Противоречивые Чувства

— Посттравматика? — холодно уточнил Союз. — Не более, чем была, — отозвался Россия. — Ему снятся кошмары о войне и англичашке… судя по всему, его влияние было даже сильнее, чем мы рассчитывали, Отец. — Он «сдул» его против воли, это логично, — пожал плечами СССР. Те следы насилия, которые он самолично обнаружил, были довольно заметными. Если бы Третий получил их тогда, когда он всё ещё являлся полноценной страной, они бы не остались столь явными. Нет, травмы у него появились уже после того, как его регенерация стала заметно ослабленной, уже после его проигрыша. На самом деле, Рейх был наглядным и ходячим пособием по психологии ещё задолго до войны. Как только он перестал попеременно менять своё воплощение, приняв более-менее постоянный и стабильный облик, его характер стал более устойчивым и ярко-выраженным. Можно даже обобщить и сказать, что Третий всегда был довольно шумным выскочкой. Чрезмерно раздражительный, жутко обидчивый, с резкими переходами в агрессию, вспышками злости и ругани, а потом слишком быстрым остыванием… Прям почти дословное цитирование вырезки про «дисфорический тип посттравматического синдрома» в совокупности со стандартным проявлением рефлекса «бей или беги» при хроническом стрессе. «Убежать» с политической арены воплощение страны не может чисто физически, поэтому остаётся только агрессия… Просто после 33-го года, когда он пережил революцию, сменил себе флаг и национальную идеологию, у него слишком резко развязались руки и всё вот это возросло в абсолют. Вторую грань собственного недуга, которая у него проявлялась в виде кошмаров и постоянного озноба немец старательно скрывал ото всех, даже от родного сына. Рейх до сих пор считает это «слабостью» и ненавидит себя за то, что испытывает нечто подобное… тоже весьма показательный симптом, на самом деле. Лишь приличная доза алкоголя и длительный разговор в атмосфере безопасности, взаимоуважения и равенства обоих собеседников частично ломали эту его маску и позволяли заглянуть немного глубже… немец мёрз даже летом, когда реально было тепло. Пусть вслух он на это никогда не жаловался, но от тёплой шали тоже не отказывался, закутываясь в неё по самый нос. Мда, кажется, Союзу всё же нужно признать: он действительно был настолько слеп, что вполне искренне не замечал настолько очевидных деталей. Ведь они реально выпивали вдвоём слишком… часто. Даже для стран-партнёров. В прочем, теперь это всё в далёком прошлом и не играет важной роли. Остался лишь опыт и знания, извлечённые из ситуации. — Думаю, наиболее удачного времени не будет, — заговорил Россия. — Надо закреплять успех прямо сейчас, когда наметилось улучшение. СССР смерил сына тяжёлым взглядом. «Удачное время», как же. Он всё ещё был жутко раздражён, и он всё ещё с трудом удерживал себя от очередной вспышки беспричинной агрессии — приходить в таком состоянии к немцу слишком рискованно. — Я рекомендую что-нибудь физическое и осязаемое, — осторожно продолжил РСФСР, внимательно следя за его реакцией, готовый в любой момент отшатнуться подальше. — Что-нибудь, что сможет его зацепить. Союз глубоко выдохнул, пытаясь успокоиться, — сегодня Россия и без того успел попасть под его горячую руку пару раз… десятков раз… Чёрт, ему уже совершенно точно пора собраться. Сколько можно-то? Мужчина и сам признавал, что его нервы расшатались слишком сильно, даже для него, но сделать с этим мало что мог. Самый действенный способ — это просто не подпускать к себе никого ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Однако Россия, в буквальном значении этой фразы, заперт с ним в одной клетке, он всегда находится где-то подле него и… ох, просто стоит признать, что если бы не сын, то погромов и последствий было бы в разы больше. — Есть у меня на примете одна мысля, — неохотно отозвался Союз. — Вот только идея всё равно плохая. Я уже чуть не прибил его, это опасно. — Иначе ничего не получится, — заметил парень. — Не будет ассоциативной связи. Необходимо, чтобы она сформировалась именно с тобой, бать. СССР раздражённо рыкнул, из-за чего сын мгновенно отошёл на пару шагов назад, чтобы его присутствие в комнате перестало быть слишком явным, а мужчина резко оборвал сам себя. Опять, он опять теряет над собой контроль. Это всё слишком рискованно. Однако, с фактами он тоже спорить не мог. — Ты прав, — неохотно признал мужчина. Россия всегда прав, просто иногда правда слишком сильно режет глаз. Но в эту авантюру он влез не только добровольно, но и вообще по собственной инициативе, а подобные вещи не ждут, когда у тебя будет хорошее настроение, — ты либо ловишь момент, либо упускаешь его. В прошлый раз Союз момент упустил и именно из-за этого всё и полетело в бездну. На этот раз последствия будут не такими фатальными, уж точно не в масштабах мировой войны, но… всё же. Будет досадно, если всё закончится вот так, даже, по сути, не начавшись. Надо взять себя в руки. Удержать себя в узде пять минут он сможет. Это не так уж и трудно. Главное, чтобы никаких непредвиденных заранее ситуаций больше не возникло…

***

      Рейх дремал в полусне. Russland куда-то ушёл — немец слышал хлопок двери, и он остался в квартире в полном одиночестве. После еды на него навалилась такая усталость, что хотелось просто лечь и отрубиться, но… Тогда он опять увидит бесконечные кошмары. Третьему безумно-сильно не хотелось просыпаться от недостатка кислорода, с бешено бьющимся сердцем в груди и голове. Особенно ярко это нежелание проявлялось на контрасте с недавними приятными ощущениями. Так что в итоге немец решил остановиться на компромиссе, — он не заснул полноценно, но при этом и не стал нагружать голову бесполезными мыслями, как он обычно делал, когда коротал время. Просто лежал и старался насладиться минутами тепла и относительного покоя. Он всё ещё чувствовал лёгкий озноб, но тут, под тяжёлым пледом, он почти не ощущался. Рейх не знал, сколько времени он вот так провалялся, но в какой-то момент из полусна его выдернул очередной хлопок входной двери. Третий сонно моргнул и слабо закопошился. В целом-то, он мог бы тут же отрубиться обратно, но… Совершенно неожиданно для самого себя он вдруг осознал, что прямо сейчас слышит чужие, приближающиеся тяжёлые шаги. Чувство бесконтрольной паники тут же взвилось в его голове, но в первое мгновение немец ещё умудрился сдержать себя в руках — может есть другое объяснение? Может это всё же Russland? Подойдёт абсолютно любой глупый обоснуй, кроме… В дверном проёме показалась высокая и массивная фигура. Совок. Рейх в ужасе встрепенулся, — если бы он в принце мог подняться, он бы сейчас вскочил на ноги. Однако в действительности он смог лишь слегка приподняться на локтях, причём сделал это слишком быстро и потревожил свои травмы, а потом рухнул обратно. В прочем, немец всё равно сжался настолько, насколько мог — прижал сломанные руки к груди, а согнутые в коленях ноги подтянул ближе к телу и попытался отползти подальше. Жалкая попытка побега окончилась ударом головой об стену — дальше отходить было некуда. Союз окинул его ледяным взглядом. Он не стал заходить в комнату, и не стал приближаться к нему, остановившись прямо у входа. — Я вот тут знаешь, что подумал, Третий, — вдруг заговорил СССР сухим, безэмоциональным голосом. — Чисто фактически мы, страны, — это целая мешанина из всего того мусора, которым нас пичкают люди. Их надежды, мечты, идеалы и прочие душевные глупости. Рейх растерянно моргнул, не понимая, что происходит. — И вот так уж эта грёбаная штука работает, что всё наше воплощение является определёнными кусками этих самых «душевных ценностей». Немец уже совсем откровенно растерялся, всё ещё ничего не понимая. — Короче говоря, свою форму ты обратно не получишь, потому что она меня неимоверно бесит, однако… — русский одним движением руки вытащил откуда-то из складок своей шинели маленький предмет и продемонстрировал ему. Открытый глаз Рейха широко распахнулся против его воли. —… пожалуй, от одной безделушки вреда будет не так уж и много. Совок небрежным движением бросил ему в руки тот самый предмет. Из-за сломанных пальцев, немец не смог его поймать, но всё равно мгновенно обхватил ладонями и невольно прижал ближе к себе, словно бы опасаясь, что Союз вдруг передумает и отберёт его обратно. Это был Железный Крест. Тот самый, который являлся частью его воплощения. Третий не видел его уже целую вечность, — он пропал уже тогда, в полуразрушенном Берлине, когда шли последние дни войны, и немец не знал, куда именно. Когда он сидел в своём кабинете, улыбаясь своей фирменной улыбкой перед странами-союзниками, крест ещё был на нём. Когда он впервые очнулся в плену, его уже не было. С него сняли все лишние украшения: все медали и ордена, все знаки отличия. Вот и крест тогда тоже пропал. Как именно он оказался в руках русского, Рейх не имел ни малейшего понятия. У каждой страны помимо их «физического воплощения», их тела, есть ещё и «личные вещи», которые по факту являются ценностями «душевными». Самым банальным примером будет их одежда, в каком-то смысле она тоже является частью их воплощения, и в норме страна никогда не будет носить то, что ей по той или иной причине не нравится. Однако, помимо этого, практически у всех есть ещё что-нибудь очень личное, что-то такое, к чему страна эмоционально привязана. И пусть немец относил такие привязанности к слабости, даже он не мог избавиться от нечто подобного. Всё же даже в его жизни случались такие моменты, которые по той или иной причине западали ему прямо в душу, и он ничего не мог с этим поделать. И даже у него были вот такие «личные вещи», к которым у него имелась довольно сильная эмоциональная привязанность, даже если сам Третий упорно отрицал её существование. Железный Крест был одной из них. Утрату любимого ножа он ещё мог пережить, как и потерю всех остальных бесполезных, но прикольных побрякушек, но… было ровно три вещи, которыми в своё время он реально дорожил: железный крест, военный мундир и… и одна маленькая музыкальная шкатулка, которую он сам, давным-давно, сломал в приступе ярости. Русские лишили его последней вещи, которая была ему важна — его формы. Пусть они её не уничтожили (Рейх бы это почувствовал), но они её забрали. Однако неожиданно вернули орден. И пусть немец не признается в этом даже мысленно и лишь самому себе, где-то в самой-самой глубине души он был… просто безумно благодарен за то, что его крест каким-то образом забрали у Бриташки. Уж лучше пусть он бы пылился на полках в доме Совка в качестве сувенира, чем был бы переплавлен с лёгкой руки англичанина. Наблюдающий за его реакцией СССР удовлетворённо кивнул. — Поставленные мной условия всё ещё в силе, — холодно произнёс он. — Будешь хорошо себя вести, я не буду таким жестоким. Союз уже даже почти развернулся, явно намереваясь уйти, как вдруг он резко замер и вновь уставился на него. Всего за одно мгновение в его глазу вспыхнула самая настоящая ярость. Третий невольно вздрогнул — он не понял, что именно так резко вывело русского из себя. Совок медленно, но шумно выдохнул, в его дыхании мелькнули рычащие нотки. Он явно пытался удержать себя в руках, но, похоже, не очень успешно. Немец испуганно зажмурился. — Сын! — громко рявкнул СССР. Россия появился в дверях комнаты почти мгновенно, буквально за доли секунд. — Отец? Рейх ещё успел удивлённо распахнуть глаз и увидеть, как Союз резко схватил парня за ворот одежды и грубо вытолкнул его в коридор. Оба русских исчезли с его поля зрения, но немец всё ещё мог слышать, что происходит. Судя по глухому удару, Совок резко припечатал отпрыска к стене. Пара мгновений стояла тишина, а затем раздался жутко злой голос: — Вот скажи мне, какого чёрта та поставка, которую должен был получить этот придурок-Польша, дошла до него с таким опозданием? РСФСР на мгновение замялся. — Проблема уже решена, Отец, я не… — Ты не доложил о ней, — холодно оборвали его. Повисло короткое молчание. Видимо СССР дал короткое время для оправданий, но их не последовало. Парень не стал этого делать. Раздался резкий, глухой звук удара, а за ним последовал сдавленный «ох». Что-то тяжёлое рухнуло на пол с таким грохотом, что невольно подслушивающий их Третий мгновенно отшатнулся подальше и рефлекторно попытался вжаться в самый угол свой комнаты. Осознание того, что это упал младший из русских, его по-настоящему напугало. Следующие звуки плохо поддавались распознанию. Среди них был шелест одежды, звук ходьбы ботинок, приглушённый удар, а затем… Россия заорал от боли. Послышался громкий, неописуемо-жуткий хруст. Парень оборвал вопль так же внезапно, как и начал его. Он судорожно и шумно глотнул воздуха, а затем, кажется, попытался отползти подальше, — раздался характерный шелест скользящего по полу тела. — Пусть твои братья сами отвечают за свои проколы, — невозмутимо произнёс Союз. — Как скажешь, Отец, — голос России слегка дрогнул, он звучал немного нервно, но в целом, на удивление… спокойно. Словно бы это не он всего пару мгновений назад кричал от агонии. Следующие несколько секунд тишины показались немцу грёбаной вечностью. Но затем опять раздались шаги, к счастью удаляющиеся, а за ними грохот закрывающейся двери, — Совок ушёл. Только лишь после этого со стороны парня раздался тихий, еле слышимый и немного истеричный… смех. — Ч-чёрт, хреново, чёрт… — заругался он сквозь зубы, не прекращая нервного хохота. Видимо, так русский просто пытался справится с невыносимой болью. — Блин, ну, руку-то за что… чёрт… На мгновение он замолчал, словно собираясь с силами. «Хру-у-усть!» На этот раз Россия не закричал, только лишь сдавленно зашипел. Видимо, он вправил сам себе перелом. А потом опустилась тишина. Лишь специально прислушавшись, Рейх понял, что парень поднялся на ноги и ушёл куда-то вглубь квартиры, но больше ничего конкретного он уловить не смог. Третий судорожно выдохнул и сполз по стенке вниз, обратно на матрас. Несмотря на все свои травмы, последнюю пару минут он судорожно вжимался спиной в самый угол комнаты, как в самый безопасный участок пространства. Господи, что это сейчас было?! Ч-что нашло на Совка?! Третий никогда, вообще никогда, за всё долгое время общения с русским, ни разу не видел его таким! Ну, в смысле, логично предположить, что когда он сам взбесил его, в тот раз, во время его прошлого визита, СССР наверняка был примерно таким же, но… Если бы немец знал, что Союз в принципе может взорваться вот до такой степени, он бы вообще ни слова поперёк ему бы не ляпнул! Ох, нет, ну, ляпнул бы, конечно, но… Чёрт. Всё сложно. Союз большую часть времени, девяноста девять и девять десятых процента, ходит в состоянии ледяной статуи. Нет, он, конечно, может и ругаться, и рычать, и злиться, и может даже резко схватить собеседника, поднять его над полом и хорошенько встряхнуть, но… Какой бы хреновой не была ситуация, как бы сильно на него не давили и даже не унижали на мировой арене, он никогда не срывался вот так! До состояния какой-то… слепой ярости. Нет, весьма логично предположить, что у себя дома страна ведёт себя несколько не так, как «на людях», если тут можно применить такой термин. Сам Третий вообще кардинально менял поведение, когда выходил в свет. Дома-то, при сыне, он старался вести себя… как… как Совок. Холодно, рассудительно, невозмутимо и спокойно. Это в присутствии других стран он натягивал на лицо свою «маску», свою фирменную улыбку-оскал, начинал активно жестикулировать и громко смеяться. Расчёт был простым, — его считали шумной выскочкой, и никто не воспринимал его всерьёз. Немцу это было выгодно, ему нужно было время, чтобы подготовить технику и армию. Союз же… он всегда был одинаково невозмутим и холоден, что на официальном собрании стран, что в своём личном доме. Может, конечно, он всё же специально сдерживал себя при госте, но Третий никогда не замечал за ним притворства или игры на публику — это было просто его самое обычное состояние. Совок ведь… он не врёт. Он реально не любит это делать, это действительно так, это неоспоримый факт. А любое притворство — это тоже ложь. Чёрт подери, да даже после приличной дозы алкоголя он остаётся почти таким же! Нет, что-то неуловимо всё же менялось, словно бы лёд чуть-чуть сдвигался, словно бы непробиваемая корка чуть-чуть приоткрывалась… На самом деле, стоит только градусам развязать его язык, как обычно молчаливый русский может не затыкаться часами напролёт, причём обсуждать он может почти любую тему, начиная от политики, заканчивая живописью или каким-нибудь балетом. Союз может поддержать практически любую беседу, если у него будет настроение. Однако тут всё же была забавная закономерность: если влить в русского приличную долю алкоголя, то его тянуло поболтать. Если влить в него просто гору алкоголя, то… СССР являлся одним из тех редких исключений, которые не буянят в состоянии алкогольного опьянения, а наоборот — впадают в состоянии апатии. Именно в этот момент и возникало то самое чувство, словно бы его ледяная корка немного приоткрывалась, — у него даже взгляд менялся! Тогда он ещё не носил эту повязку на правом глазу, она появилась у него совсем недавно, уже после войны, и это уникальное событие всегда было довольно заметным. Холод ярко-голубых зрачков словно бы… чуть-чуть смягчался, немного… оттаивал… Чёрт подери, наверное, Рейх вообще был единственным, кто видел его в таком состоянии, — только с ним он напивался просто в хлам, больше ни с кем Совок себе такого не позволял. Они… они ведь действительно выпивали вместе довольно часто. Даже для стран-партнёров. И пусть Третий всю жизнь гнал эти мысли прочь, но он ведь тоже больше ни в чьём присутствии не позволял себе вот эту вот очевидную слабость, — он, в отличии от русского, не выдерживал слишком больших доз алкоголя и иногда начинал творить откровенную хрень. Обычно они оба потом просто забивали на все мелкие глупости, сотворённые в угаре, всё же оба были хороши — Союза тоже порой пробивало на что-нибудь, что в том или ином виде, попадало под определение «веселье». Это было что-то вроде негласного договора между ними. Не использовать компромат против друг друга. Оба получали выгоду, условия полностью устраивали их обоих. Лишь в 33-м году триумф Рейха обернулся для него сущей катастрофой. Пожалуй, именно тот раз был тем единственным, когда немец увидел русского взбешённым до состояния ярости… Все другие страны всегда откровенно побаивались СССР, но сам Третий никогда по-настоящему не понимал такой реакции. Ну, да, Совок весь из себя такая хмурая глыба льда, да, он не улыбается вежливо-лицемерной улыбкой, как все остальные вокруг, но… в целом-то он всегда, в абсолютно любой ситуации, остаётся довольно адекватным. Особенно на контрасте со странами Европы. Так что увидеть в обычно ледяных зрачках самую настоящую, пылающую ярость, немец и вправду не ожидал. — Эй, Ганс! Очнись ты уже! Третий невольно вздрогнул от чужого голоса и поднял взгляд на Россию. Тот стоял у входа в комнату, оперившись плечом об косяк двери. Поза смотрелась как-то лениво, словно бы парень уже некоторое время ждал от него хоть какой-то реакции. Просто погрузившийся в мысли немец даже не заметил его прихода. — Ну, сам-то целый? — РСФСР задал ему вопрос настолько беззаботным и спокойным голосом, словно бы ничего и не было. В целом, он выглядел абсолютно нормально: улыбался небольшой, безмятежной улыбкой, а его чисто-внешний облик был точно таким же слегка растрёпанным как и обычно. Короче говоря, всё, что выдавало произошедшее, — это лишь то, что парень слегка приобнимал одну руку. Оба его запястья всегда были перемотаны немного грязными бинтами, и сейчас картина была такой же, какой и всегда, — не знай немец, что произошло, он бы и не обратил на это действие внимания. Всё выглядело абсолютно натурально, словно бы парень вообще не притворялся. — З-за… — Рейх оборвался на полуслове, но раз уж он начал говорить, надо было закончить. — За что он тебя так? — А, не обращай внимания, — безмятежно отмахнулся Россия. — У него сейчас весеннее антицерковное обострение, вот он и злой, как вепрь. Через недельку уже остынет. — А если честно? Парень усмехнулся, — почему-то его позабавила эта фраза. — Так я не вру, — улыбнулся РСФСР. — Скоро будет христианская Пасха, и люди опять будут красить на неё яйца… Мы ничего не можем с этим поделать. Вот он и немного вспыльчивее, чем обычно. — И поэтому он сломал тебе руку?! — не выдержал немец. Нет, по большей части этот обоснуй прекрасно объяснял ситуацию. Если что-то долго-долго-долго капает на мозги, то даже обычно добродушный человек рано или поздно разозлится. Кроме того, Третий прекрасно понимал то чувство невыносимого, хронического раздражения, когда твои собственные люди тебя не слушаются или делают что-то не так, как надо. Рейх и сам в своё время страдал вспышками неконтролируемой ярости, во время которых он мог крушить буквально всё, что попадётся по пути, но… но родного сына даже он во время таких вспышек не бил! Обычно. В последние годы войны Deutschland всё же порой получал от него за то, в чём он виноват не был, однако костей он ему никогда не ломал. Это же… больно. Очень больно. Немец абсолютно точно знает это на собственной шкуре — сам-то он уже не раз был вынужден зализывать собственные переломы. Но он никогда не калечил родного сына вот так, по крайне мере напрямую, — раны и боль от бомбардировок городов всё же падали именно на его плечи… РСФСР спокойно пожал плечами. — Говорю же, весеннее обострение, его сейчас буквально любая мелочь злит. А вообще, это пустяки, — заявил он. — Я же не ты, до утра уже всё срастётся. А вот это могло быть чистой правдой — у воплощений стран регенерация гораздо выше, чем у обычных людей. В норме, естественно. — Но ты это… — только сейчас Россия слегка замялся. — Пусть твой крест не бросается ему в глаз. Вряд ли Отец его отберёт, конечно, раз сам отдал, но я бы советовал не рисковать. Наверное, тебе всё же стоит завести что-нибудь типа тумбочки для вещей… — Парень немного рассеянно взлохматил волосы здоровой рукой. — Ладно, я подумаю над этим. А пока просто спрячь его куда-нибудь подальше. Третий немного заторможено кивнул — он всё ещё отчаянно прижимал орден к груди. — Ну, раз ты в порядке, то я пойду отпаивать батю, — Россия улыбнулся ему просто неописуемо естественной и добродушной улыбкой. — Не переживай ты так из-за этого, порой всё же бывает. Он взрывается, как вулкан, а потом быстро остывает. Просто сейчас события сошлись слишком неудачно… но всё в пределах нормы.       Парень действительно ушёл, оставив его в одиночестве. А немцу оставалось лишь в последний раз судорожно сглотнуть и взять себя в руки. Совок сказал, что его условия всё ещё в силе, значит без наличия подходящего предлога он ему ничего не сделает — сегодняшнее событие лишь подтверждало это. А значит, беспокоиться без причины нет смысла, Рейх тут… в безопасности. Пока он придерживается правил, разумеется. А он их не нарушал, он даже из комнаты реально не выходил, хотя, по идее, мог сегодня сделать это. Однако так просто выкинуть из головы мысли немец просто не мог. Нет, приведённый обоснуй-то и вправду казался ему крайне логичным, но… это всё равно не отменяет тот факт, что Союз без какой-либо вменяемой причины просто так покалечил родного отпрыска. «Стоп, так причина-то ведь была», — вдруг сообразил Рейх. Не та, которая стала формальным предлогом для «наказания», — Совок знал об этом проколе и раньше, если бы он хотел проучить за него, он бы сделал это сразу, как только узнал. Нет, тут было что-то другое. Если подумать, СССР и вправду выглядел раздражённым с самого начала, но он был довольно адекватен на протяжении всего монолога, лишь в самом конце он вдруг заметил то, что его резко взбесило. Третий невольно провёл наиболее здоровой ладонью по собственной щеке. Союз тогда смотрел в его лицо, что же зацепило его взгляд? Ничего конкретного немец не нашёл и опустил ладонь ниже, на шею. А вот тут его пальцы что-то задели, и его кольнуло совсем слабой болью. Должно быть, там был небольшой синяк — след от укола. Ну, да, Russland вколол ему обезболивающее, когда ему было совсем хреново, — Третий смутно помнил тот момент. Неожиданное осознание заставило его слегка вздрогнуть. «Отец запретил тратить на тебя слишком много лекарств, будем обходиться всякой мелочью», — так ведь парень говорил, да? Это… это из-за него? Совок сломал родному сыну руку за то, что Россия ослушался его приказа и помог ему? Рейх не совсем понимал то странное чувство, от которого у него неприятно заныло в груди, но, кажется, ему было немного… совестно за это? Немец фыркнул и резко мотнул головой. Парень сам нарвался, он не дурак и прекрасно понимал, на что шёл. Конечно, ассоциативный мыслительный ряд шёл дальше сам собой, и в голове тут же возникли вопросы по типу «так какого хрена Russland тогда так поступил?» и «зачем он вообще относится к нему настолько адекватно?», но Третий лишь раздражённо отмахнулся от них. Самый логичный ответ — пацану банально выгодно, чтобы он был жив и был в состоянии удовлетворить СССР. Всё, на этом Третий поставил жирную точку своих рассуждений. Ведь хуже всего было то, что в целом немец сам прекрасно понимал, как работает психология человеческого тела, и, даже зная это, он мало что мог противопоставить. Есть «плохой дознаватель», есть «хороший дознаватель». На контрасте с первым, ко второму всегда, волей-неволей, но проникаешься симпатией.

***

— Х-м-м… — немного раздражённо протянул СССР, быстро пробегаясь взглядом по очередному отчёту. — Ладно, свободен, — в конце концов отмахнулся он. Вообще это был знак свалить куда подальше, пока он всё же не взорвался, но Россия вдруг несколько замялся. — Что ещё? — рявкнул Союз, заметив задержку. — Ему было прям совсем хреново, — неуверенно пробормотал парень. — Он «сдувался». Не то чтобы, РСФСР чувствовал обиду или что-то подобное — он ведь и вправду нарушил прямой приказ, он знал, на что подписывался. Однако, помимо всего прочего, в его обязанности входит уведомлять отца о любых возможных «проблемах». А эта ситуация под определение чётко попадала, и, если он утаит эту информацию сейчас, то потом СССР может разозлиться ещё сильнее. Всё равно буря уже ушла и хуже не будет. — Рейх не бесхребетный слабак, — сквозь зубы процедил Союз. — Таким очевидным подходом его никогда не сломать. Всё, кыш отсюда, не мозоль глаз! Россия послушно кивнул и мгновенно поспешил исчезнуть из поля зрения родителя. Всё равно спорить с ним абсолютно бесполезно, особенно сейчас. Довольно редко хоть что-то… хоть кто-то… способен заставить Отца проявить хоть какие-то эмоции, особенно настолько яркие, как искреннее уважение, но, если всё же получается… Союз верит в него всеми осколками своей разбитой души. Со свойственным ему упрямством, до самого конца. Даже если абсолютно все факты говорят об обратном.