Противоречивые Чувства

      Когда к его телу прикоснулись чьи-то руки, немец испуганно вскрикнул. — Тихо, тихо, фриц, это я, — раздался голос РСФСР. — Успокойся. Что-то холодное и твёрдое коснулось его лица, и Рейх рефлекторно попытался отстраниться. — Это просто вода. Третий испуганно замер, но, когда влага коснулась его губ, он всё же не выдержал и сделал один малюсенький глоток. Действительно, просто обычная вода. Сдавшись, он всё же послушно выпивает предоставленный стакан. Потом его довольно аккуратно опускают обратно на пол, но, к своему вполне искреннему удивлению, немец понимает, что его голову уложили на что-то более-менее мягкое. — У тебя глубокая рана на боку, — заговорил Россия. — Её надо зашить, а из доступного обезболивающего я могу тебе предложить, разве что, стенку. У Третьего просто невыносимо болело абсолютно всё, но, вопреки этому, он уже даже не стонал, а лишь слабо, с трудом, глотал воздух — ни на что более сил у него не осталось. Хуже всего было то, что перед глазами у него, какого-то чёрта, всё плыло в кровавой дымке, а голова просто невыносимо кружилась, из-за этого он слабо понимал, что происходит. Даже образ сидящего прямо на полу рядом с ним русского, который на этот раз почему-то показался ему просто неописуемо неказистым и костлявым в этой своей буквально висящей на худом теле кофте, всё время размывался в полумраке комнаты и никак не хотел становиться чётким. Рейх не совсем сообразил, в чём именно заключалось предложение, но упоминание стены заставило его испуганно вздрогнуть. — Ладушки, без наркоза, так без наркоза… — пожал плечами парень. — Ганс, ответь мне на очень важный и ответственный вопрос: как ты относишься к лимонам? — Чего? — тихо переспросил немец. Вопрос поставил его в абсолютный тупик. Он даже смог сфокусировать плывущий взгляд на русском. Россия как раз продевал нитку в полусогнутую иглу — хирургическую, специально для зашивания ран. Несмотря на всю абсурдность своего вопроса, выглядел парень абсолютно невозмутимо, у него даже глаза слабо блестели точно таким же огоньком холодного спокойствия, как и у его отца в его обычном состоянии. — Лимоны, — в противовес полному безразличию во взгляде, Россия повторил фразу на удивление добродушно и даже усмехнулся. — Фрукты такие. Жёлтые, кислые… — Я знаю, что тако– Scheiße! — сдавленно выкрикнул немец от резкой вспышки боли, когда игла коснулась его кожи. Дёрнуться и вырваться ему то ли не дали, то ли тело просто не отозвалось на приказ мозга — Рейх не понял. Но он остался на месте. — Ну, у нас типо есть такая фраза: «жизнь сладкая, как мёд», — абсолютно беззаботно продолжил говорить русский. — Так вот, если искать антоним, то тогда получится «кислая, как лимон». — Что за бре… — Третий сдавленно заткнулся посреди фразы, когда игла вновь прикоснулась к нему. — И вот представь себе такую ситуацию: живёшь ты, никому не мешаешь — и вдруг хоп! На пороге твоего дома стоит ящик лимонов. Сначала ты ничего не понимаешь — нет ни записки, ни обратного адреса, ничего, просто ящик, доверху набитый лимонами. Ну, ты просто пожимаешь плечами и заносишь его к себе. Оставил себе пару штук, чтобы пить с ним чай, остальное раздал всем своим знакомым, а затем просто радуешься жизни, что тебе вот так вот повезло. Рейх слабо понимал, какого хрена вообще происходит, но парень всё продолжал и продолжал говорить, а у него просто не было выбора, чтобы не слушать его. Сознание до последнего пыталось обрабатывать получаемую информацию, даже находясь в настолько плачевном состоянии. — А на следующий день у порога дома появляется ещё один ящик, доверху забитый лимонами. А потом ещё один, и ещё один, и ещё. Ты уже раздал лимоны всем, кого знаешь, ты пытался выбросить их на свалку… — Прекрати! — в отчаянии воскликнул немец. — … ты пытался отследить того, кто приносит их тебе, — невозмутимо продолжал говорить Россия. — Ты уже разругался с почтовым отделением твоего района, но каждый чёртов день, на пороге дома появляется свежий ящик чёртовых лимонов. — А если… сменить… адрес…? — с трудом выдохнул Третий. Как бы хреново ему сейчас ни было, он всё слышал и просто чисто физически не мог игнорировать слова. В отчаянной попытке отвлечься от невыносимой боли хоть как-то, он всё же невольно попытался вникнуть в смысл монолога. — Не-а, тоже не помогло. Чтобы ты ни делал, каждое утро тебя будет ждать новый ящик лимонов. Просто вот так вот сложилась судьба: жизнь стала давать тебе бесконечные лимоны. Что бы ты сделал в такой ситуации? Рейх судорожно глотнул воздух и отчаянно замотал головой в отрицании — он и так почти ничего не соображал, а когда ему стало необходимо ответить на вопрос… Мысли просто не хотели собираться в кучу, а мозг отказывался работать. — Что бы ты сделал, Ганс? — настойчиво повторил РСФСР. — Отвечай на вопрос! — он вдруг резко повысил голос. Третий в ужасе дёрнулся, но всё же выдохнул: — Не знаю! Я… я не… не знаю…! — Думай, давай! У тебя есть куча лимонов, и каждый день их становится ещё больше, что тут можно сделать? — Нахрен их…! — если раньше немец еле слышно шептал, то теперь каждое его следующее слово становилось всё более громким и твёрдым. — К чёрту… такую судьбу! Сжечь их! Все лимоны! Вырубить все деревья! Уничтожить их! Пусть судьба… заберёт их обратно! Если придётся, я заставлю её подавиться ими! Мне не нужны эти гребаные лимоны!!! Что мне с ними делать?! Рейх резко оборвался. В начале он даже дышал с трудом, а теперь почти полноценно орал в голос, но стоило в лёгких вновь закончиться воздуху, как немец вспомнил, что ему вообще-то сейчас должно быть просто невыносимо хреново. Он с трудом сфокусировал взгляд на русском. Что конкретно тот делал, Третий не мог сообразить; единственное, он отдалённо чувствовал осторожные прикосновения к себе — кажется, рану ему уже зашили, а он даже не заметил этого. Немец судорожно глотнул ртом очередную порцию кислорода. Минуту назад он невольно дёргался и бился, а теперь резко обмяк — на него вдруг свалилась такая усталость, что он даже вырываться, наконец-то, перестал, позволяя России делать его работу. — С-совок… — голос дрогнул, потому что вялый язык с трудом реагировал на приказ мозга. — Он сказал… что… убил… её… Та фраза настолько шокировала Третьего, что он до сих пор цеплялся за неё, даже находясь в полуобморочном состоянии. Тема его детей всегда была запретна; Союз никогда не распространялся о них: он тщательно скрывал от всего остального мира факт самого существования у него «полноценных», рождённых от двух родителей отпрысков, — никто толком не видел ни одного из них, и они никогда не появлялись ни на официальных мероприятиях, ни на званных ужинах Великобритании… Никто не знал, сколько им лет и кем была их мать. Конечно, учитывая различные источники информации, в основном, только ненадёжные, — описание истории, которую позволяют вести людям, можно было предположить пару вариантов, но точно и наверняка сказать, наверное, никто не мог. — Ну, раз сказал, значит правда, — спокойно пожал плечами Россия. Логично… Союз ведь не любит врать… Рейх опять судорожно сглотнул, собираясь с силами, и заставил себя приоткрыть свинцовые веки. — Что… случилось? П-почему…? Парень вздохнул. — Мне запрещено говорить об этом, Ганс. Это табу, запретная тема. Лучше вообще забудь об этом. Рейх вполне понимал опасность, но мысль так сильно зацепила его, что он просто не мог вот так вот взять и выбросить её из головы. Ассоциативная цепочка подсказывала, что парень не будет калечить его ещё сильнее, так что, задавая вопрос именно ему, он почти ничем не рисковал. — Какой… она… была? Россия поднял на него взгляд, а затем чуть прищурил холодные отцовские глаза. Немец уже даже решил, что он ему так и не ответит, но неожиданно парень всё же заговорил: — У неё были безумно изящные, тёплые ладони. А ещё неописуемо мягкая и нежная улыбка… — РСФСР как-то горько усмехнулся. — Знаешь, фриц, на самом деле, я и сам уже толком и не помню. Это было так давно, буквально в прошлой жизни… Ладно, всё, не забивай голову всякой ерундой.       Третий действительно послушно притих и даже перестал вырываться. Только лишь теперь Россия, собственно говоря, и смог по-нормальному приступить к своей работе. Он уже успел осмотреть немца и наметить самые основные места, которые требовалось залатать в первую очередь. — K-kalt… — вдруг еле слышно прошептал Рейх. — Kalt… РСФСР вздохнул. Для остановки кровотечения он использовал лёд, так что неудивительно, что немец замёрз. Проблема была в том, что разрыв произошёл довольно глубоко внутри тела, и алые струйки никак не желали полностью останавливаться. Людям нельзя терять слишком много крови, она у них и так слишком жидкая и почти не сворачивается, а Третий лишился уже довольно большого её количества. — Потерпи немного, — сказал Россия. — Тут нет одеял, но потом я могу снова притащить тебе плед с дивана. Он тяжёлый, но согреть тебя сможет. — Kalt… — отчаянно всхлипнул Рейх, в бреду он уже не услышал последней фразы. РСФСР спокойно кивнул, принимая к сведению его состояние, — можно считать, что немец-таки вырубился. Помимо самой опасной раны, которую он ему зашил, оставалась ещё целая куча более мелких; опять появились переломы, а также вывихи. Однако их можно будет вправить чуть позже, сейчас самое главное максимально уменьшить риск заражения, а для этого надо тщательно промыть все порезы и залить их антисептиком… А ещё надо что-то сделать с глазом, временно он его просто промыл, но не стал даже заматывать перевязкой, чтобы Третий не травмировал его ещё сильнее, когда будет бешено вращать зрачками от непонимания того, какого чёрта он им ничего не видит. Объяснять ему в таком состоянии, чтобы он так не делал, было абсолютно бессмысленно… В общем, работы было навалом. Россия даже не удержался и фыркнул: «Пусть помучается, блин». В глобальном плане это был запрет на использование сильных обезболивающих. Слабое он всё же запихнул в немца, да вот только толку от этого почти не было… Кажется, эта ночь будет безумно длинной.

***

      Ярко светит солнце. Он стоит со своей гордой и величественной осанкой и хмуро наблюдает, как танк, танк (!) — огромная, многотонная стальная махина для уничтожения… завязла в грязи почти по самую башню и никак не могла выбраться из «ловушки». Экипаж не видел куда ехал, потому что проломил насквозь какую-то избу, намереваясь срезать, а теперь огромные брёвна застряли в его гусеницах, и машина встала. Рейх даже растерянно нахмурился — что он тут делает? Он помнил этот день, помнил, как с трудом удерживал себя от того, чтобы не потереть собственные глаза, продолжая стойко и упрямо играть роль серьёзной и невозмутимой статуи. Это задержало войска совсем ненадолго, но достаточно, чтобы русские успели отступить к лесу. Искать их среди деревьев — это самоубийство. Третий заторможенно моргнул, пытаясь понять, что происходит, и картинка перед глазами резко сменилась. …… — Эй, Russland! — громко окликнул он парня. — Ну и где же ваш Бог, русский? Тот, который всегда с вами? Россия напряжённо замер посреди улицы — он явно не рассчитывал увидеть Рейха личной персоной тут. Немец прекрасно помнит ответ, но у него всё равно невольно сжимаются кулаки, когда РСФСР начинает хрипло смеяться. — Оглянись, фриц! — парень развёл руки в стороны. — Он уже здесь! — Я вижу лишь горящие дома и полное отчаяние, — улыбается Рейх. Вся местность вокруг них действительно была объята огнём. Пламя жадно обгладывало скелеты пылающих зданий, но, наперекор ситуации, Россия залился новой порцией истеричного смеха. …… — Капитуляция, Германский Рейх, — спокойно произносил Великобритания. — Ты должен подписать капитуляцию… Немец, лёжа в его ногах, лишь хрипло засмеялся. Он невольно старался сжаться в комок и пытался руками удержать вываливающиеся наружу органы из вспоротого живота, но продолжал тихо смеяться и скалиться своей акульей улыбкой. …… — Все русские такие сумасшедшие? — спрашивает его Королевство Италия. — Что это была за нелепость? — Не будь дураком, Италия! — невольно восклицает Рейх. — Это же очевидно! Союзник лишь растерянно хмурится, явно ничего не понимая, а Третий закатывает глаза. — Мороз, Италия, — зло шипит немец так, словно бы это было само собой разумеющееся. — В воздухе появился запах грёбаного мороза! Скоро придёт зима, и мы должны успеть захватить столицу до наступления заморозков! Нельзя давать Совку целых полгода на то, чтобы он чего-нибудь удумал! …… Рейх стоял посреди одной из полуразрушенных улиц Берлина. СССР пытался искоренить религию среди своих людей, но пленные русские всё равно утверждали, что их Бог с ними. Что ж, если так, то теперь вместе с ними он пришёл и на его землю. Немец видел только лишь горящие дома и полное отчаяние собственных людей, но в ушах у него звенел лишь истеричный смех да хриплый шёпот: — Хочешь, чтобы история повторилась, фриц? Хочешь, чтобы появилась новая Веймарская Республика? …… Веймарская Республика судорожно сглатывает, пытаясь удержать себя в руках, но её тело всё равно слегка дрожит, а руки предательски трясутся. Она забилась в самый дальний угол бального зала и молилась про себя, чтобы Франция не нашёл её тут. Она умудрялась ускальзывать от его взгляда весь вечер, но постепенно упрямый «деловой партнёр» проявлял всё большую настойчивость. Француз пришёл на этот приём в своём мужском воплощении, и подсознание упрямо твердило немке об опасности с его стороны. Осталось всего лишь полчаса, жалкие тридцать минут, и она сможет вежливо извиниться перед Великобританией и сбежать отсюда… Она не успевает. Девушка выскальзывает из своего убежища только тогда, когда от начала банкета прошло достаточное количество времени, чтобы уйти с празднества, не оскорбив при этом хозяина. Покидать приём без ведома его организатора было просто вопиющим нарушением правил приличия, поэтому для начала она должна была поговорить с Англией. Идти сразу и напролом — это тоже крайне невежливо, поэтому Веймар вынуждена идти медленно и неспеша, улыбаясь вежливой улыбкой всем остальным гостям. На неё мало, кто обращает внимание, большинство просто проскальзывают по ней взглядом, словно бы она невидима для них, но сейчас немка лишь рада этому. Британия, как и полагается, нашёлся посреди зала. Вообще, этот приём считался «неформальным», так что даже англичанин позволил себе небольшую вольность: прямо сейчас он разговаривал с Испанией, стоя и держа блюдце с чашкой чая навесу. Просто так подходить и отвлекать хозяина нельзя, поэтому Республика лишь показывается в поле зрения Англии, делает ему небольшой реверанс, показывая, что ей бы хотелось поговорить с ним, а затем покорно отходит немного в сторону и делает вид, что её очень заинтересовала очередная закуска на столах, принявшись ждать, когда англичанин соизволит лично подойти к ней. Вот тут-то её и поймали. Чужая ладонь по-хозяйски легла ей на бедро, и девушка испуганно вздрогнула. Она быстро натянула на лицо милую, вежливую улыбку, но про себя уже буквально кричала от немого ужаса. Начинает разговор Франция довольно вежливо, но он довольно быстро переходит к тому, ради чего пришёл сюда: — Не соизволите ли Вы отойти со мной и поговорить… в более приватной обстановке? Душащее чувство паники затапливает всё сознание Веймарской Республики. — П-прошу прощения… — робко бросает она. — К сожалению, я вынуждена отказать Вам, господин… Это жутко невежливо, жутко грубо, но и согласиться она просто не может: в присутствии других стран Франция ничего ей не сделает и не будет слишком сильно распускать руки, но наедине… — Mon cher, — вдруг раздаётся голос Великобритании. — Что происходит? Англичанин стоял с гордой, величественной осанкой, однозначно и чётко давая понять, кто из них троих тут главный, и смотрел на них обоих с лёгкой благосклонностью. Франция мгновенно отступает от немки. — Прошу прощения, Ваше Величество, — вежливо извиняется он. Француз заметно стушевался, но полностью до своего второго обличия не «сдувается», он отвешивает Британии мужской поклон, а не женский реверанс. Вообще, это тоже была наглость, но Франция пользовалась своей привилегией «официальной жены» на полную катушку везде, где только могла, и Великобритания довольно часто спускал ей это с рук. — Я собирался предложить госпоже Веймар обсудить наши политические дела вдали от чужих глаз во избежании… недоразумений. Вопросительный взгляд англичанина перевёлся на неё. Девушка судорожно сглотнула. — П-прошу прощения, Ваше Величество, — робко начинает она. — Но м-мой срок для в-возвращения долга ещё не истёк! У м-меня ещё есть время, н-нам нет смысла в дополнительном обсуждении условий его возврата! — О, так в этот раз Вы сможете отдать мне все проценты? — улыбнулся Франция. Фраза пробила голову, словно пуля, — немка буквально задохнулась от ужаса внутри себя. Нет, она не сможет. Опять не сможет. Ей опять придётся выплачивать проценты «альтернативными способами оплаты». Но хотя бы просто оттянуть момент истины ей хотелось просто невыносимо. Уж лучше она потом сама откроет дверь французу, чем позволит увести её прямо с приёма, на глазах у всех стран Европы, как бы реалистично они все не делали вид, что им плевать на неё, в этот момент на неё направятся взгляды абсолютно всех присутствующих. Кто-то посмотрит на неё с презрением, кто-то — с жалостью, а кто-то — с неприкрытой… похотью. Бедная, слабая, ничтожная, шлюшка-Веймар. Опять не может расплатиться за свои долги. Как бы она ни старалась удержать себя в руках, её тело предательски затряслось, голова опустилась в пол, а колени подкосились, но на ногах она каким-то чудом устояла. — Хватит, — раздался спокойный голос Британии. — Mon cher, этот вечер не для политики. Прошу тебя, не позорь мой авторитет. Француз замялся ровно на мгновение дольше, чем было допустимо правилами приличия. — Конечно, как скажешь, mon amour. Франция потянулся ближе и легонько поцеловал англичанина в щёку. Вообще, это было ещё одним вопиющим нарушением правил, но Британия реагирует совершенно спокойно — он даже позволяет чужим губам прикоснуться к нему. Напоследок Франция кидает на Веймар хмурый взгляд, но, в конце концов, покорно отходит в сторону. Великобритания провожает его чуть прищуренным взглядом. — Уверяю вас, госпожа, — с совершенно невозмутимым видом возвращает он своё внимание к немке. — Больше такого безобразия не повторится. Он даже не произносит слов «Прошу прощения», хотя, по идее, должен — это его приём, и это его гость оскорбил её, как хозяин он гарантирует безопасность и сохранение собственного достоинства всем приглашённым. Однозначный признак того, что он вообще не считается с ней. — Б-благодарю, господин, — девушка кивает в знак признательности. — Вы хотели со мной о чём-то поговорить? На самом деле, Англия вполне мог бы не продолжать разговор и просто покинуть её общество, и немка бы была вынуждена провести остаток вечера здесь же, на приёме, потому что повторно отвлекать хозяина было невежливо, однако Британия не только сразу понял, зачем именно она вообще изначально подошла к нему, но и даже соизволил не игнорировать это. Он спокойно принимает её извинения и позволяет ей уйти. Это вообще ни разу не было «милосердием» с его стороны, это был чистый, многоуровневый расчёт: во-первых, Великобритания крайне старательно поддерживает на публике свой образ добродушного покровителя. Во-вторых, теперь немка будет невольно должна ему ещё и этот пустяк, и в будущем он сможет использовать это в свою пользу. А в-третьих… ну… когда шлюшка-Веймар будет стонать именно под ним хоть сколько-то добровольно, ему самому будет от этого гораздо приятнее. Собственная беспомощность и безвыходность ситуации просто убивали её изнутри.

***

— Эй, эй, Ганс, держи себя в руках… — успокаивающим голосом бормотал РСФСР. — Ш-ш-ш, тихо, успокойся… Сначала всё было более или менее нормально, но через пару часов у немца всё равно началась лихорадка — его бросило в жар и всего затрясло. Трудно сказать, что именно ему снилось, но Рейх «сдувался» прямо на глазах, его тело уже заметно потеряло даже ту скудную мышечную массу, которая у него была. И пусть пока что остальные изменения физического воплощения были не такими явными, но то, что его бёдра стали чуть более округлыми и женственными, было уже видно. Несмотря на все усилия России, процесс лишь замедлялся, но не прекращался.

***

Лезвие ножа останавливается буквально в миллиметре от поверхности «шарика». Молодые, новорожденные страны, формируются в виде маленьких кругляшков, диаметром всего несколько сантиметров — это весьма удобно в том плане, что им нет необходимости таскаться с огромным пузом, как людям. И именно такой «шарик» сейчас лежал перед ним на полу. Рейх глухо зарычал сквозь зубы и замахнулся повторно, но лезвие опять останавливается, так не достигнув цели. Опустить нож ниже он какого-то чёрта не может. Просто не может. «Шарик» был очень-очень маленьким, он слишком рано покинул плаценту, в которой образовался, он был недоношенным. А ещё он был очень-очень бледным, пусть это ещё и неполноценная страна, в норме на этом этапе уже должны проявляться цвета будущего флага. Однако их не было: шарик был практически полностью белым. Неестественно белым. Третий и сам не понимал того противоречивого чувства, которое сейчас разрывало его грудь изнутри. Он ненавидит этот чёртов шарик всей душой, он реально хочет убить его. «Шарик» был буквально физическим воплощением его жалкости, его ничтожества! Прямым и неоспоримым доказательством его позора!!! Он должен от него избавиться, должен завершить начатое!!! Но одновременно со всем этим было что-то ещё… Немец не мог это объяснить, не мог понять, но… «Шарик» перед ним был так… так мал… и… и слаб… а ещё слишком… хрупок… Но он был жив. Рейх чувствовал, как маленькая страна перед ним судорожно ищет тепло и защиту, как отчаянно она зовёт того, кто мог бы ей это дать… Он просто не мог заставить себя опустить нож ниже, не мог — и всё тут!!! Не выдержав той бури, которая бушевала внутри него, немец яростно отбрасывает оружие в сторону и с силой вцепляется в свои волосы. От собственной беспомощности ему хотелось буквально выть. …… — Нет, ну ты только представь, фриц! — продолжает хрипло смеяться русский. — Deutschland будет вынужден ползать перед этими стервятниками на коленях, будет просить и умолять их дать ему хоть малюсенькую поблажку… …… Веймарская Республика нервно сжимает руки в кулаки, делает глубокий вдох полной грудью, пытаясь успокоиться, а затем заставляет себя открыть глаза и посмотреть в глаза стае чудовищ перед ней. Она натягивает на лицо лёгкую, вежливую улыбку. — Ваше Величество, позвольте доложить… — начинает она свою речь. Задумка и расчёт просты, как палка: не можешь сохранить, так хоть продай подороже. Нет смысла играть с «пешками» и тратить на них время, надо идти сразу к «королю». Франция был просто в ярости, но ему ничего не оставалось, кроме как подчиниться Великобритании, который нашёл её предложение «достаточно интересным». С его давления, условия выплат репараций были слегка изменены, что позволит немке хотя бы просто дышать чуть свободнее. Естественно, никто и никогда не будет помогать другой стране за «просто так», «по доброте своей душевной» — это просто абсурд, такого быть не может. Однако ей просто-напросто нечем было расплатиться за поддержку, ведь именно из-за этого всё вообще и началось — у неё не было ни гроша. Так что в тот вечер Веймарская Республика стояла на коленях и с притворным, но максимально искренним энтузиазмом сосала английский член. …… Великобритания прекрасно знает, куда надо бить, чтобы было побольнее. Рейх, словно бы в замедленной сьёмке, видит, как падает на пол крохотный «шарик», а затем ботинок англичанина, словно бы случайно, опускается прямо на него…

***

«НЕТ!!!» Третий судорожно дёргается — если бы его тут же не схватили, он бы буквально вскочил, несмотря на все свои травмы. — Тихо, фриц, тихо, успокойся! — Россия умудрился поймать его и не дал навредить самому себе ещё сильнее. Рейх не мог понять, что сейчас он очнулся в реальности, он буквально задыхался от ужаса. «Нет, это неправда! Этого не было, не было!!!» Он ещё не сошёл с ума, он помнит, где его воспоминания, а где всего лишь бесплотные кошмары! Этого не было в реальности, не было!

***

Великобритания прекрасно знает, куда надо бить, чтобы было побольнее. Рейх проиграл войну, но самая последняя битва была за ним — он вырвал из лап англичанина возможность полноценно отыграться на своих наследниках. Заставил проговориться, заставил пообещать при свидетелях, что Британия пощадит его… сыновей. Не «сына» — «сыновей». Их было несколько. О существовании второго отпрыска Англия не знал. Это был позор. Его унизил уже проигравший противник, прямо на глазах всей Европы. Несмотря на то, что Советский Союз провёл «вскрытие» прямо под его прямым контролем, довольно ловко и быстро вытащил нехарактерный для человеческого мужского организма орган и вскрыл плаценту прямо перед его глазами, о существовании его второго сына Великобритания почему-то не знал… …… Англичанин даже не удержался от своей фирменной, вежливой улыбки. Снаружи он довольно спокоен, но немец знает, что внутри его буквально разрывает от гнева. — Ты пожалеешь о том, что сделал, — обещает ему Великобритания. — Ой, да всего-то чуть-чуть опозорил тебя перед всеми странами! — хрипло смеётся Рейх. — Неужели ма-а-а-аленькая оговорочка так сильно задела Вас, о Великий…— Третий не успевает договорить фразу, как ему в челюсть прилетает сильный удар. Британия смотрит на него просто испепеляющим взглядом, у него даже крылья носа заметно трепетали от еле сдерживаемой ярости. — Знаете, Германский Рейх… — начинает он довольно вежливым тоном, однако потом резко замолкает, словно бы он случайно сделал какую-то ошибку. — Ох, приношу свои извинения. Ведь гораздо корректнее будет обращаться к вам несколько по-иному, не так ли… госпожа Веймар? Третий резко замирает, а всё его нутро сковывает холодом неудержимого ужаса, он мгновенно соображает, как именно Бриташка захочет отомстить ему за его позор. …… Немец осторожно крутил в ладонях «шарик». Маленькая жизнь внутри него всё ещё продолжала слабо трепыхаться, но он никак не мог «раскрыться» — принять нормальный, человеческие облик. Прошло уже несколько дней после его вынужденного появления на свет, и это было плохо. Это было очень-очень-очень плохо. Процесс не должен занимать столько времени! Молодые, особенно только что рождённые, страны всегда крайне слабы и нестабильны, это нормально, но Рейх уже перепробовал буквально всё, что знал, но никак не мог улучшить его состояние. Ребёнок умирал у него прямо на руках, и он ничего не мог с этим поделать! Самое худшее, что было — это то, что вскоре подходил очередной срок для выплачивания бесконечных долгов, и если раньше он ещё умудрялся как-то извернуться и не выпускать шарик из рук, то теперь у него уже просто не было выхода. Где-то в голове упорно билась какая-то задняя мысль, которая чётко подсказывала: стоит хоть ненадолго оставить ребёнка без присмотра — то он рассыплется прахом, так и не приняв полноценного облика… То же самое противоречивое чувство буквально разрывало его изнутри. По идее, его должно это радовать: ему не придётся лично убивать его — проблема исчезнет сама собой! Ну какого чёрта он продолжает так упорно греть «шарик» в своих ладонях? От невыносимой боли где-то в районе сердца и душащего отчаяния ему хотелось буквально выть. Опять! Он опять был абсолютно беспомощен и не знал, что делать!

***

— Чёрт, Рейх, ну не смей ты вот так вот просто сдаваться! — тихо зарычал Россия. — Ты мне живым нужен, а не сломанной куклой… Он уже давно обложил немца тёплыми грелками и даже закутал в тот самый плед, но Третий всё равно дрожал и трясся от холода, при том, что температура его тела лишь возросла. Парень протирал его лицо и шею влажными холодными тряпками, пытаясь сбить жар, и осторожно поил его водой. Он дал ему некоторые лекарства, но без полноценного обезболивающего толку было мало — немцу снилась эта боль во сне, и он сходил от неё с ума. — Ну чтоб тебя, фриц, — фыркнул РСФСР. — Отец же разозлится… Ох, ну для меня-то ведь хуже уже ничего быть не может, да? Он ещё раз сменил холодную тряпку на чужом лбу и поднялся на ноги. Ни за что нельзя позволить немцу «сдуться» сейчас, если он сдастся, то уже вряд ли сможет ещё хоть раз взять себя в руки и уже больше не сможет полноценно восстановить облик своего воплощения… он сломается. Этого нельзя допустить. Ни в коем случае. Если для этого придётся использовать подлый козырь из рукава, то, что ж, так тому и быть.

***

Великобритания прекрасно понимал, что именно заставит упрямого немца надломиться. Каким именно способом его можно заставить прогнуться, как задавить его морально. Как заставить его «сдуться» насильно. Англичанин, конечно же, не стал марать собственные руки самолично. Это было ниже его достоинства. Он просто отдал его людям. Людям. Этим… животным. Это было даже не изнасилование, это было гораздо хуже. Они драли его очень долго, постоянно сменялись, не давали ни минуту на перерыв… На обычном «сдувании» дело не закончилось, ведь когда его воплощение так и приняло свой женский облик, появилась ещё одна дырка, вполне способная полноценно удовлетво… Вдруг заиграла красивая, спокойная музыка. Рейх судорожно глотнул воздух и открыл глаза. Он сидел на самом краю кровати, неловко перебирал в пальцах чужие волосы и смотрел прямо на болезненно-белое лицо. Рядом, на ближайшей тумбочке, стояла небольшая музыкальная шкатулка. Она была сделана в виде стеклянного шара, внутри которого стояла фарфоровая фигурка прекрасной девушки в шикарном, бальном платье. «Императрица», как её называл предыдущий владелец, не спеша кружилась в своей прозрачной клетке и пела свою мелодию. Единственный вариант, который Рейх смог придумать, — это просто банально спросить совета у кого-нибудь другого, того, кто уже имел дело с детьми и мог сталкиваться с аналогичной проблемой. Он жутко не хотел раскрывать факт появления у него «полноценного» ребёнка, ведь его тут же поднимут на смех, и тогда скрыть свой позор ему точно не удастся, но… и медлить уже было нельзя. Из всех возможных вариантов Третий в итоге склонился к одному-единственному возможному. Никто и никогда не будет помогать другому за «просто так» — это не выгодно, — но всё же в мире была ровно одна страна, которая не только вполне может согласиться помочь ему, назначив за это такую цену, что Рейх сможет расплатиться, но при этом даже не станет смеяться над ним… хотя бы банально по той простой причине, что он в принципе никогда не смеётся. На самом деле, даже в его ледяных глазах на какую-то секунду мелькает удивление, но он тут же возвращает себе свой обычный невозмутимый облик. Советский Союз выслушивает его абсолютно спокойно. — Музыка, — отвечает он на его вопрос. — Я бы рекомендовал тебе музыку. Что-нибудь спокойное и умиротворяющее. Рейх знал, что у СССР есть дети, как минимум один, даже если русский по какой-то причине старательно скрывал их от всего остального мира. И, кажется, он не ошибся — Союз действительно предложил именно ту мысль, о которой сам немец как-то не подумал. Да, нестабильному воплощению нужно что-то такое, за что оно могло бы зацепиться. Обычно в этой роли выступали символические или политические знаки страны: флаг, гимн, собственное правительство… Но что делать, когда страна-то ещё даже толком не сформировалась? Для детей эти стандартные способы просто не годились. — Лучшим вариантом будет что-то физическое и осязаемое, например, музыкальная шкатулка, — продолжает свою мысль русский. — Но ведь физическая вещь должна быть пропитана эмоциями! — невольно воскликнул немец. — У меня нет времени делать что-то настолько сложное, как целая шкатулка! Страны — это, в первую очередь, именно духовное воплощение эмоций, чувств и желаний людей, что живут внутри них; которое, по факту, просто принимает наиболее удобное для выполнения своих обязанностей форму — человеческого тела. Так что вещь, призванная «стабилизировать» страну, должна быть буквально пропитана какими-то положительными эмоциями, иначе ничего не получится. Самый эффективный способ — это сделать такую вещь вручную, самостоятельно. Но у Рейха действительно не было времени создавать нечто подобное с нуля, даже если бы он в целом уже сейчас имел чёткое представление, из каких деталей надо собирать шкатулку. Советский Союз окидывает его чуть прищуренным, каким-то странным и абсолютно нечитаемым взглядом. — Знаешь, Третий, у меня совершенно случайно завалялось то, что может тебе помочь, — вдруг заявляет он. Русский сказал, что давным-давно собирался просто выбросить шкатулку, но у него всё не доходили руки, а так она хотя бы послужит для полезного дела. На фразу об оплате он заявил немцу, что «тот сделает ему одолжение, если заберёт её», а потом он почти насильно сунул шкатулку ему и не принял никаких возражений. После того, как шарик-таки смог раскрыться, немец смог использовать ещё одну возможность для стабилизации страны — он дал сыну истинное имя. Ему ещё долго не будет суждено править самостоятельно, и личного названия страны у него пока не будет, так что выбор пал на довольно банальный, но наилучший, в данной ситуации, вариант. Раньше это имя принадлежало старику-Империи и прочно ассоциировалось у людей с самосознанием их собственной нации. Deutschland всё ещё был крайне нестабилен, он не приходил в сознание, да и облик он принял совсем юного человеческого ребёнка, лет, может, восьми, но, как минимум, он был жив и больше не разваливался в прах от любого дуновения ветерка. Это ещё не означало, что Третий вытащил его из могилы, но теперь он хотя бы перестал висеть над пропастью, а просто лежал на её краю. То, что его стабилизировала и буквально спасла обычная музыкальная шкатулка, было, в какой-то мере, даже забавно. Хотя, наверное, стоит хоть немного приглядеться к Императрице, как ситуация переставала быть настолько нелогичной. Фигурка была просто насквозь пропитана необъятной нежностью и бесконечным теплом. Это совершенно точно была именно ручная работа, причём мастер, который её делал, в буквальном смысле слова вкладывал в работу свою душу. Как воплощение страны, Рейх почти буквально чувствовал, с какой бесконечной любовью вырезалась каждая складочка шикарного платья. Работа была сделана очень качественно: и сама фигурка, и платье, и даже лицо девушки были проработаны очень детально и аккуратно, что, учитывая небольшой размер всей композиции, невольно вызывало вполне искреннее восхищение. Эта шкатулка была буквально маленьким произведением искусства, она была почти идеальна. Единственное, к чему сам Третий мог бы придраться, — это покраска фигурки. Как того, кто разбирается в художественном деле, его чуть-чуть разочаровывало, что с этой точки зрения не было ничего интересного. Нет, раскрашена Императрица была весьма и весьма добротно, просто ничего прям совсем выдающегося, как во всех остальных аспектах, тут не было. Однако это не отменяло того, что создатель этой шкатулки смог сделать настоящее чудо. Немцу даже реально стало любопытно, как именно она вообще оказалась у Совка и почему он называл её именно Императрицей… Рейх сам не понимает того чувства, которое до сих пор продолжало биться в его груди, но почему-то сейчас, глядя на худое, бледное, но живое лицо напротив себя, ему становилось как-то… легче. Третий даже поддаётся неожиданному порыву и осторожно ложится рядом с маленькой страной на кровать, неловко обнимает её голову и зарывается в волосы ребёнка носом. Девушка в стеклянном шаре пела свою мелодию и медленно кружилась, словно бы танцуя, в такт спокойной, прекрасной музыке…

***

Рейх судорожно глотает воздух и открывает глаза. Точнее один глаз, второй скрыт перевязкой, но он этого не соображает. — Воу, воу, фриц, полегче! — тут же раздаётся голос России. Парень опять хватает его, прежде чем немец успевает приподняться и навредить себе ещё сильнее, но Третий всё равно продолжает слабо биться всеми конечностями подряд. Его глаз судорожно заметался по темноте комнаты, в поисках маленькой шкатулки: ему всё ещё слышалась её красивая мелодия. — Wo ist sie…? Wo…? — хрипло зашептал он на немецком. — Warum tanzt sie nicht…? Warum… hat sie… aufgehört sich zu drehen?! Stopptest…! Ich habe es repariert… sie muss tanzen!!! Он видел смутный образ изящной фигурки и никак не мог смириться с тем, что от некогда прекрасного платья остались лишь жалкие осколки… — Ганс, ты бредишь, — абсолютно спокойно заверил его РСФСР. — Успокойся. Третий отчаянно дёрнулся, но его попытки вырваться пресеклись, когда русский, не удерживая всех конечностей немца, плюнул и просто сел на него сверху. Парень стиснул его тело коленями, не давая больше излишне сильно шевелиться. — Фриц, да прекрати ты дёргаться и дай мне вколоть тебе чёртов укол! Затуманенное сознание Рейха не смогло понять просьбу, но, когда чужая ладонь легка ему на лоб и придавила ещё и голову, он смутно почувствовал острую боль в шее и испуганно замер, действительно перестав сопротивляться. — Ну, вот, уже лучше, — вновь спокойно заговорил Россия. — Потерпи ещё немного, — парень слез с него и вновь принялся слегка поглаживать сырые от воды и пота волосы. — Скоро тебе станет легче, потерпи ещё чуть-чуть… Третий глухо застонал, но послушно обмяк. — Вот так, молодец, успокойся… — РСФСР всё продолжал шептать бессмысленные, но умиротворяющие слова тихим, спокойным голосом. Немцу всё ещё было ужасно плохо, но постепенно адская боль действительно уходила куда-то на задний план, и ему становилось немного легче…

…Красивая, но немного фальшивящая музыка всё ещё звучала в его ушах…

***

*Кажется пришло время подвести краткую сводку хедканонов, которых придерживается автор: 1) Метка про «Гендерсвап» стоит не просто так. Страны — это не люди, у них нет точного пола. Соответственно, по факту работа не совсем соответствует метке «слэш», ведь для воплощений стран само по себе понятие «пол» весьма относительно. То, что называется термином «сдуванием», — это переход страны от одного пола своего воплощения до другого. В силу сложившегося чисто-исторического подхода чаще всего предполагается, будто «мужской» облик несёт в себе «силу» и «влияние», когда как «женский» — «мягкость» и «учтивость». Если страну заставляют «сдуться» до женского воплощения насильно, против её воли, — то тогда она буквально ломается. Её заставляют прогнуться, заставляют уступить. В этом случае процесс может быть крайне морально-травмирующем. Изнасилование — это далеко не единственный, но самый эффективный и часто-используемый способ именно для «насильственного сдувания». 2) Веймарская Республика и Третий Рейх — это одна и та же личность. Это же является и обоснуем для старой дружбы между ним и СССР — по реальной истории у ВР и Советов были ОЧЕНЬ тесные, взаимовыгодные и дружественные отношения. В 33-м году (когда к власти пришли нацисты во главе с Гитлером) они резко разорвали все старые договоры. На счёт долгов ВР: после Первой Мировой, её скрутили по рукам и ногам Версальским договором, опозорили, унизили, разрушили её экономику и заставили выплачивать огромные репарации. В течении лет размеры и условия выплат постоянно смягчались, потому что Германия чисто физически была не в состоянии выплачивать их. 3) В тексте упоминались «полноценные» или «истинные» страны-дети, рождённые от двух родителей. Собственно говоря, существуют ещё «неполноценные», рождённые только от одного родителя, а также в качестве редкого исключения бывают страны «созданные» искусственно — не имеющие родителей вовсе. 4) Германия с 1871 года до 1943-го года официально называлась «Deutsches Reich». Однако, одновременно иметь одно и то же имя две разные страны не могут, так что Рейх никогда не пересекался с ГИ лично, он появился уже после его смерти. Империя умер после того, как стало ясно, что он проиграл в Первой Мировой. Официально Третьего всегда звали «Deutsches Reich», но заставить другие страны обращаться к нему так он смог лишь после 33-го года. Во избежание путаницы, в мире его стали называть именно «Рейхом», а не «Империей», на латинский манер, как ГИ. «Веймарская Республика» и «Третий Рейх» — это всего лишь его прозвища, а не официальное название (имя) страны.