Противоречивые Чувства

— Ты решил заставить меня перепробовать все русские национальные блюда? — огрызнулся Рейх, критично осматривая то, что предложил ему Russland.       Прошло уже довольно много времени, пара недель, наверное. Всё вернулось «на круги своя», одинаковые будни вновь потекли неспешным потоком. Даже трезвон дурацкого телефона вернулся — пока его не было Третий не замечал его отсутствия. Немец чувствовал себя гораздо лучше, пусть его переломы до сих пор срослись не полностью. В целом, всё было относительно нормально ровно до того момента, пока Россия не спросил его про наличие каких-либо жалоб. Вообще, то что чувство голода вернулось к нему настолько быстро — это ненормально, но Рейх не собирался жаловаться на это. Его предательски выдало собственное тело, у него заурчал желудок. РСФСР на это несколько растерялся. Он быстро взял себя в руки, сказал, что сейчас что-нибудь сообразит, и спустя пол-часа принёс ему тарелку с пельменями. Мысль, что парень решил просто поиздеваться над ним, неосознанно мелькнула в голове немца, но Russland выглядел абсолютно невозмутимо. — Да нет, что ты, — улыбнулся парень. — Пельмени — это финно-угорская национальная еда, а не русская. Правда, трудно сказать, чья конкретно… Удмуртия и Коми постоянно спорят на тему того, кто именно из них придумал это слово первым. — Кто? — не понял немец. — Ну, мои ребята. — «Ребята»? — Рейх уже совсем откровенно растерялся. Ему понадобилось целых несколько секунд, чтобы сообразить. Третий не знал стран с такими именами, неужели он забыл о существовании каких-то карликовых государств под крылом… оу. «Это не страны, это субъекты», — понял он. Россия называл «ребятами» свои субъекты. Так словно бы… они были равны с ним в правах. Удивительно. — Да, они — субъекты, — подтвердил его догадку РСФСР. — На моей земле живёт очень много самых разных национальностей людей и очень многие из них имеют своего личного представителя. — Но какая разница? — нахмурился немец. — Ты же их хозяин, значит, и их национальные ценности принадлежат тебе. Значит, блюдо всё же русское. — Ганс, может другие страны и не видят разницы, но мне не плевать на этнические меньшинства в моём составе, — на удивление серьёзно заговорил парень. Учитывая, что обычно его манера разговора была расслабленно-позитивной, настолько резкие переходы довольно заметно бросались в глаза. — Многие из моих субъектов старше и тебя, и меня вместе взятых, они давным-давно решили жить под чужим крылом и больше не имеют влияния в мире, но они всё ещё существуют. Пусть за бугром все и считают, что пельмени — это всего лишь один из национальных стереотипов о русских наравне с водкой и балалайкой, но я-то знаю, что это блюдо финно-угорское… Даже несмотря на то, что «ушки» ели все: и цари, и простолюдины из покон веков и абсолютно повсеместно. Россия мягко улыбнулся. — Правда, факт этот не очень приятный, так что тс-с-с, — подмигнул он. — А не то ребята расстроятся. И ни в коем случае не стоит приплетать сюда Китай, мы-то прекрасно знаем, что это он подсмотрел блюдо у нас, когда проложили Сибирский тракт, а не наоборот. Рейх лишь закатил глаз и раздражённо поморщился — спорить с такой логикой было абсолютно бессмысленно, он понял это ещё из давних разговоров с Совком. — Cтранные вы, — фыркнул немец. — Русские. — Ну, вот такой у нас менталитет, — пожал плечами Россия. — Собранная солянка из самых разных народностей. Так уж исторически сложилось. На самом деле, пельмени были очень вкусными. И чисто внешнего отторжения они совершенно не вызывали. В немецкой кухне тоже есть нечто подобное, блюдо называется «маульташены». По своей сути, абсолютно тоже самое — начинка, завёрнутая в тесто, только лишь внешний вид формы отличался. Правда, немцы преимущественно готовят их именно с мясом (постные разновидности только для безмозглых религиозных фанатиков), а Russland принёс ему капустные. Скорее всего, выбор был продиктован, опять же, чисто из-за специфики ситуации, — Рейх бы не смог по-нормальному прожевать куски мяса, даже проваренного. А так он ел абсолютно спокойно, без явных трудностей. На этот раз он даже вилку умудрился держать самостоятельно, — левая рука уже почти восстановилась, парень с неё уже даже спицы снял, осталась только фиксирующая перевязка. Пальцы всё ещё немного ныли, особенно если их беспокоить, но в целом, удержать столовый прибор они были в состоянии. — Почему ты сам ничего не ешь? — вдруг спросил Третий. На самом деле, и сам немец не смог бы толком объяснить, какого чёрта его потянуло на болтовню. Просто… захотелось. Russland ведь и вправду относится к нему нормально, так почему бы хоть немного не воспользоваться этим? — Я ни разу не слышал, чтобы ты готовил что-то. — А, да так, — беззаботно отмахнулся Россия. — Мне типа не стоит. У меня немного… крышу сносит. Парень рассмеялся и даже красноречиво покрутил пальцем у виска, словно бы он сказал это то ли в шутку, то ли просто несерьёзно. Рейх аж глаз на него поднял. Что, блин, значит «немного сносит крышу»? Нет, немец понял, что это был фразеологизм, который, кажется, означал что-то в духе «сошёл с ума», но… Ситуация так сильно зацепила его внимание, потому что пересекалась с его давними размышлениями. Russland ведь худой, как скелет. Неестественно худой. И пусть Третий не замечал в его повседневном поведении ничего излишне странного, но… Этот факт, на самом деле, тоже был довольно странным сам по себе. Невольно складывалось впечатление, что та тварюга, с которой Рейх столкнулся там, на войне, и вот этот вот парень — это две абсолютно разные личности. Ну не может один и тот же «человек» одновременно проявлять такую искреннюю ненависть, а потом такое же искреннее добродушие. Рейх в упор не видел никаких признаков притворства — может быть Russland действительно заботится о нём с прямого приказа СССР, но делает это он явно не из-под палки, а вполне добровольно. И это абсолютно полностью противоречит тому, что Третий видел на… чёрт. Не «абсолютно полностью», вдруг сообразил он. Перед глазами вновь возникла та сцена, которая случилась во время последнего визита Совка. Когда парень почувствовал невыносимую боль от перелома, он начал… смеяться. Так же, как и делал это во время допросов. Он реально смеётся от чувства боли, он почти буквально кайфует от неё. Да он же и вправду какой-то мазохист, пусть в обычном, повседневном состоянии русский явно удерживает себя от подобных наклонностей. Взгляд сам собой упал на перемотанные бинтами запястья парня. Та самая «грязь», которая на них была, являлась ведь вовсе не грязью, а старой, давно засохшей кровью… «Он сам режет себе руки», — понял Рейх. И это осознание вполне искренне встревожило немца. Обычно страны не болеют физически, как люди — симптомы болезни могут появиться только при массовой эпидемии среди населения. В то же число попадает и голод, в норме они чувствуют его крайне редко… Но вот психические заболевания — это уже другая тема. Это уже… что-то «духовное»… это уже что-то по прямой сути воплощений стран. И ни одно такое заболевание никогда не появится просто так на пустом месте. Первый мелькнувший довод в голове немца — это война. Она была бы достаточно логичным обоснованием того, что могло так сильно травмировать парня. Всё же, даже не учитывая все другие банальные варианты, русский слишком резко сменил облик своего воплощения, слишком резко скакнул из ребёнка до взрослого человека — с этим тоже могут быть связаны некоторые проблемы. Люди не просто так растут медленно, гормональный фон и прочие тонкости живого организма должны изменяться постепенно. Одно дело, когда страна изначально, после раскрытия своего «шарика», приняла вид взрослого человека, и совсем другое, когда она его изменила вот так вот резко, уже будучи вполне сформированной личностью. Пока страна имеет вид ребёнка, она и осознаёт себя примерно на этот же возраст. Конечно, есть целая куча тонкостей и особенностей, но всё же молодое воплощение почти стопроцентно указывает на по-детски наивное сознание. Пусть физиология всегда несколько вторична, но и полностью сбрасывать её со счетов тоже нельзя. Даже то же самое «сдувание», пусть оно и является для воплощений стран абсолютно нормальным и естественным явлением, даже оно не должно происходить слишком резко — мужской и женский организмы отличаются друг от друга довольно сильно, и тут дело даже не в самом банальном физическом строении тела и в некоторых выпирающих конечностях, а скорее, опять же, именно в гормональном фоне и прочих мелких тонкостях. В общем, тема весьма щепетильная. Второй довод, который приходил на ум — это влияние Совка, но… Третий не считал его достаточно аргументированным. Будучи ребёнком, Россия явно побаивался очевидно-строгого отца, но ничего излишне-подозрительного в их отношениях Рейх не замечал. Может, конечно, они специально вели себя несколько сдержаннее в присутствии гостей, но всё же. Хотя Deutschland, который общался с младшим русским гораздо больше, всё же несколько переживал по этому поводу… Но прямых и неоспоримых фактов, он привести не мог, у него были лишь смутные подозрения, построенные на не самых точных доводах. Немец не игнорировал мнение сына, конечно, но и полностью согласиться с ним тоже не мог. Да и сам Deutschland тоже признавал, что у него были лишь косвенные догадки. В общем, в роли отца Союз очевидно является строгим и придирающимся к абсолютно любой мелочи сущим злом, но ничего инфернального в таком образе нет — сам Рейх был таким же, если не хуже. Ещё один факт, который играл против довода — это то, что СССР старательно ограждал от всего остального мира своих спиногрызов, причём всех, даже тех, кого он не называет своей родной плотью. Решение кажется довольно странным и даже в какой-то мере подозрительным, но только на первый взгляд, на самом деле, с его стороны это очевидная попытка защитить их. Спасти. Пусть полностью огородиться от «Барона» просто невозможно, его паучьи сети протянуты абсолютно везде, но у СССР получилось создать довольно эффективную систему. Никто не видел всех его детей, и никто ничего не может им сделать без прямой конфронтации с самим Союзом личной персоной. Такая… странная забота. Прям в духе Совка — холодная и невозмутимая. Он никогда не кичился вслух о своих детях и никогда не клялся делать ради их благополучия всё, что возможно, но по факту именно это всё он и делает. Республики в составе СССР — это, очевидно, совершенно не тоже самое, что какие-нибудь доминионы или, уж тем более, колонии под крылом того же Великобритании — всем известный факт, что все дети англичанина: и родные, и приёмные ненавидят его всей душой и сердцем. И делают они это вполне заслуженно и обоснованно. Кажется, лишь Доминион Канада по какой-то причине реально уважает своего отчима, остальные же, включая его самого шумного отпрыска, Америку, просто терпеть не могут собственного родителя. Пусть последние лет сто Бриташка старался как-то смягчить и урегулировать отношения с собственными детьми, Рейх искренне надеялся, что после войны ядовитые змеи разорвут своего же короля в клочья — Третий попытался сделать всё, чтобы англичанин ослаб так сильно, как только было возможно. Надеяться на его смерть глупо, но всё же Великобритания был взбешён до белого каления явно не просто так — в огне войны он потерял достаточно много. Конечно, это всё несколько не вписывается в тот образ Союза, который немец увидел совсем недавно, но Третий и вправду не ожидал, что Совок вот так вот сорвётся на собственном сыне… Да, непокорность — это как вода, которая точит камень верности, и чем дольше капают капли, тем больше становится пробоина, но всё же. Неужели, факт нарушения приказа настолько сильно разозлил его? Трудно ответить что-то однозначное, немец слишком мало знал об отношениях между русскими. Хотя сам по себе тот факт, что Россия служит Союзу практически абсолютно полностью беспрекословно, да ещё и с такой, почти фанатичной преданностью… То, что он делает именно так из-за того, что Совок настолько неадекватно реагирует на непокорность, довольно логично. Но это, опять же, не объясняет отношение парня к нему. Третий был абсолютно уверен в том, что РСФСР делает это относительно добровольно — ну, невозможно вот настолько искренне играть бесконечную мягкость и добродушие. Загадка интриговала Рейха, ему правда было любопытно узнать причинно-следственную связь. Ничего в поведении, решениях и поступках разумных индивидуумов не бывает «просто так», у всего есть причины и всё взаимосвязанно. Это похоже на мозаику: есть множество кусочков, которые по отдельности мало что значат, и их форма может быть абсолютно разнообразна. Главная же суть открывается только тогда, когда абсолютно все отдельные фрагменты встают на свои места… и здесь крайне важно найти именно все кусочки, потому что порой один лишь малюсенький факт способен перевернуть всю картину под совершенно другим углом. У Третьего на руках были лишь отдельные фрагменты, которые пока не имели достоверной и полноценной логической связи. Если он хочет найти остальные, надо очень постараться. Банально спрашивать в лоб категорически нельзя — это с потрохами выдаст его намерения, и тогда парень может начать специально что-то скрывать, утаивать или просто сдерживать себя. В этом случае добиться информации станет ещё сложнее. Тогда Рейх решил пойти обходным путём. Он просто спокойно продолжил есть дальше, но уже с чуть менее заметным энтузиазмом. Сделать надо было всё аккуратно, чтобы в итоге действие не казалось излишне наигранным. — Ну не смотри ты на меня так, фриц, — вдруг как-то обиженно бросил Россия. Он даже руки на груди сложил, словно бы и вправду понял, что именно смутило немца, и надулся из-за этого — по факту, Третий почти вслух сказал ему то, что он считает его психически больным. Да, пожалуй, его недолгая заминка была довольно очевидной, надо отвлечь собеседника на что-нибудь другое, увести разговор в сторону, чтобы рассеять его внимание. Рейх смущённо отвёл взгляд, словно бы признал, что его спалили. — Просто… неужели тебе реально… не противно возиться со мной? — перевёл он тему. Он не произносит вслух очевидные вещи, но им обоим абсолютно понятно, о чём идёт речь. На этот раз в комнате даже пол был тщательно вымыт и от крови, и от всего… прочего. Сам Третий, естественно, ничего не убирал, он же до сих пор двигается с трудом. Он и себя-то не смог бы привести в порядок, даже если бы очнулся гораздо быстрее, чем это произошло. Но всё было чисто и убрано, включая тело самого немца. — Пф, — фыркнул парень, беззаботно пожав плечами. — Ганс, я на войне столько всякого дерьма повидал, что теперь мне вообще плевать, — совершенно спокойно произнёс он. — Так вот откуда у тебя такие навыки оказания первой помощи в полевых условиях? — сообразил Рейх. РСФСР ведь не только зашил ему рану, он вручную вправил ему все переломы и вывихи. Это не так-то просто, особенно учитывая масштаб травм. — Ну, типа того. Если я был не в шкуре какого-нибудь командующего, то я коротал время в шкуре хирурга. Ну, знаешь, когда ты чувствуешь боль буквально от каждого умирающего, то как-то невольно начинаешь игнорировать все неудобства и просто пытаешься вытащить душу с того света. Хотя всё же люди реально такие… грязные. Особенно, когда они так сильно ограничены в условиях содержания. Не могу не признать. Сначала — да, пришлось терпеть, а потом стало как-то всё равно. Рейх немного нервно ссутулился. В целом-то, он всё прекрасно понимал, он же тоже чувствовал смерти своих людей, но… на войне его тяга к чистоплотности и порядку была просто сущим проклятием. С течением времени ему всё же пришлось запихнуть свою брезгливость куда подальше, но его всё равно воротило от того, на что он был вынужден смотреть на фронте… А на восточном фронте его личное присутствие было просто обязательно. Но спасать людей, когда они корчатся в агонии и разбрызгивают во все стороны не только кровь, но и все прочие… «отходы их жизнедеятельности»… фу. Это было мерзко. Просто невыносимо противно. Воплощения стран, даже если и едят, то их организм умудряется усваивать практически сто процентов попадаемых внутрь ресурсов. Разве что с водой и прочей жидкостью порой возникают трудности и, если нет достаточного количества времени для полного усвоения, то всё же приходится использовать более грязные способы утилизации излишек. В целом, странам даже мыться не обязательно — в норме они могут контролировать внешний вид своего физического воплощения и, если надо, немного изменять его. Обычной влажной тряпочки и пяти минут в уборной перед зеркалом вполне хватает, чтобы держать себя в полной чистоте и порядке. В общем, они могут вполне буквально никогда не снимать своей одежды, ведь она тоже часть их воплощения, отрывать её от тела довольно некомфортно. Страны — это не люди, их организм совершеннее. Принять ванну или душ — это, по факту, чисто-эстетическое занятие, ведь наслаждаться чувством расслабленности в горячей воде довольно приятно. Когда в тарелке осталось всего пара пельмешек, Третий немного сдавленно замялся. — Вкусно, — неловко бросил немец вместо «спасибо». — Но, в меня больше не влезет, — сказал он и протянул тарелку обратно русскому. Самый банальный вариант, куда можно деть оставшуюся еду, который, скорее всего, должен придти в голову первым — это доесть её самому. Это же не суп какой-нибудь, единая однородная жидкость, — это отдельные пельмешки, которые остались чистыми и нетронутыми — ничего противного и унизительного, даже на придирчивый взгляд немца. Именно на это рассчитывал Рейх, он хотел увидеть реакцию, которая будет у РСФСР, когда эта мысль мелькнёт в его голове. И он не ошибся с выбором тактики, принял правильное решение. Потому что в зрачках парня на какое-то мгновение мелькнул… голод. Просто зверский голод. Кажется, Россия всё же не шутил — у него реально были какие-то проблемы с едой. Вот только, чтобы это ни было, это совершенно точно не анорексия. При этом заболевании люди лишаются чувства голода, они не хотят есть. У русского же всё было наоборот. РСФСР быстро взял себя в руки, почти мгновенно вернул себе прежний облик, но всё же эта слабость промелькнула в нём. — Ну, как хочешь, — беззаботно отозвался он. Парень забрал тарелку и поднялся на ноги, собираясь уходить. — Только ты это, фриц… — Россия на секунду замялся. — В общем, не молчи, если что-то случается, ладно? Если опять проголодаешься, скажи мне. В этом нет ничего зазорного, если будешь чувствовать голод, я буду тебя кормить, никаких проблем. Хорошо? По логике вещей и уже сформировавшимся закономерностям было понятно, что в целом-то русский, как и раньше, не стал бы требовать от него прямого ответа, но неожиданно даже для самого себя, Рейх все же бросил ему неохотное: — Ладно. Он тут же оборвал сам себя, но фраза уже была произнесена. — Спасибо, — благодарно улыбнулся ему парень. Третий сдавленно ссутулился и даже надуто не стал провожать его взглядом, когда Россия вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Немцу не хотелось этого признавать, но, кажется, у него немного нервно что-то потянуло в груди, когда он уловил в чужом голосе эти нотки просьбы. А ещё услышать эту признательность ему было… приятно? Рейх фыркнул, отгоняя от себя эти мысли. Он уже несколько раз ловил себя на том, что его подсознательно тянет вытаскивать из парня это его такое неописуемо-мягкое «спасибо». В целом, Russland не особо жалел благодарностей, но и просто так он ими всё же не разбрасывался. Третий невольно скосил взгляд на плед, который сейчас был аккуратно сложен и лежал рядом с матрасом на полу. В какой-то момент РСФСР хотел его унести — немец уже почти не трясся от озноба даже по ночам, так что в целом необходимость в нём отпала. Парень взял его в руки и поднял, но Рейх вдруг вцепился в ткань, словно тонущий за спасательный круг. Он тут же отдёрнул себя, но было поздно — русский уже удивлённо на него уставился. Неловкие гляделки продолжались между ними пару секунд, а потом Россия всё же спокойно вздохнул и сказал: — Ладно, так и быть, можешь оставить его себе, но только с одним «но». — И с каким же? — вяло огрызнулся Третий. — Если замараешь, отстирывать будешь сам. Можешь укрываться им, пока спишь, но перед батей убирай подальше. Немец немного поломался, но скорее просто для виду, и в конце концов согласно кивнул. В целом-то, сделка была абсолютно логичной. Ткань пледа была довольно грубой и очень тяжёлой, он совершенно точно не предполагался для использования в роли одеяла. Наверное, это был даже не плед, а скорее покрывало, например, дивана или чего-то такого же большого. Но за всё прошедшее время, пока Рейх судорожно кутался в него в жалких попытках спастись от пожирающей его холодной бездны темноты, он как-то привык к нему настолько, что и вправду уже не хотел лишаться возможности зарыться в него с носом и укрыться им с головой. Особенно учитывая то, что у пледа была одна любопытная особенность — запах. Он пах книгами. В библиотеках всегда стоит крайне специфический, но приятный запах бумаги, и именно им было пропитано это покрывало. А ещё немец улавливал что-то ещё, что въелось в ткань, что-то… сладкое. Но понять, от чего именно был этот запах, Третий так и не смог. После еды на немца опять навалилась сонливая слабость, так что он решил, что можно немного и подремать. Рейх всё ещё подсознательно боялся возвращения кошмаров, но, если не засыпать полноценно, то всё будет нормально. Уже в полудрёме, где-то на самом краю сознания, у Третьего вдруг неожиданно для него самого промелькнула идея, что понять и полностью разобраться в мотивах русского было бы крайне неплохой альтернативой его жалкого существования. Такая вот небольшая… цель. Ну, нет, а что такого? Всё равно же делать ему тут абсолютно нечего, а просто сдохнуть ему уже не судьба, он собственноручно отпустил свой единственный шанс в 45-м году. Сейчас же его вытащат даже с того света, вылечат, выходят, если придётся. И пусть для этого ему придётся даже немного махнуть на своё упрямство, согласно которому он решительно настроился полностью игнорировать любые попытки наладить с ним контакт, всё равно он уже полностью облажался в этом. Так что можно немного и… уступить… совсем чуть-чуть… самую капельку… Рейх и сам не заметил, как заснул, с носом закутавшись в тёплый плед.

***

Он падал. Это получилось так глупо — душащее чувство паники окончательно его доконало, и он просто попытался сбежать от безвыходной ситуации. Но от переизбытка нервов так заторопился, что совершенно буквально споткнулся на ровном месте. Просто запутался в собственных ногах — полная нелепость. Однако, самое худшее было в том, что это произошло на самом краю лестницы, и он полетел вниз, на встречу ступенькам. Вдруг чьи-то огромные, могучие руки поймали его. — Прошу прощения, — раздался жутко ледяной, абсолютно безэмоциональный голос. — Я вас не заметил. Немец в шоке замер. Он понимал, что это просто банальная вежливость, но такую простую фразу ему сказали совершенно буквально впервые в его жизни. Незнакомец слегка приподнял его в воздух, так легко, словно пушинку, и помог встать на ноги. А затем он просто его отпустил, без каких-либо намёков на… на «что-нибудь». — С-спасибо… — робко выдавил из себя немец. Рейх никогда не видел эту страну раньше, видимо, он образовался совсем недавно. Выглядел он немного жутковато — его флагом было полностью кроваво-красное полотно*, без каких-либо узоров и символов. Мужчина окинул его необычным, пустым взглядом. В нём не было злости или отвращения, даже на его лице не промелькнуло ни единой эмоции — это всё было просто неописуемо странно, ведь, по правилам приличия, страны всегда должны слегка улыбаться друг другу. Немец невольно стушевался — это ведь он налетел на него, а не наоборот, и, по идее, это он должен вымаливать у него прощения. Но мужчина лишь спокойно кивнул ему, сухо принимая благодарность, а затем просто продолжил свой путь. Рейх проводил его широкую спину до тех пор, пока она не исчезла из поля его зрения. Ведь была ещё одна странная деталь, которую немец даже не смог сразу сформулировать. Он впервые видел, чтобы кто-то смотрел на него… с абсолютным спокойствием. В ледяных, как самый чистый лёд, зрачках не было ни намёка на презрение, жалость или похоть, вообще ничего. Только лишь, разве что, холодная вежливость. …… — Веймарская Республика, вам есть, что сказать? Немец невольно вздрогнул и окончательно «сдулся» до своего женского облика. До этого момента он ещё с горем пополам умудрялся держать себя в руках, но, когда ему дали слово, и взгляды всех стран, находящихся в комнате, обратились на него, он не выдержал их общего давления. Душащая паника мгновенно взвилась в душе, но нет! Нельзя ей поддаваться, нельзя! Нужно произнести эту долбанную речь, нужно перебороть, нужно заставить себя! — Д-да, — с трудом выдавливает она из себя, поднимаясь на трясущиеся ноги. Следующие слова предательски застряли в глотке. Чёрт подери, он же готовил эту речь, заранее расписал её, репетировал перед зеркалом… Пусть это сущая мелочь, просто очередная встреча стран Европы, ничего важного и серьёзного, и Рейх прекрасно понимает, что его мнение не будет никем серьёзно учитываться, но всё же. Если он не начнёт хотя бы твёрдо высказывать его, то с ним вообще никогда не начнут считаться. А теперь, когда пришла пора говорить, он ничего не может из себя выдавить. Было бы здорово, если бы время можно было хоть ненадолго остановить, чтобы перевести дыхание, а потом запустить его дальше, но это просто невозможно. Секунды тишины предательски текут, а Веймар стоит, молчит и впустую тратит драгоценное время других стран. Ей лучше просто опуститься обратно, промолчать, передать слово следующему — она буквально чувствует кожей это презрение и раздражение, скользящее в немых упрёках. Немка и сама не знает зачем, но обводит взглядом всех присутствующих тут. Рейх не понимает, что он так отчаянно пытается найти, он ведь уже прекрасно знает, что именно он увидит здесь. Кто-то прямо сейчас смотрит на него с откровенным презрением, кто-то со злорадством, а в самом лучшем случае — с вежливым безразличием, как Британия… в качестве очень-очень редких исключений, у некоторых, например, у Королевства Италии, проскальзывает жалость. Это очевидно лучше и не столь негативно, но это совершенно не то, что ему нужно! Веймар уже успела совсем отчаяться найти хоть что-то подходящее, когда её взгляд, наконец-то, дошёл до самой последней присутствующей на этом собрании страны. Он сидел в самом дальнем углу, на самом позорном месте, его даже в общий круг не пустили — дипломатическая изоляция*, он обязан присутствовать тут, как часть Европы, но ему даже слова сегодня не дадут. Его положение было даже хуже, чем у немки! Но несмотря на это, выглядел он абсолютно спокойно — сидел, немного лениво откинувшись в своём кресле, слегка подпирая голову рукой, настолько невозмутимо, словно бы он полностью равен со всеми остальными присутствующими в зале! Совершенно чётко создавалось невольное впечатление, словно он сам выбрал место подальше от всех остальных, а не был вынужден сидеть там из-за наложенных на него ограничений. Однако внимание Веймар привлекло даже не это, а его взгляд. Холодные зрачки смотрели на неё с абсолютно ровным и спокойным… уважением. Минуту назад его там не было, немка абсолютно точно уверена в этом — пытаясь сдержать волнение, она разглядывала всех присутствующих. Эта страна с самого начала заседания взирала на всех, включая её, с полным безразличием ледяных глаз. Огонёк эмоции зажегся в нём буквально только что, когда она смогла подняться на дрожащие ноги, однозначно и чётко давая всем присутствующим понять, что ей всё же есть, что сказать, даже если вслух она так ничего и не произнесёт. Рейх сглатывает комок в горле. — П-позвольте заметить, что… — начинает он свою немного сбивчивую речь. …… — Бред! — грубо отрезает русский, но заметив краем глаза, как испуганно вздрагивает собеседник, быстро берёт себя в руки и продолжает говорить вновь спокойным голосом. — Религия — это настоящий опиум для людей. Она подчиняет и отупляет их, но они всё равно отчаянно тянутся к ней, как наркоманы в ломке. — Но в-ведь, к-как минимум, она позволяет л-лучше контролировать их… Голос немца слегка дрожит, он всё ещё не привык к тому, что партнёр может вот так вот взять и просто спокойно выслушать его мнение. Порой он запинается или заикается, но его не торопят и не перебивают, так что постепенно его речь становится более ровной, спокойной и расслабленной. Пусть на этот раз один глаз русского был скрыт эмблемой с вышитой в виде надписи его нового официального имени, взгляд собеседника всё ещё был весьма выразителен, и в нём всё ещё не было ни намёка на что-то негативное. Рейх приводит сразу несколько аргументов, половину из которых Совет тут же разбивает своим мнением. Спорят они довольно долго, но в конце концов русский вздыхает, глубоко затягивается трубкой и выдыхает большое облако дыма. — Ладно, признаю, ты тоже отчасти прав. — Т-только отчасти? — невольно улыбается немец. — Именно. …… — Да плевать, — фыркает Совок. Рейх невольно покосился в его сторону, изо всех сил стараясь сдержать смешок — это было так забавно! Там, где абсолютно любая страна Европы завела бы длинный, бессмысленный лепет и сказала бы что-то в духе: «Приношу свои самые искренние соболезнования, мне крайне неловко говорить это, но, к огромному сожалению, я вынужден признать, что из-за сложившихся обстоятельств, у меня не остаётся иного выбора, кроме как сообщить Вам, что я вынужден не согласиться с Вашим многоуважаемым мнением…», русский бросил всего два слова с абсолютно тем же смыслом. Это так резко контрастировало со всем, к чему немец был вынужден привыкнуть. СССР выглядел абсолютно невозмутимо и серьёзно, что лишь усиливало комичный эффект. По крайней мере, в глазах самого Рейха, остальные бы в ужасе отшатнулись. — Ты бы ещё самого Британию послал туда же, — всё же слегка улыбнулся он. Совсем чуть-чуть, если хоть кто-то заметит, что он смеялся над «Его Величеством», мало ему не покажется. А Союз вдруг щурит свои ледяные, абсолютно нечитаемые глаза. — Как думаешь, Третий, какого чёрта я вообще стою тут, на балконе, вдали от основного банкета? На самом деле, немец даже моргает в недоумении — ему понадобилось целых несколько секунд, чтобы сообразить, что та самая, совершенно абсурдная мысль, которая мелькнула в его голове первой, действительно была именно тем ответом, который предполагается… немец прыснул в кулак. Он тут же постарался вернуть себе невозмутимый облик и мгновенно сделал вид, что он только что не смеялся, а лишь неудачно кашлянул, но русский стоит слишком близко к нему и прекрасно видит, какую именно реакцию вызвали его слова. Однако, по этому поводу Рейх не беспокоился, он точно был уверен в том, что Совок не станет стучать на него. И дело тут даже не в том, что в этом случае немец обвинит его в ответ, а скорее просто в… взаимоуважении, что ли. Этот диалог произошёл именно между ними, другим странам совершенно не обязательно знать, о чём они разговаривают друг с другом. Так что, ничего явного СССР не делает, лишь в очередной раз затягивается курительной трубкой — официальный предлог, под которым он вообще вышел на свежий воздух. Союз тоже считается частью Европы, и раз сейчас политическая и дипломатическая изоляции с него были практически сняты, он начал появляться на званных ужинах Великобритании гораздо чаще. Явно не по абсолютно доброй воле, но и просто так отказать в приёме он мог не всегда, да и сам англичанин тоже просто не мог не звать его — негласные правила распространялись даже на него. Обычно всё сводилось к тому, что СССР-таки появлялся на банкете, наводил одним лишь фактом своего присутствия шороху и волну немого ужаса, а затем сваливал при первой же выпавшей возможности, и абсолютно все вздыхали с облегчением. Рейха это всё искренне забавляло — в присутствии русского многие страны Европы быстро терялись, попадали в тупики и просто не знали, как вести себя дальше. При этом Союз ещё и умудрялся каким-то образом не нарушить ни одно из «правил гостя» — он вёл себя непривычно прямолинейно и грубо для европейцев, но в открытую никого не оскорблял и не унижал, так что к нему редко, когда могли прикопаться. Это казалось немцу грёбаным чудом. Русский умудрялся ходить по самому краю лезвия и даже не шатался. Каким именно образом он смог выбить себе эти привилегии — довольно трудный вопрос. Он же был новой, молодой страной, которая ещё и власть себе забрала при помощи революции, государственного переворота и гражданской войны, по идее о него все должны вытирать ноги и плевать на него с высокой колокольни. Вот только каким-то таким образом получилось так, что «с высокой колокольни» на всю Европу плевал сам СССР. Конечно, у него был весьма серьёзный аргумент в виде самой огромной наземной территории, но ситуация всё равно была довольно удивительной. Потому что кроме, собственно говоря, территории, у русского ничего и не было — он не только не самая богатая страна, он один из самых бедных — после Мировой Войны на его землях были истощены все ресурсы, у него нет ни достойной боевой мощи, ни слишком большого влияния в мире… Да, по факту, у него вообще ничего нет. Он аграрная страна, которая прямо сейчас пытается устроить массовую индустриализацию, когда все развитые страны мира сделали это лет сто назад минимум, да ещё и на такой огромной территории, — это по умолчанию повышает сложность раз в «-цать», не меньше. Он отстаёт ото всех и во всём, по логике вещей с ним вообще никто не должен считаться! Однако, этого не происходит. Насколько Рейх знает, предшественник Союза, Российская Империя, тоже был таким же — странным, абсолютно непонятным, довольно отсталым, но при всём этом он каким-то магическим образом умудрялся оставаться одним из самых уважаемых стран в мире. Наверное, это просто особенность их нации. Немец не знал этого наверняка — сам он уже не застал РИ живым, тот пропал примерно в 17-м году, и больше его никто не видел. На его землях несколько лет шла гражданская война, никто толком не знает, что конкретно у него там творилось… Однако, в каком-то смысле, другие страны Европы косвенно подтверждали это предположение — в глазах всех «культурных европейцев», все русские всегда были далёкими, непонятными, возможно даже дикими, и, самое важное… чужими. Последнее слово просто идеально описывало Советского Союза. Он был чужим здесь. На этом званном приёме Великобритании. И СССР даже и не пытался стать своим — ему было просто… плевать на это. Рейх даже невольно поник в плечах — он не хотел признаваться в этом даже самому себе, но ему бы хотелось быть похожим на него. Хоть немного. Он-то закован в своих цепях и не может даже шагу ступить в сторону без прямого позволения своих милосердных… «покровителей». Как крыса в западне — всё, что он мог, — это трястись в глубине души от ярости и гнева, но продолжать мило улыбаться всем вокруг. Третий быстро возвращает себе невозмутимый вид — другие страны слишком близко, нельзя показывать свою слабость. Кстати говоря, о них… Немец заметил чужое приближение, но не стал подавать явного виду. Он хотел увидеть естественную реакцию, а она возможна только лишь в том случае, если «противник» не будет знать о том, что его увидели. Франция уже даже открыл рот, чтобы бросить своё грёбаное: «Веймар!», как замечает СССР. Он тут же резко стушевался и невольно отшёл. Пару секунд он явно боролся внутри себя, выбирая одно из двух зол, но в итоге решил отступить — ввязываться в потенциальный разговор с русским он не хотел сильнее. Немец не сдержал победную ухмылку — этот раунд был за ним. На этот раз он успеет собрать нужную сумму в срок, и француз будет вынужден подавиться деньгами, но «своё» не получит. Ни за что. Рано или поздно страны Европы будут вынуждены признать, что его истинное имя — «Германский Рейх», а не какая-то там жалкая «Веймарская Республика».

***

      Третий слегка вздрогнул и с трудом разлепил глаз. Это не было похоже на его обычное пробуждение после кошмаров — после них он чуть ли не вскакивал, судорожно глотал ртом воздух, задыхаясь, а в голове бешеным молотком стучало сердце. На этот раз ничего такого не было, никакой физической боли, зато была боль… душевная? Как ещё описать это странное, противоречивое чувство, от которого у него заныло в груди и предательски защипало глаза, Рейх не знал. Ну какого хрена он вспомнил именно об этом?! В невольной попытке сделать хоть что-то, что бы спасло его от неприятных ощущений, немец нашарил под подушкой маленький орден, вытащил его и крепко сжал его в пальцах, почти прижимая его к себе. Крепить его обратно на шею Третий не стал, здраво рассудив, что просто так Russland бы его не предупреждал. Однако, убирать его совсем далеко ему не хотелось и в итоге он положил его туда, где он не будет на виду, но при этом максимально близко к его телу. Довольно трудно сказать, чем именно был для него его Железный Крест. Пожалуй, самым ёмким и кратким описанием будет слово «всё». Эта маленькая вещичка умещала в себе абсолютно всё, чем когда-либо дорожил Рейх. Физическая сила воплощения страны, по большей части зависит от того, насколько развита её военная сила, её армия… Однако, согласно Версальскому договору, Третьему было запрещено иметь свою армию. Штат из ста тысяч человек можно было даже не считать, этих людей-то для обычного поддержания порядка на улицах самых крупных городов катастрофически не хватало, это была не армия, это даже военной полицией нельзя было назвать! А раз нет армии, то нет и военных наград… Сам Рейх стал носить свой орден несколько раньше, чем он смог официально восстановить традиционные немецкие Железные Кресты, но тот день, когда он, наконец-то, сделал это, был, пожалуй, одним из самых лучших дней в его грёбаной жизни. Это был знак того, что он смог сделать то, о чём мечтал, он смог скинуть с себя душащие оковы, он смог встать на ноги, он смог восстановить свои земли, он вновь вернул собственное достоинство своей измученной нации! Он справился, он не слабак, которым его все считали, он сделал всё это! Но конкретно сейчас это всё не воодушевляло немца, а наоборот — играло против своего хозяина и лишь сильнее усиливало ту самую горечь в груди. А возникал такой эффект просто потому что… Крест был не только знаком его силы воли, одновременно с этим он был и одной из самых больших его слабостей. И эта «слабость» была в полном распоряжении русского. Если бы Совок поставил его перед условием: либо ты прямо сейчас раздвигаешь передо мной ноги добровольно, либо я на твоих глазах уничтожаю орден, Рейх бы… раздвинул ноги. Он бы сделал это. Он бы сделал всё, что угодно, даже заткнул бы свою гордость, лишь бы крест уцелел. Но Союз отдал его ему… просто так. Ни за что. Ни в качестве награды за хорошее поведение, ни даже не за условие на дальнейшее «сотрудничество». Вообще ни за что. Так странно. Третий не был точно уверен, что Совок в полной мере знал ценность ордена для него, но он мог банально догадаться. Чёрт подери, они же общались друг с другом, много общались, русский вполне мог понимать всю важность такой простой безделушки. Если вообще кто-либо и мог додуматься до такого самостоятельно, то это именно СССР. И он отдал ему крест. Он, какого-то чёрта, вообще забрал орден себе после его проигрыша! Забрал! Скорее всего, конечно, чисто ради «сувенира» — у Союза была какая-то странная страсть к коллекционированию всякого хлама, в его личном доме стоят целые шкафы с бесполезным мусором, полки которых забиты всякими статуэтками, фигурками, шкатулками, побрякушками, банками с формалином и прочей ерундой… И Рейх вдруг сообразил, что по его щеке потекла одинокая слезинка. Он тут же смахнул её, конечно, слёзы — это однозначный и неоспоримый признак слабости, но… но он ведь находится в комнате абсолютно один, и за ним не ведётся непрерывной слежки… так что небольшую уступку самому себе позволить можно. Раз нет свидетелей, — это его не опозорит. Совок ведь… он ведь согласился на вот такой вот поворот истории. Он забрал его к себе… действительно вырвал из лап европейских стервятников. Он сам сказал, что это не принесло ему никакой пользы, даже наоборот, ему, скорее всего, пришлось в чём-то уступить, чтобы получить право распоряжаться его судьбой полностью. И, словно бы только этого факта было мало, так он ещё и сделал так, что… Чёрт. Немец ведь сам прекрасно знал и понимал: психология человеческого тела устроена так, что люди чисто-физически не могут выдержать абсолютного бездействия. Они сходят с ума, ломаются, когда лишаются хоть какой-то цели существования. Это не обязательно смерть, по крайней мере, не физического тела, — это смерть души, сознания. Рейх неоднократно и собственными глазами видел таких вот сломанных людей: формально они ещё дышат, они даже могут двигаться и выполнять какую-то механическую работу, но их взгляд становится пустым. Мёртвым. Никаких эмоций, никаких желаний — они даже есть уже не хотят, хоть при этом и постепенно умирают с голоду. Просто живые трупы, которые пока ещё двигаются. И пусть сам немец отчаянно цеплялся за остатки крупиц собственного разума, такой эффект не обошёл стороной даже его — он же воплощение страны, он должен делать хоть что-то! Это его прямая обязанность, это сама суть его существования! … Совок ведь был совершенно и абсолютно прав, когда говорил, что самым страшным наказанием для Рейха будет просто заставить его гнить от скуки и безделья до скончания веков. Именно это с ним и пытался сделать Великобритания, он посадил его под замок, в клетку, где немец жил в темноте и сходил с ума от того, что вокруг него вообще ничего не происходило. Если рассуждать с такой точки зрения, то всё прибывание на территории СССР, — это словно благодать. Да, с некоторыми оговорками, но… Союз ведь тоже не дурак. Он посадил его именно в такие условия специально и осознанно. Получается, что Russland тогда говорил ему чистую правду: у него действительно всё ещё есть выбор. Совок даёт ему этот выбор. Пусть и настолько незначительный. Либо сдаться и умереть. Даже не столько телом, сколько душой. Просто стать безвольной куклой, с которой делают всё, что вздумается её хозяевам. Сломаться. Либо же… пф, как же иронично и банально это звучит, — жить. Как и сказал парень. С условиями и ограничениями, конечно, ведь в этот раз он действительно заслуживал самого страшного наказания за все совершённые им преступления, немец и сам не отрицал этого, но всё же именно жить. Рейх всегда, всё своё грёбаное существование, абсолютно каждый раз выбирал именно второй вариант. Он не сломался, когда его сковали Версальским договором, он не сломался, когда об него беспрерывно вытирала ноги вся Европа, он не сломался, когда на него свалилась очередная трудность в виде умирающего ребёнка… Черт подери, он не сломался, даже тогда, когда все его мечты, стремления и идеалы полетели в ад, вместе с его армией и грёзами о завоевании мира — он убрал уже взведённый курок от головы, он не сломался даже тогда! Он перешагнул через свой самый потаённый, самый-самый глубокий, самый искренний страх — он ведь знал, что после капитуляции его ждут годы сплошных мук и унижений, он прекрасно понимал это! И всё равно убрал пистолет от собственной головы. Ведь просто вышибить себе мозги было бы гораздо… проще. Всего один выстрел, и больше никогда не было бы ни мук, ни позора, ни унижений… Только лишь одно простое осознание на последних мгновениях жизни — он действительно трус и слабак. Испугался отвечать за собственные поступки. Полное ничтожество. Именно то, чем все вокруг его считали и называли…

…почти все…

И даже если сейчас Третий будет настойчиво и полностью отрицать это, никогда и ни под каким предлогом не признается в этом вслух даже только самому себе, и будет упрямо продолжать отмахиваться отговоркой о «долге перед своим народом и, в частности, перед сыном», но всё же есть один маленький, но крайне ироничный факт. Ведь в тот момент, когда Рейх встретил стран-союзников в своём личном кабинете, скалясь своей фирменной улыбкой, вновь увидеть в ледяном глазу напротив мелькнувшую всего на одно мгновение искру огонька того самого искреннего уважения, определённо стоило всего того, через что немцу пришлось пройти, когда он дрожащей рукой прижимал холодное дуло к собственному виску.

… потому что одно лишь мысленное представление того, как в этом самом взгляде, в тот момент, когда его обладатель увидит бездыханный труп, могло проскользнуть горькое ра-зо-ча-ро-ва-ни-е, было гораздо хуже всего того, что с ним вообще могло произойти…

Немец ещё сильнее сжал в пальцах орден и стыдливо прикрыл рукой лицо — сдерживать предательские слёзы он уже просто не мог. Чёртов Совок… просто взял и отдал ему Крест… теперь его даже ненавидеть искренне и всей душой не получается.