Противоречивые Чувства

      Советский Союз сидел с абсолютно непробиваемым выражением лица, уныло слушая поток почти нецензурной ругани из телефона. — Ну, дошла же, — холодно отозвался он. Голос по ту сторону провода буквально взорвался от негодования. На самом деле Союз слабо представлял, о чём именно говорил ему Польша, но его растерянность длилась буквально одно мгновение, собеседник этого даже не заметил. — Значит, причины были, — совершенно невозмутимо произнёс он. — Я не обязан отчитываться перед тобой о таких пустяках. Россия не докладывал ему ни о каких проблемах, из этого логично предположить, что накладка случилась у Украины. Когда поляк окончательно перешёл границу хоть какой-то цензуры, и почти перешёл на личности, Союз резко и холодно отдёрнул его: — Всё. Заткнись. Его самого он может поливать грязью сколько его гнилой душонке угодно, но оскорблять своих детей СССР ему не позволит. — Скажи спасибо, что мы вообще продолжаем спонсировать тебя. Доставка пришла? Пришла. Мы свою часть сделки выполнили? Выполнили. Мы тебе ничего не должны. Подавись своим зерном и избавь меня от своей бессмысленной болтовни. Было буквально слышно, как Польша уже набрал в грудь воздух, явно собираясь закатить ещё одну проникновенную речь, но дожидаться его русский уже не стал, — он просто грубо швырнул трубку телефона на место. СССР глухо и зло зарычал, вытащил из закромов шинели пачку сигар, почти разорвал её, достал одну, поджёг и глубоко затянулся. — Щенок, — буквально выплёвывает он ругательство вслух пустой комнате. До чего же проблемный мальчишка. Опять прикрывает своих братьев и утаивает от него информацию. Какая же прилипчивая зараза, ничем не вытравить эту грёбаную доброту, непокорность и граничащую с безумием привя… — Пап? — раздаётся голос виновника произошедшего. — Будешь чай? Союз поднимает на родного сына просто испепеляющий взгляд. Россия уже стоит рядом с ним, но всё же предусмотрительно чуть-чуть поодаль, чтобы он не смог дотянуться до него со своего места. Как и когда именно он успел тут появиться, да ещё и так незаметно оставалось лишь гадать. Парень мягко улыбнулся ему и протянул слегка дымящуюся кружку, но лишь заметив его реакцию, он тут же вздрогнул и отступил на шаг назад. СССР резко стушевался и сам разорвал зрительный контакт, а вместе с ним и своё тяжёлое, ледяное давление. Он сделал очень медленный, глубокий вдох и выдох, пытаясь взять себя в руки. Сын не знал, что этот звонок был от Польши, — если бы знал, не рискнул бы сунуться к нему вот так вот открыто, он просто почувствовал вспышку гнева и мгновенно попытался сделать хоть что-нибудь, чтобы успокоить его. — Да, — в конце концов отзывается мужчина вновь холодным голосом. Парень всё же подходит ближе к столу и даёт горячую кружку ему прямо в руки. — Что-то случилось? — осторожно спрашивает сын самым успокаивающим тоном голоса, который в принципе возможен. Как именно он умудряется его таким делать, Союз вообще не представлял. — Нет. СССР и сам вполне честно признаёт, что это просто он слишком раздражён в последнее время, а случившееся происшествие — это всего лишь небольшой пустяк. Ну, случилось там что-то, ну, не уложились в срок… Бывает ведь. Глупость. Мелочь. Он и так уже в последнее время довольно строго придирался к абсолютно всему, и, наверное, все и без того шуганные… Совершенно неудивительно, что Россия побоялся ему об этом докладывать. «Совок, да ты ведь действительно просто неуравновешенное чудовище…», — невесело усмехнулся он про себя и отхлебнул принесённый чай. Чёрт подери. С имбирём и мёдом. Вкусный, зараза. — Благодарю, — отзывается СССР. Получается довольно сухо и безэмоционально, но РСФСР опять возвращает на лицо ту самую нежную улыбку. Казалось бы, было логично, если бы она была натянутой, но какого-то чёрта этого не происходит, — Россия всегда улыбается ему достаточно искренне, чтобы действие не выглядело притворным. Правда, на этот раз всё же видно его волнение, у него немного нервно подрагивают пальцы. — Всё нормально, — произносит Союз. Звучит холодно, но вообще это его вполне искренняя, пусть и неуклюжая попытка успокоить отпрыска. — Ничего достойного внимания. — Ладно, — вновь мягко улыбнулся Россия. — Как скажешь.

***

      Рейх сонно закопошился в попытке закутаться в тёплый плед поплотнее. Ему опять что-то снилось, что-то плохое, но проснулся он не из-за этого. Запах. Третий чувствовал какой-то запах. Лёгкий, почти незаметный, но при этом очень и очень… приятный. Сначала немец старался просто игнорировать его, думая, что это всего лишь его сознание опять играет с ним злую шутку. Плотные шторы закрывали окно, но, кажется, сейчас всё же был день — было довольно светло. Просто солнце светило не слишком ярко, должно быть погода пасмурная. Упрямый запах никуда не испарялся. Кажется, он ему всё же не снился. Рейх сонно моргнул, но всё же открыл глаз и попытался понять, что происходит. Нет, правда, он реально что-то чувствует. Что-то безумно приятное и… аппетитное? Третий даже не выдержал, очень медленно и осторожно приподнялся на локтях и сел. Плед тут же сполз с его плеч, но немец натянул его обратно и плотно закутался в него. Шевелить правой рукой ему было больно, но вот левая его уже даже почти слушалась — именно ей он и умудрился удерживать тяжёлую сползающую ткань. Он был несколько ограничен в движениях, потому что на этот раз все его переломы были зафиксированы специальными спицами — они играли роль неподвижного каркаса в отсутствии полноценного гипса. Однако, он не был прикован наручником к стене, поэтому в теории мог даже встать и пройтись. Собственно, именно это он и попытался сделать, но тогда болью отозвалась уже нога. Рейх тихо зашипел от злости, но прекратил попытку. Он мог стоять на обоих коленях, но полноценно подняться на ноги не вышло. Ну и ладно, плевать. Какой-то задней мыслей немец понимал, что он сейчас творит какую-то нелогичную хрень, но и поделать с собой ничего не мог. Приятный запах так манил, так притягивал к себе, а доносился он совершенно точно откуда-то из коридора… Любопытство оказалось сильнее рациональности, и Третий осторожно приблизился к выходу из своей комнаты. Он мог лишь довольно неуклюже ползти по полу, либо аккуратно перемещаться на коленях, но в конце концов ему таки удалось добраться до коридора. Покидать границы помещения Рейх не решился скорее подсознательно, чем осознано, но, тем не менее, он застыл у самого выхода, оперевшись плечом о косяк двери, и осторожно выглянул наружу. Видимый с такого ракурса коридор был совсем небольшим, длиной буквально несколько метров. По левой его стороне была парочка дверей, но сейчас они были закрыты, а вот та, что прямо напротив, была распахнута настежь. Сам же коридор сворачивал направо. В той комнате, которая была открыта, стоял большой стол и парочка задвинутых под него табуреток. Больше ничего видно не было, но Третий был просто уверен, что манящий его запах доносился именно оттуда. Немец даже сам себе не смог бы потом ответить, насколько сильно он успел бы обнаглеть, но именно в тот момент, когда он в нерешительности ломался, не зная, что делать дальше, в поле зрения вдруг показался РСФСР. Он вышел именно из той комнаты, которая была прямо напротив. Русский не сразу его заметил, его взгляд был опущен вниз, на руки, которые он вытирал полотенцем. Но затем он поднял глаза и на какое-то мгновение их взгляды пересеклись. — Фриц? Ты чего вылез? Рейх испуганно вздрогнул и тут же отшатнулся прочь от двери. Когда Россия, через пару секунд, заглянул в его комнату, немец уже отчаянно вжимался спиной в противоположный угол. На явный вопрос в зрачках парня, Третий лишь в ужасе замотал головой в знак отрицания. — Н-нет, н-ничего… я ничего н-не… я не выходил… — принялся сбивчиво оправдываться он. — Ганс, если ты голоден, я могу накормить тебя, — совершенно спокойно произнёс РСФСР. Третий резко застыл. «Голоден». Вообще, обычно воплощения стран не нуждаются в еде, как таковой. Они могут есть и даже часто это делают, но процесс носит скорее… эстетическое назначение. Страны чувствуют и наслаждаются вкусом пищи, но для полноценного функционирования организма еда им не нужна. Всё же они, в первую очередь, именно духовное воплощение своего народа. Физиология для них всегда вторична и вообще довольно относительна. Само по себе чувство голода они начинают ощущать только тогда, когда их люди начинают массово страдать от него. В этом случае приём пищи помогает частично притупить неприятные ощущения. Однако у Рейха больше не было своих людей. У него вообще больше ничего не было. И он действительно начал испытывать чувство голода постоянно, просто за столь долгое время его вынужденного терпения — англичанин не заботился о таких пустяках, он как-то невольно привык и перестал обращать на него своё внимание. Но сейчас, когда он почувствовал этот аппетитный запах… когда он сообразил, что именно заставило его подняться и даже перемещаться… желудок, какого-то чёрта, буквально завыл от отчаяния. Немец даже не удержался и болезненно поморщился, когда его живот свело в судороге. Он реально хотел есть. Просто безумно-сильно. Невыносимо. А приятный запах так будоражил всё нутро, так притягательно манил к себе… — Погоди минут десять, — раздался голос РСФСР, от которого Третий невольно вздрогнул. — У меня ещё не готово, но, как только будет, я принесу тебе, хорошо? Рейх раздражённо фыркнул, взял себя в руки, заставил своё тело отлипнуть от стены, словно бы это не он секунду назад вжимался в неё в ужасе, и даже почти высокомерно отвернулся от русского. Однако, при всём этом, огрызаться вслух он не стал. Просить кормить его немец совершенно не собирался несмотря на ни что — это было бы равносильно признанию собственной слабости, но… но… если… парень же сам предложил ему, так? Это не «слабость», это просто… «уступка». Маленькая. Совсем небольшая… вполне допустимая… Россия не стал требовать от него прямого ответа, а просто спокойно вышел и оставил его в одиночестве. Минут десять, да? На самом деле, не так уж и много, можно и потерпеть. Пока у него было время, Третий решил полноценно осмотреть себя. Это был первый раз, когда его разум работал более-менее нормально, и этим стоило воспользоваться. А ещё ему просто жизненно-необходимо надо было отвлечься хоть на что-то, чтобы не чувствовать манящий запах. Немец осторожно повозился, пытаясь устроиться поудобнее, так, чтобы всё болело как можно меньше. Он сел, откинувшись на стену, но тогда кости его позвоночника упирались прямо в твёрдую поверхность. Пришлось копошиться, чтобы умудриться осторожно взять пальцами подушку и переложить её за спину. Стоп, подушку? Рейх в искреннем удивлении уставился на предмет. Чёрт подери, когда она тут успела появиться? Третий затруднялся ответить на вопрос, но, попытавшись вспомнить, он понял, что лежал на ней уже довольно давно — прямо с момента происшествия. Поэтому его шея затекала не так уж и сильно, несмотря на то, что он спал буквально сутками напролёт. Пожав плечами, немец всё же переложил подушку. В целом, больше ничего нового Рейх не обнаружил, — его травмы действительно уже начали заживать, он ведь даже двигаться мог. С дыханием явных проблем он не чувствовал, а сломанные пальцы были надёжно зафиксированы и если не беспокоить их специально, то было терпимо. Кроме этого, было лишь… Вдруг немец буквально вздрогнул, когда совершенно неожиданно для себя осознал одну простую вещь. Всё это время, а ведь его прошло уже довольно много, он вполне честно и искренне даже не вспоминал о той ране, от которой он, по идее, должен был мучаться вообще в самую первую очередь. Нет, если концентрировать внимание специально, то он всё же чувствовал, как немного ныла его пятая точка, но в целом… После изнасилования, жертва всегда просыпается от невыносимой боли в одном пикантном месте, в одиночестве, замёрзшей и безумно грязной. Ей невыносимо плохо, она истощена и физически, и морально, но ей надо вставать на трясущиеся ноги и, шатаясь, идти, хотя бы, просто смывать и вымывать с себя и из себя всю эту мерзость. В лучшем случае, у неё будет, хотя бы, горячая вода, в которой она сможет согреться, а если нет… лучше просто сдохнуть. Из всего вышеперечисленного списка у Рейха была, разве что, боль. Да и то, совершенно не та, снова испытать которую он подсознательно боялся больше всего на свете. Переломы и швы — это, конечно, тоже плохо, но это даже близко не стоит с той самой невыносимой смесью из физической и душевной агонии, когда всё твоё нутро разорвано в клочья, остатки гордости и чувства собственного достоинства растоптаны в пыль, да ещё и всё это сопровождается с чудовищным, всепожирающим холодом… Он совершенно точно был полностью вымыт и от крови, и от всего остального сопутствующего, — этот факт невольно заставлял немца содрогаться от смущения и стыда, ведь было очевидно, как именно это получилось. Других вариантов просто не было, Рейх совершенно и абсолютно точно был уверен в том, что к нему не прикасались руки людей. В этом доме словно бы вообще не было людей, что довольно странно, ведь он находится в многоэтажном здании жилого типа. Но их реально не было — по крайне мере, Третий их не чувствовал. Нет, где-то рядом они всё же были, немец слышал жилой шум человеческой жизни с улицы, но в непосредственной близости они не появлялись. Ещё одна деталь, характерная для насилия — это просто адская сухота в глотке. Во время минета выделяется излишне много слюны, да ещё и слёзы текут из глаз… это всё очень сильно обезвоживает организм. И ещё во рту всегда стоит тошнотворный вкус чужого семени. Однако, ничего из этого опять же не было, немец точно помнит, что вода — это было вообще самое первое, что Russland дал ему сразу после случившегося. В общем говоря, Третий ощущал себя побитой в неравной битве собакой, а не порванной потаскухой. И это было… не так уж и плохо. Просто на удивление не так уж плохо.       Россия осторожно, максимально незаметно и ненавязчиво «прислушивался» к состоянию немца из соседней комнаты, пока наливал в тарелку суп. Принято считать, якобы такой приём могут делать только близкие по тем или иным причинам страны, но на самом деле при должной сноровке вот так вот «читать» можно почти кого угодно. Просто не все умеют делать это незаметно, а родственные души обычно не закрываются друг от друга непробиваемой стеной и с ними всё гораздо проще. Конкретно в случае Рейха сработал простой фокус: слова РСФСР о том, что он не будет причинять ему ещё большую боль, совпадали с реальностью, и немец невольно проникся к нему каплей доверия. Третий уже чисто-подсознательно не огораживал от него свой разум так тщательно, как делал это в начале. Вообще, парень довольно долго думал, как именно ему запихнуть еду в Рейха, но обстоятельства сложились крайне удачно. Он уже и сам давным-давно успел заметить и уловить определённые закономерности, а стоило помножить это на знания бати, так в итоге сложилась вполне полноценная картина правильного подхода к упрямому немцу. Пытаться заставить его что-то сделать насильно и против воли — номер дохлый, Третий не будет этого делать, ни при каких обстоятельствах. Он скорее помрёт от перенапряжения, чем сломается. А ещё он ни под каким предлогом не примет жалость — это вообще его взбесит, и Рейх даже вполне может взорваться не хуже Отца. Последствия, конечно, будут не такими фатальными, но если немец обидится, то дуться потом он будет долго-долго и может больше вообще никогда его к себе не подпустить. Тот предлог, что Россия лечит его скорее по приказу СССР, чем из «банальной жалости», был достаточно весомым, чтобы Третий неохотно уступал и позволял прикасаться к себе и осматривать его травмы. Короче говоря, при любом взаимодействии с немцем, остаётся только лишь безумно вертеться и тихо молиться про себя на успех… в общем, ничего нового. Уже давно привыкли и умеем. Хорошо, что чувство голода настолько сильно его доконало, что Рейх согласился поесть практически добровольно. Пусть он и не произнёс согласия вслух, но он и не стал отказываться напрямую — это однозначный знак того, что в целом-то он совсем не против, просто чувство гордости не позволяет ему проявить «слабость». Что ж. У всех свои тараканы в голове, и чужих тоже надо уважать. — Ну, в общем, я тебе не обещаю царского обеда, но вроде получилось вполне съедобно, — на удивление позитивно заявил русский, заходя в его комнату. Рейх смерил парня хмурым взглядом. «Царский обед». Для пленника. Которому вполне сойдут объедки со стола, ведь большего он не только не достоин, но и даже не заслужил «хорошим поведением». Какая ирония. — Поздравляю, Russland, титул обладателя самого отстойного в мире чувства юмора только что перешёл к тебе, — вяло огрызнулся он. — А для этого надо было постараться, ведь у Совка его вообще нет. — Как это нет? — изобразил наигранное удивление Россия. — А от кого я тогда получил настолько уникальный талант? Немец немного растерянно замялся, — обычно другие страны всегда игнорировали такую вот небольшую игру. Напыщенные короли мира считали это «глупостью» и «бесполезной тратой времени», словно бы грёбанные по-европейски вежливые разговоры о погоде были лучше. — Рискну предположить, что это твой личный дар, ведь ты, хотя бы, сам смеёшься над своими шутками. — Если батя не смеётся в голос, это не означает, что он не тащится от собственного юмора, — улыбнулся парень. — На самом деле, отец — мужик весёлый, просто от его шуток всем почему-то повеситься охота. Рейх сдавленно кашлянул, стараясь сдержать предательский смешок. Боже, парень ведь попал прямо в яблочко. Именно так всё и было. Да, у Совка всё же есть чувство юмора, просто… ну… да, уж лучше повеситься, чем выслушивать его завуалированные издёвки. Если нужно, он умудрялся говорить настолько общие фразы, которые несут в себе просто убийственно-оскорбительный подтекст, если хоть чуть-чуть вдуматься в смысл его слов… Выражение чужих лиц в этот момент было просто бесподобно. Довольно приятные воспоминания о давно ушедших днях даже заставили Третьего невольно слегка расслабить собственное тело, которое уже было готово в любой момент начать сопротивляться. Правда, когда Россия легко и ловко опустился перед ним на пол, усевшись по-турецки, умудрившись не разлить ни капли жидкости из тарелки, довольно целенаправленно обхватил ложку пальцами и зачерпнул ею суп… Рейх буквально уставился на него, чуть ли не вытаращив глаз от удивления. — Ты чего? — не понял его реакции парень. Немец растерянно перевёл взгляд на лицо русского. — Ганс, у тебя сломаны руки, — абсолютно спокойно пояснил Россия. Это осознание свалилось на Рейха слишком резко и неожиданно. Это… это… чёрт! Чёрт!!! Он же… он правда не подумал об этом… даже не задумался! Вообще ни одной мысли! Как можно было вот так вот облажаться?! Как можно было не учесть настолько очевидной вещи?! Третий совершенно потерянно опустил взгляд на собственные пальцы. Правая рука вообще почти не шевелилась, а левая… на ней были сломаны большой и средний пальцы. Просто пустую ложку он, может быть, ещё и сможет удержать, но полноценно есть… А позволить кормить себя с ложечки… к-как калеку… или… жалкого слабака… или… быть может, беспомощного ребёнка… Но с другой стороны приятный запах всё ещё щекотал его нутро, а его источник был так близко… вот, уже буквально в зоне досягаемости… запах был просто неописуемо-приятным! От одного лишь него во рту начинала собираться слюна, которую немец немного заторможено сглотнул. Вдруг раздался громкий «фырк», когда Russland закатил глаза. — Боже, фриц, позором для тебя будет, если ты сам себя зальешь супом, — заявил он ему. — А в этом нет ничего такого. Давай, тебе и вправду стоит поесть, еда значительно восстанавливает силы. Глядишь, все переломы срастутся в разы быстрее. «Тоже правда», — был просто вынужден согласиться Рейх. РСФСР всё же зачерпнул ложкой суп и протянул ему. — Давай, фриц, иначе я не удержусь и реально начну сюсюкаться с тобой, как с ребёнком. Эта глупая фраза смогла привести немца в чувство. — Слабая угроза, — фыркнул он. — Ну, сам напросился, — улыбнулся Россия. — Итак, Ганс, ложечку за… — Заткнись! — резко и грубо оборвал его Рейх. — Давай уже сюда. Он сам потянулся ближе и обхватил губами чёртову ложку. Стоило лишь жидкости попасть на его язык, как… Господь всемогущий. Это было… было… так вкусно! Нет, скорее это было… просто божественно!!! Жидкость была тёплой, почти горячей, но не обжигающей. Третий буквально почувствовал, как сгусток такой приятной теплоты прошёлся по всему пищеводу и осел согревающей тяжестью где-то внутри. — М-м-м… Немец чуть ли не застонал в голос от свалившихся на него ощущений. На самом деле, предательский звук из него всё же вырвался, просто затуманенное наслаждением сознание не смогло этого сообразить. За второй порцией Рейх вполне был готов буквально кинуться. Быстро, словно дикий зверь. Если бы пришлось, он бы плюнул на все свои заморочки и на то, насколько бы сильно это его опозорило — он бы просто принялся пить и лакать чёртов суп, словно животное из миски. — Эй, эй, Ганс, спокойней! — порыв короткого помешательства остановил голос России. — Не переживай ты так, я не стану отбирать у тебя еду! Третий резко застыл. Он буквально вцепился в парня теми пальцами, которые его ещё слушались. РСФСР слегка отстранился от него и отвёл тарелку чуть подальше и повыше, чтобы немец случайно не опрокинул её и всё содержимое. Рейх растерянно моргнул, отгоняя неожиданное наваждение. — П-прости… — неуверенно выдохнул он. Что именно на него сейчас нашло Третий не мог объяснить даже самому себе. Вроде бы, такие вот припадки у него были только лишь первое время вынужденной голодовки, потом они как-то сами собой сошли на нет, когда немец смог взять себя в руки и начал хоть частично восстанавливать своё воплощение после допросов… — Прости, — ещё раз извинился немец. — Не знаю, с чего я так. Россия совершенно спокойно кивнул. — Ничего, пустяки, — мягко отозвался он. Он зачерпнул вторую ложку и протянул ему так, словно бы ничего и не было. Эту порцию Рейх проглотил уже без пререканий и гораздо спокойнее. Неописуемый вкус и приятое тепло вновь слегка вскружили ему голову, но на этот раз контроль он удержать смог. В прочем, полностью сделать этого у него всё же не получилось — проглотил он всё слишком быстро и жадно и тут же потянулся за следующей. Русский не стал его мучать и томить, сразу же давая следующую порцию, но предупреждающе произнёс: — Не спеши, фриц, подавишься ещё. Третий даже послушно кивнул, прекрасно понимая, что в целом-то парень говорит дело. Однако вскоре ему стало легче, и Рейх даже смог вернуть контроль над собственными мыслями. Со стороны РСФСР было на удивление предусмотрительно предложить ему именно суп. Тут ничего не надо было кусать и даже нечего было прожёвывать… У него же почти не было зубов. Дай ему кусок мяса, и он бы не смог его осилить чисто физически… Нет, всё же жидкость не была пустой, в бульоне плавала капуста и, кажется, лук… а ещё была какая-то крупа. Всё было мягкое и разваренное, у немца не возникало никаких трудностей. А ещё Третий с трудом сдержал немного нервный хохот, когда сообразил одну вещь: это были щи. Ну, русские щи, их национальное блюдо. Во время войны, перебои и задержки поставок случались у всех, даже у немцев. Так что солдаты Вермахта были совершенно не прочь перекусить тем, что попадётся под руку… А русские, и солдаты, и мирные жители, часто готовили именно щи — суп прост в приготовлении и не слишком требователен к продуктам. Люди-то не особо привередливы, особенно когда подыхают с голоду, но сам Рейх просто не мог заставить себя попробовать эту простецкую похлёбку. Он предпочёл терпеть голод, но так ни разу и не прикоснулся к этой… еде, если эту жижу можно было так назвать. Однако сейчас, когда он уже попробовал… Причём ведь чисто внешний вид похлёбки до сих пор оставлял желать лучшего — это всё ещё была всё та же самая, не самого приятного вида, жидкость, в которой плавали какие-то явные жирные пятна… И это было самой восхитительной вещью, которую Третий вообще когда-либо ел! Даже если попытаться отбросить скидку на голод, Рейх просто не мог не согласиться с тем, что суп не только съедобный, но и реально вкусный… Он даже не заметил, как подошла последняя ложка. — Добавки? — весело прищурился Россия. — А ты разве дашь? — вяло, скорее просто по привычке, отгрызнулся Третий. — Ну-у-у… — задумчиво протянул парень. — Вообще, могу, но, на самом деле, больше тебе есть пока не стоит. Твой организм уже довольно долго ничего не переваривал, он может не справиться с такой нагрузкой. Пожалуй, немец всё же не отказался бы от добавки, но да, то, что сказал русский, было правдой. Нельзя съедать слишком много еды после длительной голодовки, только хуже станет. Рейху оставалось лишь согласно кивнуть. На пару секунд повисло молчание. Вообще, хотя бы просто по самым банальным правилам приличия, ему стоит поблагодарить парня, но говорить благодарность… русскому… осознанно и вслух… На самом деле, Третий даже пару раз открывал рот, но ничего конкретного выдавить из себя не смог. В конце концов, он лишь фыркнул, как-то немного смущённо отвёл взгляд в сторону и невольно поёжился. С него немного сполз плед, и немец слегка обнял самого себя за плечи в попытке прикрыть обнажённое тело. Умом он понимал, что стесняться того, кто отмывал и тебя и, в частности, твою разорванную задницу от крови и всего остального, несколько нелогично, но всё же. Стыд упрямо просыпался в его душе каждый раз, когда он начинал думать об этом. В целом, Россия вообще абсолютно полностью игнорировал его наготу и никак не заострял на ней никакого внимания, даже самого банального — зрительного, словно бы он прекрасно понимал его чувства и специально делал так, чтобы не смущать немца. Его одежда, та которую ему выдали, лежала здесь же, сложенной аккуратной стопочкой прямо на полу рядом с матрасом, Рейх мог дотянуться до неё. Однако оставалась одна проблема — сломанные руки. Он не смог бы самостоятельно надеть её, даже если бы попытался. РСФСР, видимо проследив за его взглядом, вздохнул. — Если хочешь, я могу помочь тебе одеться, — предложил он. Немец невольно вздрогнул. — С чего вдруг? — В целом, основные травмы более или менее зажили, так что ткань их уже не потревожит, — совершенно спокойно отозвался парень. — Если ты честно мне пообещаешь, что не будешь сопротивляться, когда мне надо будет осмотреть твои переломы, а значит снять с тебя рубашку, то мне нет никаких причин насильно заставлять держать тебя раздетым. Рейх не произносит вслух своё согласие и не озвучивает просьбы, но, когда русский сам поднимает стопку одежды и подвигает её ближе, он не сопротивляется. Ему всё ещё было болезненно шевелить конечностями, но и лежать беспомощным бревном он совершенно не собирался — немец помогал насколько мог: приподнимался и послушно продевал конечности в рукава. Стоило только коже ощутить приятное чувство закрытости, на него резко свалилось самое настоящее облегчение. Настолько сильное, что, когда напоследок костлявые пальцы проворно застегивали последние пуговицы на рубашке, Третий всё же невольно выдохнул тихое: — Спасибо. Он тут же сдавленно заткнулся, растерялся и, в конце концов, грубовато оттолкнул парня, так и не дав ему закончить начатое. Россия мягко усмехнулся, но послушно отступил и не стал настаивать. Лишь вновь накрыл его тёплым пледом перед уходом.