Фотография

Неделя прошла быстро, почти незаметно. Наши герои кажется наладили свои отношения и теперь их дом было местом, где время не имело значения. Дом стал живым существом — он дышал, слушал, запоминал каждый шаг, каждое слово, каждую мелочь, что объединяла их. Союз просыпался теперь не от холода и не от тишины, а от едва слышного дыхания рядом — спокойного, равномерного, как шум дождя за окном, который нагонял умиротворения и желания не вставать с места. Рейх спал крепко, с рукой, небрежно брошенной поверх одеяла. Даже во сне его лицо оставалось задумчивым, будто он продолжал что-то чувствовать, о чём боялся сказать вслух.

Утро начиналось с запаха хлеба и лёгкого пара от кипящей воды. Союз натягивал старую рубаху, выходил в кухню и какое-то время просто стоял, глядя, как первые лучи солнца пробиваются сквозь тонкие кружевные шторки. Потом появлялся Рейх, как обычно сонный, в растянутом свитере, с чуть спутанными волосами и этой своей тихой, немного неловкой улыбкой, от которой Союзу становилось необъяснимо тепло.

— Доброе утро, — говорил он, чуть хрипло, — ты опять раньше всех.

— Кто-то должен следить, чтобы дом не замёрз, — отвечал Союз, пряча улыбку в кружке чая.

Дни текли ровно. Они делали всё вместе — кололи дрова, чинили покосившиеся ставни, перетаскивали мешки с картошкой. Иногда Рейх помогал молча, просто подавая инструмент или ловя взгляд Союза, и этого хватало. Слов становилось меньше, а смысла — больше. Дом заполнялся не звуками, а присутствием. По вечерам они сидели рядом, глядя, как за окном падает снег. Союз читал вслух старую книгу — голос его был низкий, усталый, но спокойный. Рейх слушал, опершись на спинку кресла, и иногда, когда Союз делал паузу, тихо добавлял:

— А дальше?

— Дальше — лучше, — отвечал тот и улыбался.

И действительно — дальше было лучше. Тишина больше не пугала. Они научились слышать в ней не пустоту, а дыхание друг друга. Русский всё чаще ловил себя на мысли, что ему не хочется, чтобы эти вечера заканчивались. Когда нацист, клонясь к огню, прикрывал глаза, свет ложился на его лицо мягко, будто боялся обжечь. В такие минуты коммунист чувствовал что-то странное — тёплое, но с лёгкой болью под рёбрами. Это чувство было простым, как дыхание, и в то же время таким огромным, что он не знал, куда его деть.

Он понял — это любовь. Настоящая, без флагов, без лозунгов, без прошлых клятв. Та, что просто живёт. Он не говорил об этом, не решался, да и не нужно было. Всё уже было в их движениях: как Рейх подливал ему чай, как Союз, проходя мимо, касался плеча, будто случайно. Всё в мелочах. Всё в тишине.

Иногда ночью коммунист просыпался. В комнате было темно, только печь мерцала красным дыханием жара. Рейх спал рядом, вроде всё как и должно быть, его дыхание было ровным, почти сливалось с треском углей. Союз лежал, глядя в потолок, и думал, что, может быть, впервые за всю жизнь он чувствует себя не один. Он осторожно поворачивался, поправлял одеяло, чуть касался пальцами руки Рейха — и снова засыпал, чувствуя под кожей ровное биение чужого сердца. Так шла неделя — тихая, простая, почти домашняя. Союз давно не знал, что жизнь может быть такой лёгкой. Каждый день — как маленькая победа над прошлым, над холодом, над собой.

А потом... Настал день, когда всё изменилось.

Утро было ясным, прозрачным, и воздух звенел от мороза. Союз собирался в город: запасы заканчивались, да и нужно было достать кое-что для печи. Он собирал вещи неторопливо — проверял список, тянул шарф, искал перчатку, которую Рейх вечно прятал в самый неожиданный ящик. Рейх помогал — молча, но с той заботой, в которой не нужно было слов. Подал ему шапку, подогнал ремень, закрыл за ним дверь, прежде чем ветер успел ворваться в дом.

— Я быстро, — сказал Союз, оборачиваясь. — Не скучай.

Рейх улыбнулся, опершись на дверной косяк. — Возьми что-нибудь сладкое.

— Сладкое?

— Да, для чая. Вечером будет снег.

Союз кивнул. Они оба знали, что это прощание даже на день ощущается, как что-то большее.

Город встретил его суетой: возгласы торговцев, запах бензина, шум машин. Союз покупал муку, керосин, немного соли, и, конечно, сладости. Простые, дешёвые, но с тёплым чувством, будто покупал не вещь, а память. Он спешил домой, и всё вокруг казалось обычным. Даже солнце выглядывало из-за облаков, будто обещая, что день будет хорошим. Кажется, немец ошибся с прогнозом, снега не будет. Да и какой может быть снег, ведь совсем недавно по радио он слышал о том, что следующую неделю будет теплее. Сердце радовалось от того, что сейчас он снова увидит своего любимого. Может именно сегодня ему хватит сил сказать как сильно он его любит. Вот, он понемногу подъезжал к дому. Но чем ближе он приближался к дому, тем сильнее внутри росла тревога. Сначала он не замечал — просто лёгкое беспокойство, будто ветер изменил направление. Да и разве надо на это обращать внимание? Потом — холоднее, ощутимее. Тишина вокруг была слишком ровной. Не пели птицы, не скрипел снег. Всё стояло, как нарочно. Машина остановилась, он вышел и вдохнул холодный воздух, даже не вытащил купленные вещи из багажа, тут же двинулся осматривать своё же жилище. Союз остановился у калитки. Сердце ударило раз, второй — громче. Дом выглядел тем же, но в нём что-то изменилось. Это было не видно, но чувствовалось кожей. Как будто воздух стал плотнее, тяжелее, а мир вокруг задержал дыхание. Он шагнул к двери. Снег под сапогами издал короткий, глухой звук — будто под ним что-то треснуло. Союз поднял взгляд: окно в кухне было приоткрыто. Занавеска едва колыхалась, но не от ветра — скорее от воздуха, уходящего наружу, как дыхание уставшего человека. Это ведь он оставил его открытым утром и сказал Рейху закрыть его когда тот затопит печь... Но. Дыма из печи тоже не наблюдалось. Вероятно в доме гулял мороз. Союз сжал ремень сумки. Нет дыма из трубы. Нет жизни. Всё — слишком тихо.

— Рейх?.. — позвал он, почти шёпотом.

Ответа не последовало. Только где-то внутри дома едва заметно скрипнула доска. Союз замер. Сердце билось глухо, в висках. Он медленно поднял руку, коснулся дверной ручки. Холодной, как лёд. Металл будто прилип к пальцам.

Он открыл дверь.

Запах ударил первым. Зловонный, мёртвый. Как будто воздух стоял слишком долго. Комната встретила его серым светом, и всё выглядело… неправильно. Кресло, чуть сдвинутое от печи. Книга, упавшая на пол. Одеяло, брошенное неровно. Вещи на своих местах, но будто без жизни. Союз сделал шаг — пол под ногами жалобно скрипнул. Всё было не так. И этот запах нечто гниющего пропитал весь дом. Он стоял в дверях, всматриваясь в полутьму, и не понимал, чего боится. Всё выглядело так же, как утром. Но это “так же” было мёртвым отражением прежнего тепла. Тишина теперь не была уютной. Она была тяжёлой, давящей, холодной. Союз почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод.

— Рейх... — произнёс он снова, почти беззвучно.

Но никто так и не ответил. Мороз больно бил по щекам и кончикам пальцев. Он медленно закрыл за собой дверь, и звук замка прозвучал, как глухой удар. Внутри стало темнее. Союз опустил сумку на пол, шагнул ещё — осторожно, будто боялся потревожить воздух. Сердце билось так громко, что он слышал его в ушах. Что-то случилось. Он не знал что, но чувствовал это каждой клеткой. Оставив сумку у двери он первым делом затопил печь да бы не умереть тут от холода, закрыл окна и с приходом тепла в дом зловонный запах стал ещё сильнее, теперь было удобнее понять откуда он исходит. Сначала русский подумал о подвале где у него вероятно просто сгнило мясо от тепла печи, или от чего то другого, но этот запах вёл его совсем в иную сторону. Шаг за шагом и он оказывается у дверей в свою же спальню. Двери были слегка приоткрыты.

— Ты тут? Это вообще не смешно, чем так воняет? Мертвечиной прёт, ты в сатанисты у нас заделался?

В один миг двери открываются и коммунист замирает от страха и непонимания. Перед ним лежит труп, уже наполовину сгнивший, будто его держали так уже очень давно. Простреленный череп, глаза уже мутные. Странно что никаких личинок не было, это не нормально для гниющего человека... Вдруг Союз вышел из собственного транса и понял, что уже оказался на полу от шока. Он видел немало трупов, но сейчас он не ожидал увидеть труп своего любимого человека прямо в своей спальне. Вопросы и разные странные мысли лезли в голову. Неужели всё это время это был труп, он находился в доме с трупом Рейха уже большое количество времени, судя по чистой одежде на теле и отсутствии опарышей он собственноручно бережно убирал их и ухаживал.

Вдруг он вспомнил... Он же занимался с ним любовью, он помнит точно эти ощущения, помнит всё, не уж то... Проверить он это не решился, сейчас он не мог даже смотреть на это зрелище. Глаза залились слезами безысходности.

— Ты блять был прав.. Я схожу с ума. Наверное уже сошёл с ума. Что вообще происходит со мной...

В глазах всё поплыло, вдруг кто-то сзади окликнул его.

— Эй... Всё хорошо?