Фотография

С тех пор в доме воцарился странный, мягкий покой. Они больше не говорили о той ночи — будто её не существовало вовсе. Всё текло будто ровно: чайник на печи, тихие шаги по скрипучим половицам, редкие фразы между ними, наполненные не словами, а тишиной. Рейх иногда ловил себя на том, что слушает, как Союз дышит за стеной. Ему было странно спокойно от этого звука. Союз — наоборот — делал вид, что ничего не замечает, но каждый раз, проходя мимо, задерживал взгляд чуть дольше, чем следовало бы. Они жили «мирно», как принято говорить. Без ссор, без криков. Но в этом спокойствии жила натянутая нить, невидимая, тонкая, но неразрывная. С каждым днём она становилась прочнее, обрастала привычками: общий ужин, редкая улыбка через плечо, касание руки, будто случайное, но такое, от которого хочется задержать дыхание. Иногда Рейх оставался у печи дольше обычного, и Союз садился рядом — молча, не глядя прямо, но будто ожидая, что тот заговорит. А Рейх не говорил — просто кидал дрова в огонь и тихо, почти неслышно вздыхал. И оба знали — вернуть «как раньше» уже невозможно. Но, может, это и не нужно. Теперь у них было «так, как есть». И в этом новом, осторожном мире между ними было больше близости. Они спали уже не раз, для них это теперь стало обыденностью.

***

Вечер был тихим — тот самый, когда воздух в комнате кажется густым, будто мед. Союз читал у окна, а Рейх, полулёжа на диване, что-то чинил в руках, время от времени бросая на него тёплые, усталые взгляды. И вдруг — глухой стук в дверь. Союз замер. Стук повторился, настойчивее. Он рванулся к окну, выглянул — и сердце упало куда-то в живот: у калитки стоял Россия. — …Господи, только не сейчас, — прошептал он, резко оборачиваясь к Рейху. — Что случилось? — немец поднял глаза, уже настороженный. — Это мой сын. — Союз сорвался почти на шёпот, схватил Рейха за руку. — Иди. В спальню. Быстро! Только не выходи, не издавай ни звука, понятно? Рейх хотел возразить — губы чуть дрогнули, но, увидев, как дрожат пальцы Союза, просто кивнул. Он исчез за дверью спальни, и почти сразу в дом ворвался свежий холод с улицы — Союз уже открывал входную дверь. — О, сынок… не ждал тебя, — выдохнул он, натянуто улыбаясь. Россия стоял на пороге, высокий, серьёзный, в пальто, с которого ещё капала талая вода. — Я был неподалёку, — спокойно ответил он. — Решил зайти. Ты… рад меня видеть, отец? — Конечно, рад, — Союз отступил, пропуская его внутрь. — Проходи, садись… чай? Россия шагнул внутрь, и почти сразу заметил — Союз словно не находит себе места. То поправит скатерть, то подбросит в печь, то взглянет на дверь спальни и тут же отведёт глаза. — Всё хорошо? — спросил он тихо. — Да… конечно. Просто устал. Россия медленно снял перчатки, внимательно наблюдая за ним. — Ты нервничаешь, — произнёс он без интонации. Союз резко повернулся к нему, будто ужаленный: — Нет. Почему я должен? Россия не ответил. Только перевёл взгляд на дверь спальни, где на мгновение послышался слабый скрип пола. Тишина стала звенящей. — Какого черта у тебя так воняет в доме? – отметил Россия и открыл в гостиной окно. Союз медленно выпрямился, стараясь не смотреть в сторону спальни. — Ты слишком мнительный, — сказал он. — Просто дом старый, и погода влажная. Россия нахмурился, втянул воздух глубже. — Нет, — произнёс он глухо. — Это не влажность. Пахнет… будто гнилью. Будто собака сдохла. Он произнёс это почти без интонации, но в этих словах чувствовалась какая-то ледяная брезгливость. Союз будто на мгновение задохнулся — сердце ударило в горле. — Что за глупости, — выдохнул он, слишком поспешно. Россия медленно обошёл комнату. Его шаги звучали глухо, мерно, как удары по нервам. Он поднимал вещи, заглядывал под стол, к печи, в шкаф — будто сам не знал, что ищет, но не мог остановиться. — Что ты делаешь? — голос Союза дрогнул. — Пытаюсь понять, откуда этот запах, — холодно ответил Россия, не оборачиваясь. — Он повсюду, но особенно здесь… кажется в спальне. Он подошёл ближе к спальне, приоткрыл ставни, вдохнул. Союз быстро шагнул вперёд, почти заслоняя дверь собой. — Там ничего нет, — сказал он резко, слишком быстро. — Просто старая комната, я давно не проветривал. Россия выпрямился, глядя на него — долго, тяжело. — Почему ты такой взволнованный, отец? — спросил он тихо, почти ласково, но от этого стало только холоднее. — Успокойся ты! Я не взволнован, — отрезал Союз. — Просто не люблю, когда роются в моём доме. Россия чуть склонил голову, глаза его блеснули настороженно. — А я не люблю, когда от родного человека пахнет каким то дерьмом — произнёс он и сделал шаг ближе к двери. Союз напрягся, но не двинулся. Он правда не чувствовал никакого запаха. — Как это ты с отцом разговариваешь? В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивает уголь в печи и как где-то за стеной кто-то затаил дыхание. — Ладно.. – проговорил Россия и отошёл. — Маразм это конечно дело весёлое. Странный ты... Россия ещё немного стоял посреди комнаты, глядя на отца — будто что-то хотел сказать, но сдержался. Потом медленно взял шапку со стола и направился к выходу. — Что ж, — произнёс он, наконец. — Не буду мешать. — Уже уходишь? — голос Союза прозвучал чуть слишком облегчённо. — Да. Поздно. И… — Россия прищурился, будто хотел что-то добавить, но только покачал головой. — Просто береги себя, пап. Он направился к двери. Союз проводил его взглядом, не двигаясь, пока тот не скрылся за порогом. Дверь закрылась — глухо, без лишнего звука. Союз ещё несколько секунд стоял неподвижно, будто не верил, что всё закончилось. Потом наконец позволил себе выдохнуть — длинно, тяжело, со слабым дрожанием в груди. Он опустил плечи, пальцы нервно потёрли лоб. Шаг. Второй. Он направился к спальне. Остановился у двери, прислушался — тишина. Союз тихо толкнул ручку и вошёл. Рейх сидел у стены, глаза настороженные. — Он ушёл, — выдохнул Союз, почти шёпотом, закрывая за собой дверь. Немец кивнул, не сразу отводя взгляда. — И долго ты меня будешь вот так прятать? Союз подошёл ближе, сел рядом на край кровати, уставился в пол. — Ещё чуть-чуть — и всё бы кончилось, — произнёс он, устало. — Я не знаю, как долго это можно скрывать.