но тогда ты здесь еще не жил. А вчера, похоже, твои «друзья» проболтались, что видели нас вместе — вот он и решил попытать удачу во второй раз. Грелль нахмурился, задумчиво вертя в руках пустой флакон: — На кой бес я ему там сдался, в департаменте, спрашивается? — Ну так то, что вы расстались, не отменяет того, что ты по-прежнему числишься сотрудником. Косу у тебя тогда отобрали неофициально, насколько я понял. А значит, ты всё ещё в штате. Сколько ты там уже работу прогуливаешь? — Пф, я не прогуливаю! Я в отпуске за свой счет… — Грелль осекся, обвел взглядом разгромленный зал, где еще недавно бушевала их «охота», и с лукавой улыбкой поправил себя: — Точнее, за твой. Ты же не против? Он бросил на Гробовщика невинный, кошачий взгляд. Тот, отложив совок, смерил его долгим, полным теплоты взглядом. — Ну, разве что ненадолго. На ближайшие… хм, вечность? Грелль расплылся в довольной улыбке: — Определенно влюблюсь! — заключил Сатклифф. — Ну-ну… ******** Уильям возвращался в Департамент в смешанных чувствах. Покинув бюро, он еще пару минут стоял под дверью, пытаясь прийти в себя, и стал невольным свидетелем страстного крика Грелля. С одной стороны в глубине души он был рад, искренне рад за Сатклиффа. Чтобы между ними не происходило ранее, он по-своему всегда уважал его и считал что тот заслуживает личного счастья. С другой стороны… В голове всплыл вчерашний вопрос Легендарного и этот крик, полный такой первобытного вожделения, которого Уилл никогда прежде не слышал. С ним Грелль никогда не был таким, каким он видел его за последние сутки. Тихие стоны и покорное поскуливание — вот и все, чего удостаивался сам Уильям в свое время. А он оказывается может по другому. Вот так… Да, во времена их близости он не питал к Сатклиффу тех чувств, что питал Грелль к нему самому, но это не значит что он был холоден с ним в постели. Неужели обоюдность чувств играет такую значимую роль? Но ведь секс — это в первую очередь физиология… Мотнув головой так и не придя к какому-то решению, Уильям двинулся вниз по улице, старательно игнорируя навязчивую тесноту в штанах.