Фотография

Так и прошла неделя. Неделя, в которой время будто застыло между вдохом и выдохом. Они жили вместе, но каждый день казался зыбким, как шаги по тонкому лезвию. Иногда Рейх что-то тихо говорил — простые, бытовые фразы, но Союзу казалось, что в каждом слове прячется что-то тёплое и недосказанное. Русский ловил его взгляд — долгий, задумчивый, от которого хотелось либо обнять, либо сбежать прочь и не видеть больше никогда. Сбежать подальше от этого позора. И зачем же он только заикнулся о своих чувствах. Дом скрипел и дышал холодом. Утром на окнах выступал иней, узоры тонкие такие нежные и завораживающие. Их можно было рассматривать часами. Союз вставал раньше почти всегда, подбрасывал дрова в печь, и тишина наполнялась хрустом огня. Рейх просыпался позже, с одеялом на плечах, устало кивал Союзу как бы говоря "Доброе утро" и садился ближе к теплу. Странно, но он ещё никогда так и не произнёс этих слов банальной вежливости. Они никогда не говорили лишнего, слова стали будто оружием, которое нужно вытащить только в нужное время, но между ними всё время что-то происходило — едва уловимое, но сильное. Они не описывали это словами, лишь одним взглядом друг на друга они понимали, что неловкость губит их взаимоотношения. На седьмой день мороз ударил сильнее. Снаружи стонал ветер, потрескивали доски. Союз стоял в дверях, глядя, как немец сидит у печи, обняв себя руками. Огонь плясал по его лицу, по скулам, по губам, по глазам — и делал их живыми, теплее, чем сам воздух. Союз не мог отвести взгляд от немца, сердце билось невыносимо громко, будто пытаясь прорваться наружу. Он чувствовал, что если сейчас ничего не скажет — этот момент растворится, исчезнет, как дым и больше не вернётся. Будто и настало то самое нужное время вытащить их главное оружие - слова. — Холодно, — тихо сказал он, делая шаг вперёд. Нацист поднял голову и посмотрел на него. В его взгляде было всё: сомнение и... что-то, что Союз боялся называть. — У меня в спальне теплее, — выдохнул он, стараясь не смотреть прямо. — Там… ближе к печи. Если хочешь, можешь спать там. Секунда тишины. Потом немец чуть приподнял брови: — Вместе? Союз замер. Воздух будто стал гуще. — Да, — сказал он хрипло, почти шёпотом. — Вместе. Рейх не ответил. Только отложил одеяло, медленно поднялся. Деревянный пол застонал под шагами. Когда он проходил мимо, Союз ощутил лёгкий запах — чего-то холодного, сухого, но до боли родного. — Хорошо, раз ты предлагаешь. - тихо бросил немец и пошёл на кухню. Этой ночью немец пришёл. В спальне действительно было теплее. Огонь в печи бросал мягкие тени на стены. Тишина казалась живой. Рейх опустился на край кровати, провёл ладонью по старому шерстяному пледу. Союз молча подошёл, сел рядом довольно тихо будто боясь спугнуть его и вдруг осознал, как близко они сейчас к друг другу. Рука немца почти касалась его колена. Дыхание — едва ощутимо касалось шеи. Союз сжал пальцы в кулаки, стараясь не выдать своих эмоций. — Мы сделали глупость, — тихо сказал Рейх, не поднимая взгляда. — Может быть, — отозвался Союз. Голос дрогнул. — Но, кажется, это уже не так важно. Рейх повернул голову. Его глаза блеснули непроницаемо, но внутри, под этим льдом, мелькнуло что-то живое. Он медленно вдохнул, будто хотел что-то сказать, но не смог. Союз смотрел на него — долго, будто хотел запомнить каждую деталь: линию скулы, тень ресниц, бледность губ. Мир сузился до этого взгляда. До дыхания, смешанного между ними. Они оба понимали — стоит одному из них пошевелиться, и всё рухнет. Ночь опустилась тихо, почти незаметно. Ветер стих, дом затаил дыхание, будто понимал, что нужно дать им покой. Тени от огня легли на стены мягко и дрожащим светом скользнули по лицам. Рейх лежал на краю кровати, повернувшись к стене. Союз — рядом, но чуть позади, не смея подвинуться ближе. Между ними оставалось несколько сантиметров — и этого было невыносимо много. Союз смотрел в потолок, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле. Он слышал дыхание Рейха — ровное, медленное, и от этого становилось только труднее. — Не спишь? — тихо спросил он. — Нет, — после короткой паузы ответил немец. Голос у него был немного хриплый, будто тоже сдерживал слишком многое. Союз хотел что-то сказать — хоть что-то простое, чтобы разбить эту гнетущую тишину, но слова застряли в горле. Он просто повернулся на бок. Теперь он видел Рейха — глаза, отражающие слабый свет, губы, чуть приоткрытые от дыхания. И вдруг понял, что больше не может. Не может притворяться, что это ничего не значит. Что это просто зима, просто холод, просто привычка быть рядом. — Я устал, — тихо выдохнул он. Рейх моргнул, не понимая. — От чего? — От того, что всё время делаю вид, будто не хочу тебя. Слова сорвались сами, без защиты, как дыхание на морозе. Рейх замер. Его взгляд дрогнул — не от удивления, не от злости, лишь от непонимание и... чего-то ещё.. Может это была тревога? — Союз… — начал он, но Союз уже двинулся ближе. Медленно, почти нерешительно, будто боялся сделать что-то непоправимое. Пальцы коснулись рукава, потом плеча. Ткань холодная, но под ней — живое тепло. — Не говори ничего, — прошептал Союз. — Н-Нет, подожди.. – чуть заикнулся немец от такого давления, он кажется даже не знал как реагировать. – Ты уверен? Мы ведь... оба мужчины, как можно... — Можно, поверь мне, ещё как можно Они просто смотрели друг на друга. Секунды тянулись бесконечно, но всё уже было решено. Он коснулся его губ — сначала робко, как будто просил прощения, потом крепче, глубже, будто не хватало воздуха. Рейх не отстранился. Он ответил — медленно, сдержанно, но в этом ответе было больше, чем в сотне слов. Огонь в печи треснул. Где-то за окном завыл ветер. А внутри комнаты — всё заполнилось томными вздохами, тихим шепотом и негромкими скрипами старенькой кровати. Когда всё закончилось, Союз лежал молча, чувствуя, как немец дышит рядом — спокойно, чуть сбивчиво. Кажется, он уже спал, а может и притворялся. Он не знал, как назвать то, что между ними случилось. Не победа, не примирение — просто момент, в котором наконец перестали лгать друг другу и наконец-то отбросили все сомнения. Но не сделает ли это их отношения ещё более натянутыми?...

***

Утро было странно тихим. Не мёртвым, как раньше, а живым — будто дом проснулся вместе с ними. Огонь в печи догорел, но в комнате ещё держалось остаточное тепло, и где-то под этим теплом — их общее дыхание, застывшее между простыней. Рейх открыл глаза первым. Потолок тот же, стены те же, только чувство — другое. Рядом — Союз, спящий неровно, с упрямо нахмуренными бровями, будто даже во сне пытался спорить с кем-то. Рейх невольно усмехнулся — тихо, одними губами. Он потянулся, собираясь осторожно встать, но Союз, не открывая глаз, пробурчал: — Даже не думай сбежать. — Я не сбегаю, — ответил немец спокойно, но в голосе мелькнуло что-то мягкое. — Просто хочу воды. — Извини, но теперь ты мой заложник, — Союз всё-таки открыл глаза и посмотрел на него. — До конца зимы. Рейх фыркнул, но не ответил. Сел, натянул рубашку, и тишина снова вернулась — но уже не та неловкая, что была раньше. Скорее, спокойная, как между людьми, которые кажется любят друг друга. Союз тоже поднялся и подошёл к печи поправляя уже сгоревшие угольки. — Знаешь, — сказал он наконец, — если бы кто-то сказал мне месяц назад, что я буду греться у печи с тобой... я бы рассмеялся. — А теперь что? — Союз обернулся, но в глазах у него плясал тот же огонь, что и в печи. — А теперь, — Рейх пожал плечами, — мне просто не смешно. Союз усмехнулся. — Это, наверное, лучший комплимент, который я слышал. — Не привыкай, — бросил немец, но уголки губ дрогнули. Он встал, подошёл ближе. На секунду между ними снова зависло что-то — лёгкое, невесомое. Союз хотел что-то сказать, но не смог. Рейх просто посмотрел на него, спокойно, прямо — и вдруг сказал: — Сделаем вид, что всё как раньше? — Конечно, — кивнул Союз. — Как всегда. Они знали, что как было всегда уже никогда не будет.