Противоречивые Чувства

      Россия неуверенно замер посреди коридора, осторожно «прислушиваясь» к происходящему в комнате Рейха. Основное действие закончилось уже некоторое время назад, но отец до сих пор был там, и его он пока не вызывал. Союз явно был раздражён, но, к удивлению, не зол. Странная смесь, парень даже не удержался и решил осторожно проверить их. Всё равно ему в любом случае скоро придётся сюда прийти. СССР, должно быть, «заметив» его присутствие, «позволил» приблизиться ближе. Довольно трудно описать, как именно происходит подобное «общение», просто воплощения стран частично могут вот так чувствовать друг друга, даже на расстоянии. Только лишь получив формальное разрешение, — ему было запрещено отвлекать их, в первую очередь, из-за возможной неадекватной реакции немца, парень направился в комнату. Союз стоял рядом со столом, раскрытым чемоданом на нём, и прямо сейчас тщательно вытирал руки. Рейх полулежал в кресле, явно без сознания, безвольной, обессиленной куклой. Выглядел он довольно хреново. В комнате витал сильный, резкий запах, но пахло не кровью. Да и чисто на первый взгляд, Третий был целым, просто залитым белой жидкостью. И, кстати, в целом одетым — только лишь рубашка была расстёгнута и распахнута. Несмотря на состояние, с мебели он не падал и не сползал, его специально усадили в наиболее устойчивую позу. Никаких прямых указаний не последовало, поэтому первым делом РСФСР направился в сторону окна. — Стой, — вдруг раздался немного хрипловатый голос Союза. — Потом проветришь, сначала с ним разберись, — он махнул в сторону немца. Не обращая внимания на противный запах, витавший в комнате, от которого так и тянуло скривиться, Россия послушно замер. — Думаешь замёрзнет? — догадался он. — Естественно, — фыркнул мужчина так, словно бы это нечто само-собой разумеющееся. СССР закончил приводить себя в порядок, бросил тряпку обратно в чемодан, захлопнул его, швырнул в свободное кресло и принялся убирать со стола шахматные фигурки, складывая их обратно в доску-коробку. — Как прошло? — осторожно поинтересовался Россия. Мужчина раздражённо поморщился, но, к удивлению, всё же ответил: — Вполне приемлемо. Отец грубовато защёлкнул крышку, а затем резко оборвал сам себя, тяжело, медленно и глубоко выдохнул. — Он вырубился слишком рано, — всё же пояснил Союз, его голос вновь стал нормальным, холодным и безразличным, без капли явного и заметного раздражения. — Толку-то от безвольной туши, словно на труп дрочишь. В остальном всё удовлетворительно. Жаль, что партию он проиграл, — мне не удалось правдоподобно подстроить свой разгром, не сложилось, а на ничью он так и не согласился. — Опять? — усмехнулся РСФСР. — Снова. Парень оценивающе осмотрел Третьего — весь его облик и общее состояние совершенно точно говорили о том, что сопротивлялся он до самого конца. Слишком очевидный проигрыш стопроцентно взбесил бы немца, словно ему специально поддались, так что, наверное, получившийся вариант событий действительно был наиболее приемлемым. — Ты правда думаешь, что задумка всё же удастся? — осторожно спросил Россия то, по поводу чего у него были некоторые… сомнения. СССР тогда задал ему прямой вопрос: «Что может быть самым жестоким «наказанием» для Рейха?», а парень был обязан отвечать на любые его вопросы максимально честно, вот он и предложил подобный вариант. Правда, как оказалось, он не совсем точно рассчитал его упёртость, она оказалась точно такой же, как и у Отца, — то есть просто невыносимой. Всё же сам Россия не слишком хорошо знал немца, он мог допустить неточность в рассуждениях. Вот только идея Союзу всё равно понравилась, он нашёл её достаточно жестокой. — Да, — СССР кивнул так уверенно, словно бы он сам вообще ни капли не сомневался в этом. — Сдвиг с мёртвой точки определённо есть. Спешить нам некуда, пусть упирается, сколько влезет. Всё же я действительно не хочу сломать его в процессе, иначе всё будет бессмысленно. Но РСФСР-то знал, что на самом деле отец тоже не до конца верит в успех. Собственно, именно по этой причине он таки взялся за выполнение задумки — если им удастся провернуть нечто подобное, нечто просто невозможное по своей сути… это будет весьма удовлетворительно. Даже для Союза. Сам Россия не особо хотел в этом всём участвовать, лично ему для компенсации морального ущерба вполне хватило бы и просто увидеть труп немца — в таком варианте и хлопот меньше, и просто гораздо надёжнее, но вот отец считал, что обычная смерть была бы для него слишком мягким наказанием. Никто из них не думал, что в итоге такая возможность почти бесплатно свалится им в руки, но на сохранении именно факта жизни Третьего, СССР настаивал ещё с тех пор, как Союзники в принципе начали впервые обсуждать* будущие планы касательно уже проигрывающего, на тот момент, Рейха. Правда делал он это из, примерно, того же принципа: если бы земли немца не разорвали для его наследников, у власти бы остался сам Третий. А влачить дальнейшее существование после ещё одного проигрыша в Мировой войне… о, это тоже было бы крайне жестоко. В прочем, никто из них, ни сам Россия, ни Союз, ни разу немцу не лгали — тут, на их земле, он действительно будет в гораздо большей сохранности и, вероятно, вменяемости. Даже повидавшему много всякой жести РСФСР становилось не по себе, стоило лишь подумать о том, чтобы с немцем могло стать ещё лет так через десять его заключения у Бриташки. Или двадцать. Или сто. Он же не человек, старость бы его не спасла. В тот момент, когда Третий убрал от головы уже взведённый пистолет, он добровольно и чистосердечно подписался на самый настоящий ад. Рейх же не дурак, он стопроцентно понимал, на что соглашался. На самом деле, факторов, влияющих на ситуацию и конечное мнение самого России, было довольно много, но в целом он признавал, что такой расклад событий явно далеко не самый худший, что мог бы быть. Хотя бы по двум самым банальным причинам, первая: Германия. Смерть его отца очень сильно ударила бы по, теперь среднему, из немцев. Один лишь факт того, что Третий жив, пусть Deutschland, как и все остальные, не знал, что конкретно с ним стало после передачи его в руки русских, был очень важен для него. Вторая причина, которая, пожалуй, была самой важной и самой основной для самого РСФСР, — это то, что смерть Рейха очень бы сильно подкосила… Союза. Всё же даже у него всё ещё остались жалкие угольки эмоций и чувств, отдельные, более или менее, кусочки разбитого стекла, даже если сам СССР порой об этом забывал. Третий ведь действительно был тем, кто умудрился не только слегка раздуть эти угли, но позже заставил их снова вполне полноценно запылать. Пусть на этот раз чистым и всепожирающим гневом. Взбесить Союза до такого состояния, чтобы тот захотел устроить кому-то вполне полноценную месть, надо было очень, очень сильно постараться… — Выпусти его немного «погулять», — заговорил мужчина. — Мышцы постепенно атрофируются, это недопустимо. Заставь его что-нибудь делать. Отец действительно никогда не желал немцу смерти. «Расплату» — может быть, «месть» — в какой-то степени да, «крайне жестокую месть» — естественно, а иначе какой в ней смысл? Но не «смерть». Потому что это однозначный конец, тут уже совершенно ничего невозможно сделать, а так возможные варианты всё ещё остаются. Смерть Рейха действительно очень бы сильно подкосила Союза. Даже если бы он никогда и ни под каким предлогом явно не показал бы этого. Однако необходимость «вскрывать» собственными руками труп ещё одной небезразличной ему страны… Россия даже не хотел думать, чтобы тогда с ними со всеми было. На себя-то ему было, в целом, уже плевать, он боялся за братьев и сестёр. СССР собрал все вещи, бросил их на сиденье кресла, чтобы освободить руки, а затем без каких-либо заметных усилий поднял и само кресло, и стол одновременно. Напоследок перед уходом Отец окинул немца холодным, абсолютно безразличным взглядом. — Пожалуй, свой пряник за приемлемое поведение он вполне заслужил. — Как скажешь.

***

      Рейх очнулся, когда к его губам прикоснулось что-то жидкое. Прохлада мгновенно принесла облегчение излишне разгорячённому телу, но ситуация была один в один похожа на предыдущий раз, когда его вот так же приводили в чувство — руки резко дёрнулись, в рефлекторной попытке выбить стакан из чужой хватки. Совершенно неожиданно конечности вдруг действительно послушались хозяина, действительно взметнулись и действительно изо всех сил ударили стоящего перед ним русского. Раздался громкий звон разбитого стекла. Третий испуганно вздрогнул и распахнул глаз. РСФСР перед ним как-то растерянно опустил взгляд вниз, на осколки и образовавшееся пятно воды. — Ой, — немного запоздало и заторможенно прокомментировал он. Немец напряжённо застыл, но стоило ему понять, кто перед ним… — Russland! — облегчённо выдохнул он. На него действительно свалилось самое настоящее облегчение: Совок ушёл! Всё, он ушёл! Пытка закончилась, наконец-то закончилась! Один лишь факт присутствия рядом младшего русского однозначно и неоспоримо указывал на это. — Ужасно выглядишь, — криво усмехнулся Россия. Рейх обессиленно обмяк обратно. Когда вспышка адреналина прошла, на него опять свалилась просто невыносимая слабость. У него болели все мышцы, его всего затрясло, а ещё всё тело, в частности живот, почему-то периодически сковывала не слишком сильная, но странная, неприятная судорога. Кроме того, ему постепенно становилось просто адски-холодно — в попытке понять, какого чёрта его кожа настолько чувствительно реагирует на это, Третий слабо закопошился. Он всё ещё сидел в том же самом кресле, но, кажется, скован не был. Руки отозвались на приказ мозга и послушно потянулись к мёрзнущему телу. Вот только когда пальцы коснулись рубашки с намерением рефлекторно в неё закутаться… они почувствовали причину холода. Немец резко одёрнул ладони и широко распахнул глаз. — Блять, — судорожно выдохнул он вслух. Рейх встрепенулся и, неожиданно, всё же вцепился в ткань, попытавшись закрыться с её помощью от взгляда напротив. Весь его живот, вся одежда: и рубашка, и штаны, были буквально залиты спермой. И чужой, и, что самое ужасное, своей собственной. Жидкость уже успела подсохнуть, но противный запах возбуждения всё равно витал в воздухе — только лишь сейчас немец сообразил, чем именно пахло в комнате. Третий стыдливо отвернул голову в сторону и рефлекторно попытался вжаться в спинку кресла, словно бы пытаясь спрятаться. Несмотря на то, что в целом парень перед ним смотрел на него абсолютно равнодушно, — в его глазах не было ни отвращения, ни удивления, ни даже смущения, но сидеть перед ним в таком виде было безумно унизительно. Единственное, что хоть немного спасало немца от того, чтобы не сгореть от стыда прямо здесь и сейчас, было то, что… он не чувствовал внутри себя вибратор. Он исчез. Должно быть, это Совок вытащил его перед уходом, напоследок ещё и натянув и даже застегнув на нём брюки. Если бы он, в добавок ко всему остальному, ещё и сидел бы перед пришедшим парнем с открытым пахом наружу… ох… — Успокойся, фриц, — раздался голос России. — Я ведь уже видел тебя раньше. — Но не таким ведь! — отчаянно выдохнул немец. Он попытался забраться в кресло с ногами, чтобы закрыться хотя бы коленями. Сделать у него этого не получилось — ноги слабо дёрнулись, но не поднялись. Третий отчаянно и бессильно застонал. В прошлые разы он хотя бы в отключке был, когда его тело приводили в порядок, а теперь… — Всё нормально, — совершенно спокойно заверил его РСФСР. Рейх судорожно, шумно сглотнул. Кажется, из-за общего стресса и позора у него даже слезы на глаза навернулись. Он отчаянно мотнул головой, в попытке взять себя в руки — Россия над ним не издевался и делать это в будущем он вряд ли не будет. Всё, что немец себе сейчас накручивает, это его собственные тараканы. — Т-ты… — как бы Третий не пытался удержать себя от нечто подобного, предательская придирка всё же вырвалась из него. И, словно бы этого было мало, ещё и настолько безумно-жалким, обиженным голосом. — Ты н-не предупредил… не предупредил о его приходе! Россия слегка прищурился. Хуже «злого СССР» может быть только «воодушевлённый СССР»… потому что во втором состоянии он становился совершенно непредсказуемым. — Вряд ли тебя это успокоит, но я не знал, — отозвался он. — Отец ведь не отсчитывается передо мной. Решение было довольно спонтанным. Рейх слабо выдохнул, но, кажется, ровный тон чужого голоса и общая терпеливость парня, который всё это время спокойно ждал, пока он придёт в себя и не лез к нему насильно, смогли заставить его найти в себе силы взять себя в руки. Умом Третий понимал, что РСФСР действительно вряд ли мог знать точные планы Совка, если тот по какой-то причине не посвятил в них сына специально. Обижаться и дуться за это будет крайне глупо и нелогично. И уйти просто так младший русский тоже не может, оставив его в таком состоянии в одиночестве, — скорее всего, у него прямой приказ привести его в порядок. Немец вновь открыл глаз. Посмотреть на русского у него не хватило духу, так что Третий скосил взгляд на пол, на разбитые осколки упавшего стакана. Он замялся в короткой прострации. — Извини, — в конце концов, неловко бросил он. — Ничего страшного, — легко отозвался Россия. — Тебя осколки не задели? — Нет… вроде нет, — неуверенно пробормотал Рейх. Парень осторожно, не спеша, словно бы специально, чтобы не пугать его резкими движениями, опустился на пол перед ним одним коленом и, чёрт подери, аккуратно провёл руками по его ноге — той, которая, в теории, могла пораниться. — Ерунда, просто маленькая царапина, — вынес вердикт он. — Даже крови нет. До этого никакой боли Третий не чувствовал, но стоило ему и самому увидеть крохотную ранку где-то в районе лодыжки, он всё же ощутил лёгкое пощипывание. Впрочем, это действительно была «ерунда», на фоне всего остального он это даже не заметил. — Встать сможешь? Третий слегка растерялся. — Зачем? — вяло огрызнулся он. — Будем приводить тебя в удобоваримый вид, — спокойно пояснил Россия. — Давай, фриц, поднимайся! Русский приблизился к нему вплотную, подхватил его за плечо и под локоть и потянул его наверх. Рейх позволил себя поднять на трясущиеся ноги, но затем он грубовато отпихнул от себя парня, чтобы тот не прикасался к нему и его заляпанной одежде. Однако, стоило ему только остаться без прямой поддержки… слабые колени резко подкосились, не выдержав веса его собственного тела. От встречи с твёрдым полом со всего размаху его спасло только кольцо чужих рук. Россия среагировал мгновенно: быстро оказался рядом и успел его поймать прежде, чем он свалился. Ноги немца полностью отказались держать его, так что парень осторожно опустил его на колени. Не ожидавший настолько неожиданной подлости от собственного тела Рейх, со всей силы вцепился в чужие плечи. — Эй, эй осторожнее, Ганс, ударишься ведь! Третий отчаянно… всхлипнул. Собственная беспомощность его просто убивала, он даже стоять не может. Будь он в более адекватном состоянии, он вряд ли бы докатился до такого, но после настолько продолжительной и настолько утомительной издёвки, он не выдержал. Не совсем понимая, что он делает, в поисках безопасного тепла, Рейх уткнулся лицом в чужую одежду, куда-то в район шеи. Немец изо всех остатков сил сдерживал себя, чтобы совсем открыто и позорно не заистерить прямо тут, прямо так, и при парне, но скрыть тихие всхлипы и судорожные, влажные выдохи он уже не мог. Его не стали отталкивать, совершенно спокойно позволяя прижаться поплотнее. Пару минут они сидели вот так, почти в обнимку, молча. Третий в упор не понимал, каким образом этот русский умудряется каждый раз практически идеально подстроиться под конкретную ситуацию, — если бы сейчас он принялся произносить успокаивающие и бессмысленные слова, Рейх бы сорвался окончательно. Но Россия не стал этого делать. Хотя в прошлый раз, когда немец был в полном неадеквате из-за ран и болевого шока, парень почти всю ночь напролёт шептал ему мягкие слова. Тогда они частично помогали Третьему цепляться за реальность — он ведь тонул в омуте собственных кошмаров. Но сейчас ситуация была совершенно другой. И если бы РСФСР начал его «успокаивать», то ещё одного позора, прямого указания на собственную слабость, Рейх бы не выдержал. Однако, они сидели в тишине. Россия всего лишь терпеливо ждал, пока немец сам отойдёт от пережитых потрясений и перенапряжений и сможет взять себя в руки. Русский полностью игнорировал даже тот факт, что сейчас он и сам заляпался в грёбаной белой жидкости, словно бы на чувство брезгливости ему абсолютно плевать. Немцу понадобилось некоторое время, но, уже закреплённое в памяти понимание, что парень действительно не будет целенаправленно причинять ему вреда, даже морального, реально работало, — Третий смог слегка расслабиться. Он принялся дышать медленно, но глубоко, спустя пару минут сумев взять себя в руки, и унять собственную подступающую истерику. Только лишь после того, как тело в его руках перестало судорожно, почти припадочно, трястись, а чужое дыхание стало более ровным, РСФСР пошевелился. — Пойдём, Ганс, — мягко заговорил он. — Приведём тебя в порядок. Рейх отчаянно выдохнул — у него совершенно не было сил, чтобы что-то делать. Однако, выбирая из двух зол: поднапрячься сейчас или вырубиться прямо в том виде, в котором он был, — второй вариант гораздо, гораздо хуже. Немец согласно кивнул. Его снова потянули наверх и помогли встать на трясущиеся ноги. На этот раз Россия держал его заметно крепче, с довольно явным намерением ни под каким предлогом больше не отпускать его, чтобы не повторить предыдущий опыт. Третий не совсем адекватно воспринимал происходящее, он был слишком измотан и измучен, так что он решил просто уступить и позволить делать с собой всё, что требуется. Поэтому, немец не сразу сообразил, что вместо самого логичного и само собой разумеющегося матраса, его потянули немного в другую сторону. Он успел сделать несколько шагов, прежде чем понял, что ведут его к дверному проёму. Рейх резко застыл на месте, судорожно вцепившись в чужие руки. — В чём дело? — спросил Россия. Он не заставил его идти насильно, послушно остановившись. — Ч-что ты… мне же… — сбивчиво принялся бормотать Третий. — Совок же запретил… запретил мне… покидать комнату. Немец и сам понимал, как именно это звучит, но ничего не мог с собой поделать. Неприятная, но простая и очевидная мысль: «Приказы Союза всё же надо выполнять, иначе он разозлится и будет гораздо хуже», всё же умудрилась закрепиться где-то в глубине его подсознания, пусть и против собственной воли. — Да, — спокойно кивнул РСФСР. — Однако запретил он тебе её покидать, цитата, «самовольно». С моим разрешением можно. Пошли, фриц, не беспокойся, мы совсем недалеко. Рейх растерянно замялся, но парень смотрел на него совершенно ровно, ничего прямо не указывало на то, что он лжёт. Видимо, формулировка действительно специально предполагала за собой такую небольшую лазейку. Немец судорожно сглотнул. Когда его вновь настойчиво, но аккуратно потянули в нужную сторону, Третий всё же принялся перебирать ногами. У самого порога комнаты он снова невольно замялся, застыл — это была граница. Та самая, которая очерчивала край его клетки, та самая, через которую его протащили ровно один раз, когда впервые привели сюда — сейчас казалось, что тот день, самый первый его день в этой квартире, был уже целую вечность назад… Наверное, если бы его сейчас не держали и мягко не подталкивали бы, он просто не смог бы заставить себя сделать это. Немец даже не выдержал и крепко зажмурился. «Шаг». Ничего сверхъестественного не случилось, молния с небес не ударила, земля не разверзлась, а злой-презлой Совок из ниоткуда не материализовался. Ничего страшного или опасного. Просто обычный шаг. Идти им действительно было совсем недалеко — Россия открыл первую же дверь по левой стороне коридора, она находилась буквально сразу после выхода. В ней была кромешная темень, вообще ничего не видно, никаких окон, никакого источника света. Его осторожно подтолкнули вперёд, внутрь, — прямо рядом с проходом стояла какая-то тумбочка, на которую немец и опёрся, оставшись без прямой поддержки. — Ч-что это? — не выдержал немец неизвестности. — Куда ты меня тащишь? Раздался глухой щелчок переключателя и комнату озарил искусственный свет лампочки. Рейх в искреннем шоке уставился на открывшуюся ему картину. Комната была совсем-совсем крохотной, даже просто развернуться места толком не было — один человек тут ещё мог стоять спокойно, а вот вдвоём было бы совсем тесно. Впрочем, РСФСР заходить не стал, оставшись стоять в дверях. Тут была раковина, какой-то небольшой шкаф, в котором стояли различные бытовые мелочи, а всё остальное свободное пространство занимала… — Ванная, — легко отозвался парень. Она тоже была совсем крохотной, немец бы не смог даже в полный рост в ней вытянуться, но это была именно ванна. Чугунная, тяжёлая, с гладкой эмалью… в общем, чисто-европейский стандарт качества. Рейх даже невольно обернулся к русскому с совершенно растерянным и потерянным взглядом. Россия закатил глаза. — Боже, фриц, ну мы же не полные звери, — заявил он. — Тебе стоит по-нормальному помыться, на тебя смотреть тошно. Ты всё ещё заперт здесь, так что, как только закончишь, ты вернёшься обратно в свою комнату. — «З-закончу»? — невольно дрогнувшим голосом переспросил немец. Привычка, выработанная с годами политических игр, — цепляться за неосторожно построенные предложения, вновь всплыла. С помощью такого нехитрого трюка можно вытащить из собеседника очень много полезной информации, даже если он специально скрывает от тебя некоторые тонкости ситуации. В данном случае именно такое построение фразы однозначно указывало на то, что ему позволят приводить себя в порядок самостоятельно, а не насильно, и не так, словно бы он беспомощный слабак, хоть, по факту, он сейчас вполне соответствовал этому определению. — Я не твоя «сиделка», — повторил Россия давно сказанную фразу. — А ты не ребёнок, сам сможешь принять душ. — Ты серьёзно позволишь пленнику мыться самостоятельно? — Третий никак не мог поверить в такой поворот событий. РСФСР как-то устало вздохнул. — Тебе запрещено делать всякие глупости, Ганс, — напомнил он. — Если что-нибудь учудишь, то, когда будет следующий раз, а он точно будет, я просто привяжу тебя к ванной и смою основную грязь, как с умалишённого в психушке. Однако, если будешь вести себя адекватно, мне не будет нужды так поступать. Если хочешь, можешь даже полноценную ванну принять, только вымой её после себя. Рейх поражённо моргнул, всё ещё не веря в то, что на него вдруг так неожиданно свалилось… у него ведь так давно не было возможности… вот так… как приличный человек… — Одежду тоже сам стирай. Видимо, Россия решил вернуть его с небес на землю, дав ясно понять, что делать это за него он тоже не будет. И новой он ему не выдаст, придётся либо сидеть полностью обнажённым, либо носить эту, грязную. — Л-ладно… — слегка дрогнувшим голосом отозвался Третий, по сути, вслух и добровольно принимая сказанные условия. Ему дают возможность следить за собой, хоть немного, а он эту возможность не отвергает — «сделка» простая, но, в целом, даже взаимовыгодная. Чувство отвращения к собственному грязному телу, с которым Рейх существует с момента его проигрыша, его просто убивало. Пожалуй, ради такого он даже готов уступить. В конце концов, РСФСР ведь действительно относится к нему довольно… по-человечески. Несмотря ни на что. — Чудно, — кивнул Россия. — Мылом и мочалкой можешь пользоваться, воду можешь не жалеть… — парень немного рассеянно оглядел комнату. — Щас, я соображу тебе что-нибудь в духе халата… В общем, устраивайся пока. Можешь не спешить, по времени ты не ограничен.       Русский действительно ушёл, прикрыв за собой дверь. Она не закрывалась полностью и плотно, оставалась небольшая, крохотная щёлка, а запереть её, ни снаружи, ни изнутри возможности не было. Впрочем, сам факт пусть и условного, но всё же одиночества, действительно помогал расслабиться: даже просто следить за ним, наблюдать, стоять у него над душой не будут. Вот только, несмотря на это, первые минут пять Рейх всё равно завис в откровенном и глубоком ступоре. Довольно трудно описать словами всю ту бурю эмоций, которая взвилась в его душе. Пожалуй, самым кратким и ёмким определением действительно будет слово «шок». Третий был потрясён. Буквально до глубины души. У него даже мысли принялись судорожно метаться, не веря в происходящее: быть не может, этого не может быть, просто невозможно… Вот так вот… позволили… Самому… принять… полноценную… Т-тёплую… она же будет тёплой, да? Не ледяной? А если… нет, нет… чёрт. Немец потерянно оглядывал комнату. Картинка перед глазами никуда не пропадала, никто к нему не врывался и без того болящие конечности ему не скручивал, его никуда не волокли, насильно в ледяную воду не заталкивали и на голову, словно какой-то свинье, её не выливали… Рейх судорожно сглотнул и слабо встрепенулся. Трясущейся, дрожащей рукой, он провёл по бортику ванной. Гладкий, немного прохладный… реальный. Предательский выдох сам собой вырвался из груди. Полуотчаянный, полу… счастливый. Только лишь сейчас Третий, словно бы очнувшись от транса, принялся судорожно стягивать с себя грязную одежду. Когда он залезал в саму ванну, слабые ноги вновь подкосились, и немец чуть не упал, довольно сильно ударившись коленями о дно чаши, но на это он уже не обратил никакого внимания — плевать, плевать! Быстрее, быстрее бы… вдруг Рейх резко застыл. Прямо так, с уже вытянутыми руками. Учитывая общие закономерности, Третий вполне понимал, что никакого подвоха тут нет, но упрямая мысль всё равно отчаянно билась где-то на границе подсознания. Чтобы заставить себя повернуть чёртовы вентили и включить воду, ему пришлось буквально заставить внутреннюю паранойю заткнуться. И, несмотря на хрупкую моральную подготовку, которую он смог каким-то чудом создать, стоило первым каплям жидкости коснуться его, как немец всё равно содрогнулся всем телом. Тёплая! Она и вправду была тёплая! Он мгновенно приник прямо к бегущему потоку, вода тут же побежала по его телу множественными ручейками, согревая и смывая с него всю мерзость. Третий невольно застонал в голос от облегчения и резко свалившегося на него чувства настоящей… радости. Нет, серьёзно, по-другому это никак не описать. Немец совершенно буквально не помнил, когда он в последний раз принимал душ, смывал с себя грязь. Кажется, это было где-то в 44-м, или ещё раньше… нет, нет, после очередного возвращения из окопов восточного фронта он был залит грязью с головы до ног, тогда он точно должен был смывать с себя всё это. Однако в последний год войны валяться на земле ему приходилось гораздо меньше — слишком быстро отступали его войска, окопных боёв почти не было, да и времени на личную гигиену не оставалось совсем, даже мелкие раны от пуль или осколков он не всегда обрабатывал, просто усилием воли приводил свою одежду в более целое состояние. Когда Рейх попал в плен, в лапы англичанина, о понятии «личная гигиена» ему пришлось забыть вовсе. Мало того, что его лишили статуса действующей страны, а вместе с ним и возможность кардинально влиять на собственное физическое воплощение, частично изменять его по собственной воле, так ещё ему никогда не давали возможности банально лицо сполоснуть, не то, чтобы, хотя бы, вымыть волосы. Лишь иногда, перед визитом самого Великобритании личной персоной, люди Бриташки грубо и, не особо церемонясь, насильно смывали с него основную грязь. Чаще всего прямо так, как он был, в одежде. В ледяной, как бездна, воде. Сколько длился тот ад, Третий не знал. Ему казалось, будто целую вечность. Лет двадцать или, может, тридцать… Учитывая его возраст, словно бы второй раз всю жизнь прожил. Он не знал, который сейчас год, он не знал, сколько времени прошло со дня его проигрыша. Остатками разума немец вполне допускал, что могла пройти и всего пара лет, просто он постепенно сходил с ума в темноте, где вокруг него не происходило абсолютно НИЧЕГО, где он терял ход времени… Однако всё же он думал, что в реальности прошло, как минимум, лет десять или пять… Если на самом деле прошло ещё меньше времени, и он узнал об этом, то Третий наверняка взвыл бы от отчаяния, словно раненный зверь. Вечность длится просто бесконечно долго. Так что один лишь факт того, что прямо сейчас он сидит под струями тёплой, тёплой во-имя-всего-святого!!! воды, в полноценной ванне, с возможностью находиться тут неограниченное количество времени и, самое важное, без надзора и полностью добровольно… это действительно было чувство радости. Чистой и искренней. Рейх обмяк, лёг на гладкую, скользкую эмаль, прямо под потоком из крана, и совершенно обессилено… засмеялся. Он понимал, что это смотрится почти как полноценное безумие, но и поделать с собой ничего не мог: облегчение свалилось на него слишком резко и неожиданно, Третий просто не мог сдержать эмоции внутри себя. Он лежал под хлещущей водой и тихо, немного истерично, но искренне и от всей души смеялся. На громкий хохот у него банально не было сил. Как же мало нужно живому существу, если оно лишено буквально всего. Обычное чувство свежести, самое банальное ощущение тепла… такого приятного тепла… … мозолистые ладони были неописуемо тёплыми… Рейх сдавленно охнул. Он слабо дёрнулся, всё его тело опять свела несильная, но резкая судорога — мышцы живота сомкнулись и… из него выплеснулась порция спермы. Совсем небольшая, буквально пара капель. Это резко привело немца в чувство, он испуганно взвился, мгновенно подставляясь под воду так, чтобы как можно быстрее смыть свежие капли белой, густой жидкости. Его всего затрясло. «Это препарат», — попытался успокоить сам себя Третий. Это просто афродизиак в его крови всё ещё не утратил остатки сил, это случилось из-за него. Да, да, точно и неоспоримо. Просто тело уже слишком давно не чувствовало ничего приятного, просто организм уцепился за эту возможность, просто… изнывшийся орган совсем сошёл с ума от той грубоватой ласки, которая ему перепала… Так, стоп!!! Немец замотал головой, отгоняя позорное наваждение. Т-так, ему н-нужно отвлечься, да, отвлечься на что-нибудь другое… Т-тут, наверное, можно как-то переключить на душ… Он заставил себя сесть, оперившись спиной об стену — кожа почувствовала холод и это отрезвило сознание. Трясущимися, дрожащими руками, он потянулся к крану. Вода послушно переключилась на режим распыления. Рейх судорожно принялся смывать с себя грязь, целенаправленно направляя поток туда, куда было нужно. Он успел смыть с себя все самые явные следы, как вдруг раздался стук в дверь — Третий чуть ли не подскочил от неожиданности. Он тут же весь сжался, подтянув все конечности как можно ближе к себе, в рефлекторной попытке прикрыть обнажённое тело. Russland не стал дожидаться формального отклика, он почти сразу же приоткрыл дверь — этим стуком он просто дал знать о своём возвращении. — Короче, Ганс, — заговорил он. Парень держал в руках небольшой свёрток чего-то явно мягкого. — Тут полотенце и халат, когда закончишь, можешь временно надеть его. Всё чистое и новое, так что, будь добр, не ворчи и не придирайся, — он положил всё на тот небольшой шкаф, который был в комнате. — И ещё: постарайся пол не заливать, иначе на этаж ниже протечёт. — Л-ладно, — немного нервно отозвался немец. Россия кивнул, принимая ответ. — Что ж, удачи, — парень немного лениво махнул ему ладонью на прощанье и вышел обратно, прикрыв за собой дверь. Только лишь после этого Рейх смог расслабиться обратно — его правда не торопят и не отбирают эту возможность. Он слегка растерянно, но оценивающе оглядел чашу ванной. Вообще, изначально немец не собирался делать ничего подобного, но… но Russland же разрешил ему, да? П-почему не воспользоваться возможностью? Ему же не придётся унижаться или делать что-то против воли, ему просто нельзя «совершать всякие глупости»… это не такая уж и высокая цена, да? Принять полноценную, нормальную, горячую ванну ему хотелось просто невыносимо. Затычка нашлась тут же, на одном из бортиков. Третий отрегулировал температуру воды, чтобы она была чуть-чуть погорячее. Набралась чаша довольно быстро, буквально за несколько минут — она была совсем крохотной. Когда он перекрыл краны, стало намного тише. Немец попытался растянуться во весь рост, но посудина не могла его вместить в себя чисто физически. Пришлось устроиться так, как получалось: уперевшись ногами в противоположную стенку, с слегка согнутыми коленями. Впрочем, вышло довольно неплохо — Рейх устроился на подголовнике, было чуть-чуть твердовато, но сойдёт, и смог полноценно обмякнуть. Ему не приходилось напрягаться, осознанно удерживая себя над водой, найдя нужную позу, он не сползал. Когда он перестал копошиться и плескаться, в комнате резко наступила полная тишина. Третий глубоко выдохнул, полностью расслабившись всем телом. Благодать. Он лежал в такой приятной, такой тёплой воде; чувство свежести его буквально баюкало. Перенапряжённые, уставшие мышцы, наконец-то, смогли отдохнуть, а измотанное сознание получило не только дозу настоящего, не поддельного, созданного искусственно, наслаждения, но и столь долгожданное ощущение покоя. …Безопасности… Хотя бы относительного — разум чётко диктовал, что, основываясь на предыдущем опыте, никакого подвоха тут действительно не будет. Рейх слабо помнил, чем именно закончился визит Совка. Он ещё довольно чётко слышал звук расстёгивающейся пряжки и помнил то чувство бесконтрольного ужаса, которое это действие у него вызвало, а вот потом… Третий помнил, что почти ничего не осознавал — русский дрочил ему, а он уже просто не мог сопротивляться сносящим крышу приятным, как ему тогда казалось, ощущениям. Он помнил, что Союз что-то сказал ему, что-то связанное с прошлым, с тем промежутком времени, после которого всё полетело в бездну, и это вызвало в его душе настоящее отчаяние, потому что было стопроцентной правдой, подкреплённой фактами, спорить против которых было совершенно глупо и бессмысленно, а потом… потом… что было потом, Рейх уже не сообразил. Совок что-то прошептал ему. Прямо в ухо. Но что именно, Третий не помнил в упор. Помнил он лишь собственные смутные чувства, которые эти слова вызвали: абсолютное, полнейшее, долгожданное… счастье? Немец громко фыркнул вслух и резко мотнул головой — бред, полный бред. Он догадывался, на чём именно русский мог сыграть, и это точно была уловка с его стороны, по-другому быть не могло. Сейчас он для Совка всего лишь пленник, «игрушка»… предатель. Это и раньше было абсолютно неосуществимо, даже когда они были хорошими партнёрами, он всегда знал это, а теперь… Рейх собственноручно сделал свой выбор, собственноручно разрушил последний возможный мост для осуществления тех старых, глупых, абсолютно нереальных мечтаний, когда отдал приказ о приступлении к активной фазе плана «Барбаросса»… Всё должно было пойти не так. Это… это он должен был победить… это он должен был заставить русского играть по его правилам. Это он должен был… должен был доказать… что он не… не слабее его… Что он… стоит… Что он так же… — Ганс? — откуда-то издалека раздался мягкий голос. Рейх слабо вздрогнул, когда почувствовал, как с его лба осторожно убрали сырые пряди. Он вяло закопошился — наверное, если бы сейчас его голову не подержали чужие руки, он бы скатился по гладкой эмали под воду. — Совсем ведь спишь уже, — заметил Россия. — Вылезай, давай, и ложись по-нормальному. Немец пробормотал что-то несвязное, но явно протестующее. — Ванна от тебя никуда не убежит, — отметил парень. — Потом ещё раз примешь. Тебе ещё одежду стирать, так что я тебя пущу. Третий растерянно моргнул — свинцовое веко просто отказывалось подниматься. Кажется, русский почти дал ему обещание. Причин считать, что он врёт или лукавит, у Рейха не было, так что он действительно обмяк и перестал сопротивляться. Мысли слабо копошились, почти ничего не осознавая — организм и так был измотан сегодняшним бесконечно-длинным днём, а когда он, наконец-то, получил возможность отдохнуть, он уцепился за неё с присущим его хозяину упрямством. Короче говоря, о том, как именно его сейчас будут вытаскивать из воды, немец даже не подумал, хотя ему бы и стоило это сделать. Впрочем, русский не стал насильно тянуть его и заставлять вставать на слабые ноги, он просто аккуратно подхватил его под голову и под коленями, крепко сжал, а затем… поднял в воздух. Рейх испуганно дёрнулся и сам вцепился в чужую одежду — он не ожидал такого. Ладно ещё когда Совок, эта гора мышц, запросто таскает его, как пушинку, но то, что его вот так легко поднимет этот обтянутой кожей скелет… Хотя, парень ведь является действующей страной, его физическое воплощение тоже гораздо сильнее, чем у обычного человека аналогичных габаритов, даже несмотря на общее, плачевное, состояние тела. На самом деле, России явно было тяжеловато с одного плавного рывка поднять живую тушу — он заметно напрягся, но всё же справился и вытащил его из воды. Третий подумал, что сейчас он содрогнётся от холода, когда его опустят на пол, но нет, он почувствовал под собой что-то мягкое — русский предусмотрительно расстелил полотенце. Небольшая встряска слегка привела его в чувство, так что, когда чужие руки отпустили его, немец даже умудрился самостоятельно удержаться в сидячем положении. Ему на плечи накинули халат. Рейх слабо мотнул головой, пытаясь собраться с силами. Он послушно продел руки в рукава и даже сам попытался закутаться поплотнее. Халат был просто неописуемо-мягкий, махровый, такой тёплый, приятный на ощупь… и цвет у него был какой-то нейтральный, тёмно-синий, кажется. В общем, нормальный, не позорный. Когда его опять подхватили под плечо и локоть и потянули наверх, заставляя подняться на подкашивающиеся ноги, оказалось, что ещё и длины он был приличной — примерно до лодыжек, ходить не мешал, но всё, что надо, отлично закрывал. Как именно он добрался до матраса, немец уже не помнил. Кажется, ногами он всё же перебирал сам, но, если бы его не держали, дойти самостоятельно он не смог бы при всём желании. Вновь переступив порог комнаты, Рейх всё же слабо вздрогнул от холода — тут действительно стало немного прохладно, но, одновременно с этим и свежо. Весь посторонний, противный запах испарился — видимо, комнату хорошенько проветрили. Стоило только опуститься на матрас, а его голове коснуться подушки, как немец мгновенно вырубился. То, что его сверху укрыли, он уже не почувствовал, лишь рефлекторно поплотнее зарылся в плед носом: всё же сейчас в комнате действительно…

***

… стало заметно прохладно. — Совок, да закрой ты грёбаное окно! — зло рявкнул Третий.

***

* Тегеранская конференция (28 ноября — 1 декабря 1943 года) — первая за годы Второй мировой войны конференция «большой тройки» — лидеров трёх стран: СССР, США, Великобритании. Конференция, на которой страны-союзницы обсуждали: открытие второго фронта во Франции, первые намётки плана и конкретной даты операции «Оверлорд», а также будущее проигравшей Германии. Касательно последнего вопроса, мнения довольно крупно разделились. США предложил создать вместо единой Германии пять автономных государств; Великобритания предлагал разорвать Германию, отделить от неё некоторые земли и включить их вместе с Австрией и Венгрией в отдельную «Дунайскую Конфедерацию»; СССР же выступал против любого разделения вообще. Логика иностранных политиков была в том, чтобы навсегда пресечь единство немецкой нации, чтобы они точно и никогда больше не развязали ещё одну мировую войну (и Первая, и Вторая, начались именно из-за них), в общем, они хотели полностью уничтожить такую страну, как Германия и, желательно, вообще понятие «немецкая нация» в принципе и под корень. А также, в процессе, хотя бы частично забрать под своё крыло «освободившиеся», «ничейные» территории и ресурсы. Логика Советов была в том, что после присоединения к их составу стран Прибалтики, у них будет непосредственно общая граница с самой центральной Европой, что будет довольно нежелательно во избежание возможных военных и экономических конфликтов. Так что, Союзу нужна была «буферная зона», «нейтральная» территория между ним и Европой — самый банальный вариант, это сохранение Германии, как отдельного, хотя бы формально-независимого государства.