Фотография

Глаза сами залились слезами безысходности. — Ты, блять, был прав… — выдох сорвался, будто из груди вырвали воздух. — Я схожу с ума. Наверное, уже сошёл. Что вообще происходит со мной?.. Мир вокруг дрожал, всё плыло, как будто он смотрел сквозь воду. Тело обдало жаром, а потом холодом. В ушах звенело. Он видел это слишком ясно — Рейх, безжизненный, с бледным лицом и стеклянными глазами. Гнилое тело, которое даже было сложно опознать сначала. Он не мог дышать, а тем более снова заговорить, но... — Эй… всё хорошо? — раздалось за спиной. Союз вздрогнул, резко обернулся — и отпрянул, будто от удара током. — НЕТ! — выкрик сорвался с горла, осипший, надорванный. — НЕТ! Ты… ты же… Он попятился, натыкаясь на стену. Глаза метались — перед ним стоял Рейх, живой, нахмуренный, растерянный. Но всего минуту назад он лежал здесь, мёртвый. Союз видел кровь, видел пустой взгляд, чувствовал запах смерти, но снова кинув взгляд в ту же сторону... Ничего нет. Там ничего нет, пустота. — Ты… ты был мёртв, — прорычал он, не узнавая свой голос. — Я… я видел тебя, Рейх… Тот подошёл осторожно, подняв руки, будто успокаивая дикого зверя. — Тихо. Тихо, слышишь? Я живой. Это я, — говорил мягко, но голос дрожал. — Посмотри на меня. — Не подходи! — Союз закрыл лицо ладонями, вцепился в волосы. Всё тело трясло, дыхание сбилось. — Что со мной… что со мной, чёрт возьми… И что с тобой! Рейх не выдержал, приблизился и схватил его за запястья. — Посмотри. — Голос стал твёрже. — Я жив. Это просто… тебе показалось. Союз медленно поднял взгляд. На мгновение ему показалось, что лицо Рейха и правда размывается, будто под водой, сменяясь тем — мёртвым. Он резко моргнул. Исчезло. Только живое, взволнованное лицо перед ним. — Господи… — прошептал Союз, почти беззвучно. — Я ведь… я уже не различаю, где правда… Рейх обнял его, осторожно, чувствуя, как тот дрожит всем телом. Союз не сопротивлялся — просто стоял, уткнувшись лбом ему в плечо, всё ещё не веря, что под пальцами ощущает тепло, а не холод мёртвого тела. Немец всё ещё держал его за запястья. Его ладони были тёплые, живые, уверенные — но Союзу казалось, что это тепло не проникает под кожу. Будто внутри него что-то уже замёрзло. Он стоял, тяжело дыша, вслушиваясь в собственное сердцебиение, которое гулко отдавалось в висках. — Всё хорошо, — шептал Рейх, стараясь не отпускать. — Я рядом. Слышишь? Всё прошло. Союз хотел поверить. Очень хотел. Он выдохнул, опустил голову и позволил себе закрыть глаза. Всего на секунду. Просто, чтобы отдышаться. Чтобы дать себе убедиться, что это правда — он живой, рядом, и всё это только плод воспалённого сознания. Но мир не позволил расслабиться. Стоило глазам сомкнуться, как внутри что-то щёлкнуло. Воздух изменился. Он стал вязким, тяжелым, будто с примесью чего-то гнилого, тухлого, как от стоялой воды или старого подвала. Союз не сразу понял, что именно чувствует, но запах ударил резко, резко, почти физически. Он втянул воздух снова — и понял. Этот запах он уже знал. Грудь сжалась, будто в неё вбили кол. Он открыл глаза. Мир дрожал. Не от страха — от какой-то зыбкости, неправильности. Комната как будто чуть сместилась, стала узкой, цвета поблекли. Даже голос Рейха звучал откуда-то издалека, как будто сквозь воду. — Союз? — позвал он. — Ты слышишь меня? Союз не сразу ответил. Губы пересохли, дыхание сбилось. Он смотрел на Рейха, но глаза не верили. Перед ним стоял живой человек, но в голове вспыхивали картины — как он видел его мёртвым. Серое лицо. Пустые, открытые глаза. Беззвучный крик. Он зажмурился, но это не помогло — образы не исчезали. И тогда, почти шепотом, с каким-то ужасом в голосе он произнёс: — Тебя уже нет, Рейх… Рейх нахмурился. — Что? Что ты сказал? Союз шагнул назад. Его дыхание стало рваным, будто он задыхался. Взгляд метался по лицу Рейха, по его рукам, по глазам — он искал хоть что-то, что докажет, что тот настоящий. Но в голове уже всё смешалось. — Ты не живой, — пробормотал он, дрожа. — Я… я чувствую… этот запах… Он сжал виски, будто хотел выдавить из головы воздух, воспоминание, саму мысль. — Ты же был мёртв… я… видел тебя… — Союз… — тихо, осторожно, как к ребёнку, обратился Рейх. — Посмотри на меня. Это не запах. Это не со мной. Это в твоей голове. Он медленно подошёл ближе, протянул руку. Союз отпрянул, но не успел — пальцы Рейха легли ему на щёку. Тёплые. Настоящие. Но мозг не хотел верить. — Слышишь? — прошептал Рейх. — Я жив. Это ты просто устал. Всё хорошо. Союз не ответил. Только закрыл глаза, и по его щекам снова скатились слёзы. Он чувствовал под пальцами пульс, дыхание, движение — всё живое. Но вместе с этим — тот запах. Сладковато-гнилостный, будто смерть пряталась прямо под кожей, под этим теплом, будто Рейх сейчас выдохнет — и изо рта повалит холод, как из могилы. Он тихо выдохнул, почти неслышно: — Почему я всё ещё чувствую это… если ты жив?.. Рейх молчал. Он просто держал его, не зная, что сказать. А Союз — стоял, застывший, как в капкане между двумя мирами: тем, где Рейх дышит, и тем, где его уже нет. И чем дольше он стоял в этом объятии, тем сильнее сомневался — кого именно он держит. Он всё ещё стоял в объятиях Рейха. Мир будто распадался — линии дрожали, звуки искажались, а внутри нарастало странное, липкое ощущение. Воздух стал густым, тяжёлым, будто пропитанным тлением. Союз вцепился в рубашку Рейха, не в силах дышать. Его дыхание вдруг стало неровным, как будто издалека. Всё дальше. Всё глуше. Тишина навалилась мгновенно, словно звук вырезали ножом. Только стук собственного сердца бил в висках. Союз прижал ладони к лицу — кожа была холодная, липкая, потная. Он открыл глаза… и понял, что Рейха больше нет. Комната будто сменила цвет. Серое утро разливалось по стенам, а в углу — неподвижная тень. На полу. Слишком человеческая. Он не дышал. Не мог. Мир поплыл. Союз шагнул вперёд, будто во сне. В нос ударил запах. Тот самый. Сладкий, гнилостный, от которого хотелось зажать рот, лишь бы не вдохнуть. — Нет… — прошептал он. — Только не снова… Он рухнул на колени. Тень перед ним не двигалась. Он не знал, сколько времени прошло — секунды, минуты, часы. Всё расползлось, как мокрая краска по бумаге. Он тянул руку — и вдруг где-то издалека донёсся голос. Сначала тихий. Потом резкий, почти крик. — Папа?! Союз дёрнулся. Голос был настоящий. Живой. Он поднял голову. Свет резанул глаза. В проёме стоял Россия — взъерошенный, в пальто, с перекошенным от ужаса лицом. — Папа, что… что это?! — он сделал шаг внутрь, захлёбываясь словами. — Что, чёрт возьми, происходит?! Союз не понял. Он обернулся — и снова увидел на полу неподвижное тело. То самое, что только что держал в объятиях. Сердце ухнуло в пятки. — Я… я не… — голос сорвался. — Он был жив… я клянусь… — Жив?! — Россия вскрикнул, отступая. — У тебя дома труп! Ты понимаешь, что ты сделал?! Он в панике достал телефон, руки дрожали. Союз поднялся, шатаясь. — Нет, подожди, не звони! Это… это не то, что ты думаешь… — Да как это не то, что я думаю?! — сын почти кричал. — Ты хочешь, чтобы тебя заперли в психушке?! Это же… Господи, что с тобой стало… Союз сделал шаг к нему, но внезапно в комнате повеяло сквозняком. Шторы качнулись, впустив свет, и на миг всё будто стало яснее. Россия замер, потом медленно наклонился, глядя на то, что лежало на полу. Россия выдохнул, отступил, ошарашенно уставился на отца. — Это… это просто жесть... Союз стоял, не двигаясь, чувствуя, как внутри всё осыпается. Он не мог понять, как это вышло. Он ведь видел, чувствовал, слышал. — Папа… — голос России дрогнул, стал мягче. — Ты опять не принимал таблетки? Союз молчал. Потом тихо сел на край кровати, будто с него спала вся сила. Руки дрожали. Он смотрел в пустоту, где ещё секунду назад стоял живой Рейх. Россия подошёл ближе, присел напротив. — Ты ведь знаешь, что они тебе помогают, — тихо сказал он. — Я говорил с врачом. А те, что ты пьёшь уже старые, их уже не выпускают. Ты не пил новые Союз поднял взгляд. В глазах — растерянность, страх и странное облегчение. Он тихо выдохнул: — Тогда, может, всё это… из-за них?.. Россия ничего не ответил. Просто молча кивнул. И впервые за долгое время между ними стало по-настоящему тихо. Не страшно. Не звеняще. Просто… тихо. Россия долго сидел рядом, глядя в одну точку. Союз молчал, ссутулившись, будто боялся даже дышать громко. Запах в комнате уже не казался таким сильным, но стоял где-то на границе сознания, будто всё ещё напоминал, что реальность треснула. — Пап, — тихо сказал Россия, — я не могу просто так оставить это. Союз не поднял головы. — Не звони. Я в порядке. Просто устал. Россия смотрел на него — бледного, выжатого, как человек после бури. Глаза красные, руки дрожат, губы пересохли. — В порядке?.. — голос России надломился. — Ты разговариваешь с кем-то, кого нет. У тебя в доме гниющий человек, ты едва стоишь на ногах! — Я… всё исправлю, — выдохнул Союз, будто сам себе. Россия отвёл взгляд, достал телефон. — Прости, — прошептал он и нажал вызов. — Нет! — Союз резко поднялся, но тело его не слушалось. Он сделал шаг — и ноги подкосились. Россия подхватил его, придерживая. — Папа, всё, хватит! — закричал он. — Хватит мучить себя! В трубке зазвучал ровный женский голос: — Скорая помощь, что у вас случилось? — Мужчина, — выдохнул Россия, — сильное расстройство, галлюцинации, потеря ориентации. Он… он мой отец. Союз уже не сопротивлялся. Он просто смотрел в одну точку, где, как ему казалось, ещё секунду назад стоял Рейх. Там теперь не было ничего. Только пустой воздух и запах лекарств, старого дома и какой-то тихой смерти. Через десять минут в коридоре послышались шаги. Голоса. Холодный утренний свет пронзал всё вокруг. — Где пациент? — спросила женщина в белом. — Мы вас поможем, всё в порядке Он не ответил. Только тихо сказал, едва шевеля губами: — Я не больной… просто он был здесь. Россия отвёл взгляд. Когда санитары осторожно поднимали отца, тот не сопротивлялся — только сжимал пальцы, будто держал что-то невидимое. Когда дверь скорой закрылась, Россия стоял на пороге, прижимая телефон к груди. Дом стал вдруг чужим — холодным, мёртвым, будто вместе с Союзом из него вынесли всё живое. Он шепнул почти неслышно: — Прости, пап… я просто не мог по-другому.