В ад и обратно

Стук каблуков о кафельный пол. Цок-цок, цок-цок, кто-то ходит прямо около двери туда-сюда. Шаги нервные, но твердые, будто ждет — не дождется отчитать или насмеяться. Шуршание, шуршание… ткани? Да, такой богатой, точно усеянной блёстками. «Кто это?» Надо бы посмотреть, но глаза Грейс режет изнутри, меньше всего на свете хочется их открывать. Она поднимает здоровую руку, чтобы потереть их, но та отчего-то дергается лишь на пару дюймов вверх и с болью в запястье останавливается. Сердце Грейс дергается точно так же, и она, инстинктивно глотнув вязкую слюну, всё ещё сохраняющую вкус «глиняной» микстуры, медленно открывает один глаз. Опускает взгляд вниз и чуть не вскрикивает — руки крепко зафиксированы широкими кожаными наручниками, привязаны к кровати, то же и с ногами. — Ч…что это? — одними губами произносит она, и тут же поворачивает голову, слава Богу, лежащую на подушке без каких-то привязей, к двери. — Я думала, не дождусь. В палате очень темно, даже Луна не светит в окно — пасмурно, и Грейс различает лишь силуэт, который теперь не только издает эти навязчивые звуки, но и отвечает ей. Силуэт высокой, худой, по легкости походки молодой женщины с короткими, еле доходящими до плеч, волосами. Она замечает взгляд Грейс. Сияние камушков на ее платье усиливается, и женщина, будто сама себя освещая, делает несколько уверенных шагов к кровати. Узнав ее лицо, Грейс замирает с открытым ртом. Это Черити. Да, Черити, без всяких сомнений. Эту модельную фигуру не сымитировать, как и высокомерно вскинутую голову, идеально ровную спину и надменное выражение лица особой, очень холодной красоты. На ней покрытое мелкими блестящими камушками бежевое платье с вырезом чуть ли не до пупка и туфли-лодочки в тон. Абсолютно так же Черити была одета на свадьбе Грейс, она бы этого точно не забыла и не перепутала, ведь весь день удивлялась неуместности столь откровенного наряда. Незваная гостья фирменным жестом проводит по своим идеально прямым черным волосам и, приподняв подол платья, который и издает это неприятное шуршание, присаживается на край кровати Грейс, на уровне привязанных рук. — О чём ты думаешь? — притворно медовым голос произносит она. Грейс пробует вдохнуть, чтобы ответить, но Черити подносит палец к ее губам и отвечает сама: — Как я здесь оказалась, ведь я давно мертва? Ха! — жутковато сверкает она глазами. — Как же гнусно ты врешь сама себе! Я — живее всех живых, — суёт она в раскрытую ладонь Грейс ткань своего платья. — Чувствуешь? Ты чувствуешь? Грейс чувствует. И от ощущения чуть колючих блёсток на кончиках пальцев у нее накатываются слёзы. Это всё совершенно реально. Она пытается отдернуть руку, но не получается, и не только из-за наручников — Грейс вообще не может пошевелиться. Что сковывает ее? Ужас? Сонный паралич? Или… эффект поганой микстуры? Если первые два варианта еще можно пережить, то последний… «Лекарства должны лечить, а не сводить с ума», — проносится у нее в пульсирующей болью голове. Черити в это время закидывает на кровать ноги, пренеприятно придавливая ими ее руку. — Свали отсюда, — наконец, шепчет Грейс. — Нет. Нет, — Черити быстрым движением переворачивается на четвереньки, а потом присаживается ей уже на голени. — Я не уйду, пока ты не ответишь. — Что ты хочешь знать? — с ужасом смотря на неё, пытается повысить голос Грейс. Получается откровенно хреново, какой-то хрип. — Знать я ничего не хочу! — багровеет от ярости Черити. — Я хочу, чтобы ты ответила мне за это! И она вскидывает руки, выворачивает их запястьями вверх, запрокидывает голову и издает совершенно нечеловеческий визг, одновременно полный боли и ненависти. Пара мгновений леденящего кровь и усиливающего головную боль сверхзвука, и Черити взрывается, ровно как тогда, на утро после пряток, обдавая Грейс ворохом ярко-красных брызг крови, будто она состояла не из тканей, а из одной только жижи. Грейс вовремя закрывает глаза, а открыв их, видит, что теперь с ног до головы покрыта кровищей. Неимоверных сил ей стоит не заорать, но она сдерживается, лишь часто дыша носом и убеждая себя, что если откроет рот, но наестся того, что только что было ее неудавшейся невесткой. Он этой мысли ее начинает тошнить так, что она решает поднять голову выше, чтобы содержимое желудка, в первую очередь, микстура, не переливалось в пищевод, и, чуть подтянувшись на локтях, замечает на кровати напротив лежащую на боку женщину. «Лея. Опять спит мёртвым сном, сука», — раздражается Грейс и, стараясь не сильно раскрывать рот, тихо зовет ее по имени. Соседка шевелится, делает какие-то странные телодвижения, будто отряхиваясь, и скатывается на пол. Грейс вздрагивает, в голове проносится: «Нет, только не снова», но происходящее вряд ли подчиняется ее желаниям. Та, кого она приняла за Лею, подползает к ее постели, размашисто хлюпая ладонями по полу. Застыв на уровне подушки, но не поднимаясь, гостья начинает причитать слёзным голосом: — Грейс! Грейс, я же знаю, что ты хорошая, ну помоги мне, помоги, пожалуйста! Я опять всё просрала! Где мои дети, где мой пистолет или, как его там, револьвер, а? И где мои витаминки? — Да покажись уже, блядь, Эмили, — выдыхает Грейс. Её она, в отличие от инфернальной и при жизни Черити не боится. Еще одна горе-родственница, положив голову на ладони, предстает прямо перед ее лицом. Под ее носом привычные остатки кокса, а подводка давным-давно покинула веки, став серыми пятнами на щеках. Эмили заискивающе бегает глазами по комнате и по Грейс, ее взгляд будто вообще не может сфокусироваться, как у слепой. — Твои витаминки всегда при тебе, Эмили, — даже с неким сочувствием произносит Грейс. — Уходи, тут тебе нечего искать. — Как это? Как это? — вскакивает та на ноги, пошатнувшись и громко топнув. — А дети? Где мои дети? Где мои дети? Она продолжает выкрикивать эту фразу снова и снова, мечась по палате и грязно рыдая, размазывая слёзы, остатки косметики и наркотики по когда-то красивой физиономии. Её едкий, невероятно громкий голос пронизывает насквозь не только мозг, но и саму душу, оставляя там зияющие дыры, словно от ожогов кислотой. Грейс начинает также неконтролируемо рыдать от ужаса и боли — она не может закрыть уши, поэтому закрывает глаза, давая слезам растекаться по всему лицу, смывая кровь Черити. Сколько это продолжается, не знают не только они обе, но и, наверное, никто во Вселенной, как вдруг эти адские рыдания перекрывает громкий мелкий топот. — Гэйб! Джорджи! — орёт Эмили. Грейс открывает глаза — та обнимает своих сыновей, попеременно целуя их в макушки. — Уходите с миром, — выдавливает Грейс, и тут же видит в руках Джорджи серебрящийся револьвер. «Нет…» — Нет! — озвучивает её мысль адски громким выкриком Эмили, но Джорджи уже целится в Грейс. И если тогда он пробил руку, то теперь дуло беспристрастно смотрит ей между глаз. Однако выстрела не происходит — за, кажется, миллисекунду до него, Джорджи вместе с матерью и братом взрываются, ровно как Черити, обдавая Грейс новой волной липкого и красного, такой огромной, что она достает до окна, а кровать превращает в подобие хоть неглубокого, но бассейна. Наплевав на ошмётки на губах, Грейс орёт в каком-то первобытном ужасе. Она почти ничего не видит — красная пелена застилает глаза, да ещё и щиплет невозможно. Пытается вдохнуть, но не может сделать и этого, и не только из-за паники, но и из-за длинных и холодных, словно у самой Смерти, пальцев, сжавших шею. Заходясь диким кашлем, Грейс запрокидывает голову, что делает ей ещё хуже — кровь к голове приливает так, что начинает течь из носа. — Хватит! Хватит! — из последних сил хрипит она, и, как ни странно, пальцы отрываются от шеи, а по закрытым векам проходит бархатистая ткань, пахнущая дорогущими восточными духами и табаком. — А мы ведь и вправду могли подружиться, дорогая, — говорит низкий женский голос. Оттенок его мягкий и благородный. Грейс боится, но заставляет себя посмотреть — память не обманула, это ее свекровь, Бекки. Положив ногу на ногу, она сидит подле неё, одной рукой держит еще не зажжённую сигарету, а рукавом другой вытирает ей лицо. Платью это не повредит — оно чёрное. — Но ты оказалась маленькой мерзавкой, — не меняя тона, добавляет она. — На, поможет с тошнотой, — вставляет Бекки ей в рот магическим образом начавшую дымиться сигарету, и закуривает сама. — Вдыхай, вдыхай. Грейс вдыхает лишь дым, который сразу останавливает её кровь из носа и наполняет лёгкие какой-то мрачной, тяжёлой мощью. Сделать по-настоящему глубокий вдох не выходит — душит кашель, а сигарету потерять не хочется. Будто глумясь, Бекки с шумом выдыхает сизые клубы и поправляет свой высокий хвост: — Вдыхай, сказала, — понизив голос, наклоняется она к Грейс и надавливает большим пальцем на её шею, ровно посредине, там, где дыхательное горло. Так дышать вообще невозможно, поэтому Грейс, смотря на нее бешеными глазами, начинает давиться дымом, но Бекки лишь того и надо — мерзко, но довольно улыбаясь, она ловким движением выбивает сигарету, и вновь смыкает на её горле ледяные пальцы. — Что, сука, страшнее, когда под рукой нет тяжеленной шкатулки? И когда не можешь брыкаться своими тонкими ножками? — шепчет она сквозь зубы. — Пойдешь со мной! — меняя ладонь на локоть, Бекки вдавливает Грейс в подушку. Ей кажется, что она слышит звук собственных ломающихся позвонков. Или это подъязычная кость? Разницы, на самом деле, мало, потому что эффект один — рот Грейс наполняется ярким вкусом металла, а перед глазами пляшут разноцветные круги, искажая нависающее над ней лицо Бекки, прекращая её в настоящего монстра с глазами на разной высоте, непропорционально длинным острым подбородком и совсем без носа. Круги постепенно превращаются в точки, Грейс окончательно теряет зрение, но тут неожиданно слышит сквозь звон в ушах. — Нет, мам, она со мной. Голос мужской, но это точно не Алекс, а… Сердце трепещет от осознания того, что не всё ещё кончено. — Дэниел! Дэниел! — давится она кровавой слюной. — Мам! — более злобно окликает Бекки Дэниел, и удушье прекращается, но облегчения от этого ноль: воздух настолько густой, горячий, пропитанный самой кровью, что дышать им невозможно. — Ты свою жизнь загубил ради нее, дурак, — цедит Бекки. — Лучше смерть, чем жизнь с вами, — таким же тоном отвечает Дэниел. Грейс тотчас перестает ощущать духи свекрови и мысленно благодарит все силы за то, что она не взорвалась и не «затопила» ее. В комнате становится свежее, но она так и не может продохнуть, купаясь в боли и крови почти буквально. — Я вообще не могу пошевелиться, они все вокруг меня… Мне плохо, я ничего не вижу… — сипит она. — Я помогу. Не дожидаясь ее реакции, Дэниел накрывает ее губы своими и «продувает» ее лёгкие, словно при искусственном дыхании. К вкусу ее крови примешивается его виски, горечью алкоголя прижигающие внутренние раны на горле. Это невероятно больно, но по-другому, не разрушающе, а восстанавливающее. Грейс прищуривается в надежде увидеть перед собой прекрасного спасителя, и это действительно он, всё на месте, даже развязанная, но при этом как-то не спадающая с шеи бабочка. Есть только одно «но». Глаза его полностью черны. Как у демона. Лже-Дэниел лукаво улыбается: — Где же благодарность? Грейс начинает яростно мотать головой, но он ловит её и зажимает между своими ладонями. — Чего ты боишься? А? Чего? Тьмы? Она всегда с тобой. Ты повенчана с Дьяволом. Он тебя выбрал, и тебе не отвертеться. — Нет, — вновь заходится слезами Грейс. — И никакого Дьявола нет. Все ле Домасы погибли на пожаре, кроме тебя и Бекки. Тебе… не повезло, а Бекки убила я! — Говори, что хочешь, — разводит руками тот. — Никто тебя не спрашивает. Ты связана, парализована, почти оглохла и ослепла. Он резко бросает бабочку ей на подушку, расстёгивает жилетку, рубашку и ложится на Грейс всем телом, целиком придавливая ей к пропитанной кровью кровати, такое идеальное дьявольское ложе. Она в ужасе и отвращении зажмуривается и отворачивается. — Таким же ты меня всегда и видела, — жарко шепчет он ей на ухо, шаря рукой под резинкой её брюк, — извращенцем и насильником. А? Чего молчишь? Только же в последние часы я стал благородным рыцарем, до этого был опустившимся пропойцей, тебя домогающимся. «Только ты себя спасешь, прекрати это». — Тебя нет, ты не существуешь, — будто опомнившись, твердо говорит Грейс, не открывая глаз. Ответ ей — заливистый смех. Однако руку из ее штанов Лже-Дэниел вытаскивает. — Тебя нет, ты не существуешь, — еще смелее повторяет она. — Тебя нет, ты не существуешь. С пятнадцатым, наверное, повторением этой мантры она чувствует необычайную силу в ногах и открывает глаза. Демон всё ещё сидит на ней верхом и насмешливо смотрит своими черными склерами. Только она делает паузу, как он вклинивается: — Даже так? — запрокидывает Лже-Дэниел голову, давая явно увидеть натянутые жилы на шее, щёлкает пальцами и вскрывает ту рану, от которой умер настоящий Дэниел, почти ровно под сонной артерией. Грейс снова начинает заливать кровью, но на этот раз другой — если жидкость из Черити и Эмили с детьми была ярко-красной, водянистой и примерно комнатной температуры, будто бутафорской, то кровь Лже-Дэниела идеально густая, темная и горячая. Она покрывает каждый дюйм лица и верхней части тела Грейс, заставляя ее глотать, давиться, захлёбываться. Это точно конец. Быть утащенной демонами — что может быть страшнее? Цепляясь остатками рассудка хотя бы за оставшиеся за границами фонтана крови физические ощущения, Грейс чувствует, как кто-то поднимает ее над этой мокрой насквозь кроватью. Тут же становится безумно холодно, а пижама отвратительно облепляет тело, но она понимает, что это не чужая кровь, а её пот, и теперь ничего не держит ее на постели, даже наручники, их и не было никогда, и слёзы облегчения, вместе с дерганой, нервной улыбкой, освещают ее лицо...

***

Изучение филологии, хоть и недолгое, познакомило Адама с литературой разных стран, и кроме самих интересных историй, подарило ему и необычные знания о разных сложных культурах. Так он узнал и несколько русских примет: например, рассмешивший его обычай смотреться в зеркало, если вернулся за чем-то, чтобы не разгневать духов. И сейчас, неся на руках, словно невесту, тихо стонущую в слезах Грейс, он ощутил самый, наверное, леденящий, липкий и отвратительный ужас со времен испытания в ванной. Даже почувствовал запах крови, это было самое странное и страшное. «Чтобы демоны меня не одолели», — кстати вспомнил он чужеродную примету и бросил быстрый взгляд в зеркало, висящее над раковиной в палате Грейс. — Где ты был? — еле слышно произнесла она. — Я вся горю… У меня в ушах стоит звон. — Придумывал, как спасти тебя, — затараторил Адам, ускоряя шаг. — Всё уже позади. Обхвати меня крепче.