Противоречивые Чувства

— Совок, да закрой ты грёбаное окно! — зло рявкнул Третий. Русский действительно стоял у раскрытого окна, держа в руках курительную трубку, на его голос он полуобернулся. — Прости, — отозвался Союз. — Погодь минуту, сейчас закрою. Рейх раздражённо пробормотал какие-то ругательства сквозь зубы, перевернулся на другой бок и вновь с головой закрылся любезно одолженной шалью. Под шерстяным покрывалом было всё так же тепло и уютно, так что вскоре немец провалился обратно в сладкую полудрёму.       Это всё было так… странно. Нелогично. Его собственная, личная кровать, там, дома, была шикарной и двухспальной, а этот диванчик, на котором он сейчас лежал, был неописуемо тесным — даже одному человеку тут приходилось подгибать под себя руки, чтобы они не свешивались с края; его кровать всегда была застелена самыми мягкими и свежими, чистыми покрывалами, этот диван был жёстким, довольно неудобным, слегка скрипящим, а ещё он пах довольно специфическим запахом: смеси из пыли и горького сигарного дыма; его кровать всегда была… безумно холодной, а этот диван какого-то чёрта всегда так быстро согревался от тепла его тела. У Рейха всегда были некоторые трудности со сном. Стоило только закрыть глаза, как его постоянно начинали терзать кошмары и невыносимый холод. Единственными способами избавиться от этого были лишь лошадиная доза транквилизаторов или полнейшее физическое истощение, когда от усталости он уже валился с ног, и стоило только голове коснуться подушки, как он мгновенно вырубался и спал без каких-либо снов вообще. Он не мог полноценно отдохнуть даже в своей собственной спальне, в своём личном кабинете, где он проводил большую часть жизни. Там, где, по идее, было самое сердце его территории, где было самое безопасное место на его земле. Безопасное. Вот то слово-преткновение, которое всё портило. Его личный кабинет НЕ был безопасным. «Прецеденты» порой происходили не только, собственно, в спальне, но иногда и прямо на личном столе или кресле Веймар — зачем идти далеко и тянуть время? Третий мечтал к чёрту выбросить, размолоть на переработку и сам стол, и кресло, и кровать. Он хотел содрать все старые обои, поменять все шкафы, полы, ковры, сделать глобальную перестановку, снять картины и прочие украшения, которые висят там ещё со времён его предшественника, Империи; он жаждал изменить всё, что только возможно, чтобы та комната перестала быть похожей на ту, которая чётко и однозначно ассоциировалась у него с бесконечным позором и отчаянием. Пока такой возможности у него ещё нет. Надо ещё хоть чуть-чуть укрепить позиции, надо сделать всё, чтобы его больше никогда не загоняли в ловушку, хотя бы на его собственной земле. Раздался глухой грохот деревянной рамы, когда Совок таки закрыл окно — немец слабо вздрогнул. Он недовольно съёжился, пару раз моргнул, но ушедшие куда-то в негативную сторону мысли разбудили его окончательно. Решив, что ещё дольше в наглую пользоваться чужим гостеприимством с его стороны будет невежливо, Рейх всё же закопошился и с явной неохотой сел. Напоследок он позволил себе сладко потянутся, разминая затёкшие на жестковатом диване конечности — шаль сползла с его плеч, и Третий тут же натянул её обратно. — Чай? — раздался голос Союза. — Иль ещё по одной? Немец растерянно, сонно потёр глаза — его голова до сих пор работала не совсем чётко и ясно. Только лишь после этого он разлепил веки, оглядевшись вокруг. События прошлого вечера он помнил немного смутно, но горы пустых бутылок, которые сейчас должны стоять на столике перед диваном, почему-то не было. Когда именно русский успел их убрать, да ещё и так, что он не проснулся от их звона, Третий не знал. С другой стороны, он и скрипящее окно каким-то образом открыл, не разбудив его… — Чай, — однозначно решил Рейх. — Мне явно хватит. Русский спокойно кивнул и вышел из комнаты, оставив его в своём рабочем пространстве, где лежали его документы и личные вещи, без прямого присмотра — безумие просто. Немец поднялся на ноги и вяло размялся, сонная слабость его до сих пор не отпускала. Решив, что ему всё же стоит ополоснуть лицо водой, Третий заковылял в нужную сторону. Он уже бывал тут, так что ориентировался — запоминать было особо-то и нечего, этот дом довольно большой для деревянной постройки, но всего лишь одноэтажный, заплутать проблематично. Полноценной ванной комнаты тут не было, всего лишь отведённый под уборную уголок с ручным умывальником, даже не краном. Впрочем, пусть выглядело всё и довольно нищебродски, но в целом прилично — разглядывать витиеватую, деревянную резьбу перегородок немцу до сих пор не надоело. Когда Рейх вернулся обратно, русский уже разливал по кружкам свежую заварку. — Проведи к себе, в коим-то веке, хотя бы нормальный водопровод, — вяло заворчал немец. — Я понимаю, конечно, власть рабочим и всё прочее, но ты же страна, а живёшь как бедняк! Союз безразлично пожал плечами. — Коль нет острой нужды, так зачем зря ресурсы тратить? — отозвался он. — Мне б для начала все крупные поселения подключить к системе общего водоснабжения, про мелкие деревушки пока речи вообще не идёт… Процесс уже начат, и развитие идёт, авось потом и до сюда доберусь. Русский подвинул ближе к нему готовый напиток. В отличии от малюсеньких и изысканных чашек, из которых никогда в жизни не утолишь жажду, у Совка были большие, тяжеловатые кружки, которые можно спокойно обхватить обеими ладонями. — Идеология равенства предполагает за собой отсутствие у верхушек представителей власти богатых особняков, даже если речь идёт обо мне самом, — пояснил свою точку зрения СССР, усаживаясь в кресло напротив. Обычно оно у него стояло за столом, но специально для разговора с гостем его выдвигали на середину комнаты, поближе к дивану и столику перед ним. — Так что живу не как бедняк, а яко все в этой местности. — Ну так, переедь в город, — фыркнул Рейх, падая обратно на своё место. — Чем тебе личная квартира в собственной столице не угодила? — Получать по блату не честно, а заработать я ещё не успел. Эта усадьба моя личная, стало быть не вижу особого смысла что-то менять. К тому же, в городе один шум сплошной, суета, а тут тихо и спокойно, — едва заметно усмехнулся Союз. Третий буркнул что-то недовольное, но спорить в целом тут не мог — со своей точки зрения русский прав, а его аргумент про шум был очень и очень весомым. Тут, в доме Совка, действительно царила такая тихая, умиротворяющая обстановка. Негромко играла слегка скрипящая музыка из граммофона — пока немец спал, русский его выключил, а теперь снова завёл; где-то на улице шумела метель, а об стёкла окон всё время бились ветки — снаружи дом был окружён небольшим садом с деревьями; слышался глухой треск горящих поленьев из, как бы забавно это ни было, печки… Словно бы попал в какую-то странную ловушку времени: где старина, даже не прошлый век, а уже какой-то позапрошлый, странным образом переплетался с современностью, с искусственным светом ламп и с новым оборудованием, типа печатной машинки и радио. Это было совершенно уникально и неповторимо. Рейх уселся поудобнее, позволив себе вопиющую наглость и просто неописуемое нарушение всех правил этикета — забравшись на диван прямо с ногами, подогнув их под себя. Немец снова закутался в безумно-тёплую, шерстяную шаль, она слегка колола его руки и лицо, но этот небольшой дискомфорт не замечался им — он тоже был частью общей атмосферы; и глотнул свежий вкусный зелёный чай. У Совка абсолютно всегда были припасены к нему какие-то печенья или сладости, конфеты или мёд, которыми он неизменно угощал его, когда приглашал сюда. Причём это был не какой-то вид подкупа, это была самая обыкновенная русская традиция, ещё старик-Империя в своих заметках упоминал о такой любопытной особенности их менталитета — угощать своих гостей различными яствами. А ещё он отмечал, что подобной привилегии у восточных славян удосуживаются далеко не все: обычно со своими деловыми партнёрами они ведут себя чуть ли не более холодно и отстранённо, чем англичане. Последние хотя бы приторно-вежливо улыбаются тебе, а у русских в принципе не принято натягивать на лицо дурацкую улыбку по поводу и без. Если же тебя пригласили в личный дом — это по настоящему уникальный случай, например, аудиенции в покоях Российской Империи, а не просто при его дворе, удосуживались лишь единицы из всех стран, с которыми он контактировал. Старик крайне высоко оценивал то, что он сам когда-то заслужил подобную привилегию, а это был очень весомый показатель, мало что удосуживалось в его глазах настолько высокой оценки. Для самого Рейха это всё было немного странно и даже удивительно. Его личный дом был одновременно и тем самым рабочим кабинетом, в котором он всегда принимал абсолютно любого посетителя, будь то официальный визит или не совсем формальный. Однако Совок никогда на это не ворчал, он совершенно спокойно воспринимал особенности другого менталитета и на чужой земле старался им следовать, только если они по какой-то причине прямо не противоречили его личным убеждениям. Впрочем, случалось такое редко: обычно всё, что прямо совсем явно бросалось в глаза, — это то самое отсутствие вежливой улыбки на лице, русский никогда её не натягивал, даже на приёме у самого Великобритании. Хотя наблюдать краем глаза, как СССР, эта хмурая и суровая гора, со своим обычным, совершенно невозмутимым видом, аккуратно орудует такой микроскопической, на фоне его огромных ладоней, десертной вилочкой, было крайне забавно. Особенно учитывая то, что у себя он, если и угощал какой-то едой, то обычно выдавал ровно одну вилку, универсальную для всех блюд, со словами: «Да какая нахрен разница, вилка — она и в Африке вилка». Нет, если дело было на официальном приёме, то в этом случае он всё же уделял внимание сервировке, но в личном доме он плевать хотел на эти глупые правила. Чёрт подери, русские пироги, например, едят руками, без приборов вообще, картина чего того же Италию просто бы привела в сильнейший ступор — у него так не принято. Рейх же испытывал скорее любопытство, чем шок или неприязнь, ему казалось забавным то, что такие вещи в принципе существуют. Ему было немного непривычно и, возможно, даже в какой-то степени некомфортно, особенно в первый раз, но потом он просто принял сам факт наличия таких нюансов и стал относиться к этому гораздо проще. В общем, каким-то совершенно незаметным образом, невыносимая до скрежета зубов и вырванных волос вынужденная обязанность часто обсуждать дела на чужой территории преобразовалась для него в то, что сейчас происходило. На самом деле, первые пару лет их тесного сотрудничества немец очень сильно беспокоился по этому поводу. В первый раз это произошло совершенно случайно: вся эта уютная атмосфера так его разморила, что он сам не заметил, как уснул, пристроившись в самом уголке дивана… На следующий день он обнаружил себя точно в таком же виде, в каком он и был вчера: в такой же полусидячей позе, полностью одетым и… в общем, к нему явно даже не прикасались. Ни одно воплощение страны в здравом уме никогда не будет спать на чужой территории. Это слишком опасно. Во сне ты совершенно беззащитен, потенциальный противник может с лёгкостью воспользоваться твоей слабостью и сделать с тобой всё, что только придёт ему в голову. Конечно, общие для всех правила приличия несколько сковывали возможные варианты, и убивать своего гостя в современном мире уже точно никто не будет, но всё же. Привычки и традиции со старых лет до сих пор остались — никто не спит на чужих территориях просто так. Один лишь факт наличия подобной привилегии расценивался, как знак крайне тесных и взаимодоверительных отношений. Ну, или любовных. Но этот вариант к данной ситуации не подходил: именно по этой причине Третий всё же и стал позволять себе такую небольшую вольность — СССР даже морально на него никогда не «давил» и не «сдувал». Несмотря на примерно одинаково-шаткое положение, неописуемо огромный размер его земли даёт Совку такую возможность, но русский совершенно спокойно позволял ему находиться в том облике, в котором самому немцу было комфортнее. Союза тогда в комнате не было, он нашёлся в соседней, сидящим за небольшой кучкой документов, — он не только не разбудил его специально, он вообще ушёл, чтобы не «давить» своим присутствием и не будить его шелестящей бумагой. Это было так… предусмотрительно с его стороны. Рейх действительно ценил такую уникальную для него возможность: просто позволить себе чуть-чуть расслабиться, просто позволить себе ощутить чувство… безопасности. Особенно в присутствии другой страны, на чужой территории. Ведь он не мог его испытать даже на собственной земле, там, где он, по идее, имел какое-то там влияние. На самом деле, ни хрена у него не было: любой желающий мог с лёгкостью вытереть об него ноги, даже на его земле. Абсурд, но именно это и было его жестокой реальностью. А тут… тут он, словно бы, реально имел хоть какие-то права. Хотя бы на банальную вежливость, на уважительное гостеприимство, на само собой разумеющееся равенство между деловыми партнёрами. До чего же банальные вещи, такие… естественные. Правильные. И это всё было для него так непривычно. Странно, необычно. … Приятно… Какое же забавное сочетание, какое же противоречивое чувство. Что-то неизведанное, что-то непривычное всегда вызывает подсознательное чувство опасения, лёгкого, но постоянного страха, и это было довольно некомфортно. Однако, чем больше времени проходит, тем больше нечто непривычное переходит в категорию привычного, и тем чаще Рейх ловил себя на мысли, что ему тут всегда было по-настоящему… хорошо? — О чём мы вчера говорили? — вдруг спросил немец. Несмотря на то, что он, вроде бы, проснулся, его воспоминания были довольно смутными. Союз как-то странно скосил на него взгляд. Впрочем, буквально через мгновение он вернул себе свой обычный облик, невозмутимо отхлебнул из своей кружки, на пару секунд застыл, словно бы вспоминая, а затем принялся ровно и спокойно перечислять: — О поставках тебе зерна на будущий год, о продлении авиалинии Дерулюфта до Берлина, о возможной угрозе распространения эпидемии дифтерии, об открытии твоих людей интересных закономерностей в опытах с атомами и электронами… Третий закивал головой — эти слова действительно начали восстанавливать в его памяти примерную цепочку вчерашних событий — … о новом балете наших людей на музыку Прокофьева, на который я тебе всё же советую сходить, несмотря на его юмористический жанр, зря мы, что ли, премьеру на твоей земле организовывали, а также о том, что у тебя вдруг появился полноценный ухажёр. Рейх подавился чаем и мгновенно вспыхнул. — ЗАБУДЬ ОБ ЭТОМ!!! — яростно воскликнул он, а затем резко оборвался, сообразив, что собственноручно спалил себя ещё сильнее, чем это было до этого. «Ухажёр», блин! Чёрт, он что, не мог найти более нейтральный термин?! Это было совершенно не то, о чём можно было бы подумать, совершенно не то!!! Рейх просто сказал, что появилась страна, с инициативы которой он заключил довольно выгодный для себя договор. Ну, как довольно выгодный… на самом деле, это было его буквальное спасение из бездны долгов. Теперь он сможет расплатиться, хотя бы частично, хотя бы на первое время, на ближайшие несколько лет. Этот договор был очень важен для немца, он действительно появился очень вовремя и очень-очень кстати. Третий даже реально, вполне искренне, был благодарен той стране, которая сделала это для него. — Позволь мне прокомментировать это на свежее сознание, — вдруг неожиданно-серьёзно заговорил Союз. Была у русского эта забавная особенность — он очень резко мог переключаться из режима расслабленной беседы на серьёзное обсуждение дел. В первом варианте у него даже речь как-то менялась, он начинал использовать слишком много… крестьянских слов. Как ещё это описать, Третий не знал. Когда он сам начал усиленно изучать русский язык, он, естественно, изучал его литературную версию. Совок же порой скатывался в речь своих безграмотных людей, и слова, которые он порой использовал, в современном мире уже считались устаревающими. Однако, стоило характеру беседы стать более официальным, он резко перескакивал на другой стиль общения. Чтобы провернуть ту же схему в обратную сторону, нужно было затратить довольно много усилий, времени, и, обычно, алкоголя (хотя этот пункт был, в принципе, не обязателен — он скорее был нужен самому немцу, чтобы успокоить свою паранойю), а вот в своё обычное и холодное состояние Совок возвращался по щелчку пальцев. Словно ледяная корка, в которую он себя заковал, раскрывалась крайне тяжело и медленно, а вот обратно смыкалась очень быстро. Рейх растерянно нахмурился, но всё же согласно кивнул — просто так Союз не стал бы заводить разговор в настолько ненадёжное русло, ему действительно было, что сказать. — Не теряй голову. Сам же знаешь, всем нужна только лишь выгода, страны безвозвратной благотворительностью никогда не занимаются. — Даже ты? — не удержался немец. СССР слегка приподнял одну бровь — левую. — Я? — в его голосе и ледяных глазах мелькнул огонёк удивления. — Наши с тобой деловые отношения, в том виде и на тех условиях, на котором они есть, мне выгодны, — произнёс русский. — Это равноправная сделка, ты получаешь свою долю, я — свою. Мы оба остаёмся в конечном выигрыше. Я не «помогаю» тебе за просто так, ты мне за это платишь, и в цене мы сошлись обоюдно. Третий немного нервно замялся — Совок говорил правду, но самому немцу казалось, что всё было не настолько холодно и сурово, как Союз пытался это вывернуть. Это и в правду не было благотворительностью с его стороны, потому что Рейх платил ему за помощь, но если для русского это было просто выгодно, ох, ладно, возможно очень выгодно, то для немца это было буквально спасением. Ну вот откуда ещё он смог бы достать, например, продовольствие для своих людей? Хотя бы самое банальное — зерно. Его собственные плодородные почвы были разорены, а их даже в лучшие годы правления старика-Империи никогда не хватало — закупать в больших объёмах продукты у восточных соседей было уже давным-давно сформированной традицией. Клянчить еду у Франции, чтобы потом обратно ему же и возвращать, накинув за проценты ещё и древесину, и ещё хоть что-нибудь бонусом? С русским Рейх расплачивался металлом и станками. Совку нужны были детали для оружия и заводов, он проводил массовую индустриализацию, он скупал их отовсюду, откуда мог, даже металлолом, даже морально-устаревшие образцы, всё. Сделка действительно была выгодна для обеих сторон. Вот только СССР получал просто банальное железо, а Рейх хлеб для своих голодающих людей. Так что у Третьего реально были причины считать, что их договоры были несколько мягче, чем они должны были быть. Особенно на контрасте с другими странами, которые просто сдирали с него всё, что могли, а немец изо всех сил вертелся между ними, стараясь остаться на плаву. — Я понимаю, — всё же отозвался Рейх. — Сделка была оформлена, как кредит, мне придётся потом вернуть его, но условия довольно приличные, думаю, я с ними справлюсь. Больше всего на свете Третий боялся, что сейчас русский усомнится в его силах, даже если не напрямую, то просто любым намёком — он невольно напрягся. — Что ж, — вполне спокойно пожал плечами Союз, его голос был совершенно обычным, таким же, каким и всегда, без капли хоть какой-нибудь издёвки. — Тебе виднее. У немца рухнула гора с плеч. У Совка была ещё одна забавная особенность — он говорил не так уж и много и не так уж и красноречиво, но каким-то образом умудрялся бить прямо в цель и цеплять именно за то, за что в принципе возможно зацепить. Вдруг раздался шелест одежды, когда русский грузно зашевелился в своём кресле. — Наш транспорт подъехал, — сообщил он. — Собирайся, до места нам добираться довольно долго. В этот раз их встреча должна была длиться несколько дней: вчера они обсуждали юридические тонкости политики, а сегодня, по плану, Рейх должен был собственными глазами посмотреть, как именно советская сторона выполняет условия одного из их договоров, и убедиться в качестве уже выполненных работ. — Дай хоть чай допить, — фыркнул Третий. Впрочем, совершенно без злобы, просто для того, чтобы слегка поворчать. — Конечно, — не стал торопить его русский, хотя сам на ноги всё же поднялся: ему тоже надо было подготовиться. — До самолёта ещё есть время, спешить особо некуда. Однако слишком медлить немец не стал — это невежливо. Он в ускоренном темпе допил напиток, с неохотой стянул со своих плеч шерстяной платок, аккуратно свернул его, положил на край дивана, русский потом сам её приберёт, куда ему надо, и потащился в сторону прихожей, к выходу из дома. Совок уже был здесь же, натягивал свою шапку-ушанку. Он не часто расставался с ней, она была частью его воплощения, но в помещении, в отличии от шинели, обычно всё же снимал. Рейх хотел пройти мимо, как неожиданно чужая рука резко перегородила ему путь — не успев среагировать, немец на неё буквально налетел. — W-was? Какого чёрта? Каким именно образом Союз, эта тяжёлая, неповоротливая гора умудрилась настолько неожиданно застать его врасплох, немец не понял. СССР слегка прищурил свои холодные глаза, окидывая его каким-то странным, нечитаемым взглядом. — Шаль, — произнёс он. — Я оставил её… — Возьми с собой. Рейх на секунду завис. — Что? — Нам сегодня ногами по улице топать, — пояснил русский. — Пусть Тамбовская Губерния сообщил, что у него нет метели, но там тоже будет прохладно. Возьми её с собой, обмотай вокруг шеи. Третий немного растерянно моргнул — это… что это вообще такое? Нет, он, естественно, понимал, что в какой-то степени происходящее укладывается в формулировку термина «беспокойство», но ощущать её на себе вот так ему раньше как-то… не приходилось. — Я же предупреждал, чтобы ты одевался теплее, когда едешь ко мне зимой. — Я и оделся! — фыркнул немец, возвращая себе свой напыщенно-гордый, невозмутимый вид. — На этот раз я даже перчатки завёл! Совок скептически скосил взгляд на его ладони. — Матерчатые, — сухо произнёс он. Несмотря на то, что явной издёвки в его голосе не было, Рейх всё равно почувствовал себя глупо. Вообще, эти самые перчатки правда укладывались в понятие немца о тёплой одежде, они были аж с двойной подкладкой! Вот только, кажется, в глазах Союза это понятие носило несколько иной смысл. — Подклад должен быть, хотя бы, меховым. А лучше вообще шерстяные варежки, вязанные. Пусть смотрится объёмно и неказисто, зато тепло будет. Третий буркнул что-то недовольное. На самом деле, русский каким-то образом умудрился попасть ровнёхонько в цель — вдолбленные в подкорку сознания Рейха понятия об утончённом и изящном образе аристократа, которому негласно должны соответствовать все, действительно закрепились и проросли в нём. Выбирая между комфортом и красотой, немец всегда был вынужден выбирать второй вариант: иначе на него вообще никакого внимания обращать не будут, словно бы он даже страной не является. Грёбаный этикет надо соблюдать. Всегда и безоговорочно. Абсолютно всем. В какой-то момент это превратилось во вполне полноценную привычку и просто в стандартный образ мышления. Так что обычный для русских, как для более северного народа, внешний вид с массивными и тяжёлыми шубами, большими шапками и толстыми перчатками, казался немцу немного глупым, неказистым. Разумом Третий прекрасно понимал, что, например, без полноценного головного убора можно вполне буквально лишиться ушей, отморозив их, но надевать что-то подобное русской ушанке… это было выше его сил. Как сам Совок умудрялся выглядеть одновременно и вот так просто, по-обывательски, и при этом вполне прилично, немец искренне не понимал. Впрочем, логика в его предложении была, да и просто пререкаться с хозяином земли на его территории считалось невежливым, так что Рейх действительно решил последовать совету. Он вернулся за платком и действительно замотался в него по самый нос. — И вот тут, со спины заправь, — раздался холодный голос. Третий чуть ли не подскочил, когда огромные ладони прикоснулись к нему. Не то, чтобы он испугался, логика подсказывала, что ничего такого в этих действиях нет, но всё же — ассоциации с чужими руками были для него крайне неприятны. Обычно, если кто-то к нему прикасался, то с несколько иными и весьма конкретными намерениями. Союз же просто помог ему затолкать шаль под одежду: в отличии от тяжёлой, но свободной шинели русского, военный мундир немца был сшит чуть ли не тютелька в тютельку под его худощавую фигуру. Места для настолько объёмной вещи под ним просто не было. — Я теперь выгляжу, как… как какой-то неуклюжий пингвин! — недовольно воскликнул Рейх, скептически оглядывая своё отражение в старинном зеркале, украшенное витиеватой рамой Оно у Совка было большое, во весь рост, и стояло тут же, в его кабинете. — Скорее на сову, вон, как нахохлился. Рейх готов был поклясться, что только что услышал в ледяном голосе нотку веселья — он даже обернулся. Русский и вправду вяло усмехнулся: едва заметно, буквально кончиками губ. Впрочем, эта искра жизни исчезла так же быстро, как и появилась. — Зато теплее будет, — вновь заговорил СССР спокойным голосом, а мышцы его лица вновь сомкнулись в своё обычное, почти полностью безэмоциональное состояние. — Ежели жарко станет, просто снимешь, а вот ежели холодно, то уже спасенья не будет.       Добираться до места им было довольно долго. Сначала требовалось доехать до аэропорта, и только это, учитывая погоду и заснеженные дороги, заняло больше часа, потом нужно было больше часа лететь, затем ещё около часа добираться до непосредственно самого места назначения. А позже, повторить тот же самый путь обратно — немец планировал улетать домой только завтра, Совку надо было ещё целый вечер чем-то развлекать гостя. Ужас, столько времени тратить только чисто на дорогу! Больше шести часов! И ведь город Липецк считался чуть ли не пригородом Москвы, хоть и находился от неё на расстоянии почти четырехсот километров… Расстояние от Берлина, центра земель Рейха, до Кёнигсберга, его самого крайнего из больших городов, было чуть больше пятисот. А ещё, за те же самые «больше шести часов» времени можно было проехать на машине от одного края территории немца до другого. Конечно, только в самом узком месте, но всё же. А вот у СССР такое же расстояние было «о, да тут совсем близко, всего лишь часик полёта». От одной только мысли о том, как именно Союз вообще умудряется управлять НАСТОЛЬКО гигантскими территориями, Третьего начинало слегка мутить. Всю эту длинную дорогу они провели в компании друг друга. Вообще, чисто формально, Совок, скорее всего, мог использовать «перемещение». Это бы сэкономило ему кучу времени, он же был на своей земле, но вот протащить с собой ещё и немца… Рейх бы не дался. Он и у себя дома пользовался этим навыком с трудом, на чужой территории он бы совсем мало что мог сделать, даже если бы у него было прямое разрешение хозяина. Уж лучше потратить время, чем позволить себя… обнять. Даже если дело касалось русского, даже если он никогда и не допускал в его сторону никаких неприличных намёков. Для «перемещения» на чужой территории, хозяину земель пришлось бы крепко-крепко стиснуть его, а ещё очень сильно «продавить» морально, словно бы «прогнуть под себя». Процесс, на самом деле, не то чтобы прям совсем неприятный, просто ассоциации мерзкие. Почти равносильно «сдуванию». Союз всё ещё мог «переместиться» сам, а потом просто ждать Рейха на месте, но это было бы неприлично с точки зрения гостеприимства. Поэтому-то, они тащились пешком, как люди, вдвоём. Впрочем, конкретно в данной ситуации, никаких особых проблем не возникало — им было, что ещё обсудить. — Думаю, официальное заключение документа можно назначить на апрель, — говорил Союз, пока они тряслись в дороге. — К тому времени будет закончено строительство ангаров и будет налажена работа фирм доставки. Рейх задумчиво кивал, пробегаясь взглядом по бумагам. Тряска машины его слегка бесила, ему было тяжело вникать в смысл печатных букв, но пока ещё он держал себя в руках. Потому что самому Совку, как казалось со стороны, на подобные неудобства было совершенно безразлично. — Да, согласен. Покупка самолётов и их доставка уже почти завершена, — немец и сам вытащил принесённые им документы о тонкостях сделки со своей стороны. — «Отдел Р» отчитывается, что к лету будет полностью готова партия из пятидесяти штук. — Хорошо, — кивнул русский. — Доставь их ко мне, а там я их уже протащу до места. Твои люди, готовые их собрать, уже обживаются и во всю изучают новые открытия. О, это было очень дерзко и нагло. А ещё крайне грубо. Прямо в стиле Совка. Пятьдесят самолётов в разобранном состоянии, под видом коммерческих грузов, чтобы даже люди, занимающиеся их перевозкой, не подозревали, что конкретно они везут и какую это имеет ценность. Какая-то их часть будет помечена, как металлолом, какая-то, как детали для станков… в общем, ничего подозрительного. Рейх уже давно поставлял Советам различные металлические детали, ни у кого это не вызовет подозрений, даже если там будут лопасти, моторы или другие явные и крупные детали военных машин. — Указы о формировании «4-го авиационного отряда 38-й авиаэскадрилии ВВС Рабоче-крестьянской Красной Армии» уже так же находятся в разработке. Осталось лишь принять новобранцев. Ещё одна неописуемая наглость. Целый новый отряд в составе армии СССР, целая партия готовой, советской военной формы. Вот только ходить в ней будут не русские, а молодые немцы. — С твоей стороны потребуется заранее предоставить мне списки людей и подготовить их к передислоцированию, — проговаривал Союз пусть и очевидные, но весьма важные детали вслух. — Конечно. Естественно, официально всё будет кристально-чисто: небольшая группа немцев просто отправится в туристическое путешествие в соседнюю страну, в гражданской одежде, без каких-либо опознавательных знаков и военных документов, и просто задержится там на некоторое время. Достаточное, чтобы стать опытными лётчиками. — Если всё пройдёт без накладок, в небе над «Липецким центром»* уже этим летом поднимутся первые самолёты, — прикинул Союз. Липецкая авиашкола. Или же, как её называли во всех документах со стороны Рейха, просто обезличенная «станция». Первая ступень для возрождения легендарного немецкого Люфтваффе. Согласно Версальскому договору Веймарская Республика была вынуждена очень сильно уменьшить штаб своей личной армии, а её авиационное подразделение было уничтожено вообще полностью. Даже машины было приказано разобрать. Третий не мог не только строить и проектировать новые самолёты (а развитие этого направления после Мировой войны шло очень активными шагами, отстать сейчас равносильно отставанию навсегда), он не имел права даже просто тренировать новых лётчиков, даже для гражданских целей. Союз дал ему возможность поступить крайне нахальным и вопиющим образом. Он позволил обучать людей на его земле, под его небом. Естественно и само собой разумеющиеся, в тайне от других стран. Официально Рейх продолжал покорно играть роль послушной Веймар, продолжал подчиняться договору, который сковал его по рукам и ногам, а за спиной уже плёл осторожные намётки будущего возрождения своей униженной нации. СССР не делал это бесплатно, все необходимые расходы частично покрывали обе стороны. Его выгода состояла, в первую очередь, в обмене опытом — пусть армии, по факту, у Третьего не было, матёрые, натасканные в боях офицеры и инженеры ему достались от его предшественника. А в области военного машиностроения старик-Империя вообще был впереди планеты всей. У Совка же с этим были очевидные трудности. Если наземная армия у него хоть какая-то, худо-бедная, еле живая после всех потрясений, свалившихся на неё, но была, то вот с авиацией у него всё совсем печально. Живых и натасканных, опытных офицеров у него почти не было, несмотря на то, что именно Российская Империя был тем, кто изобрёл первые в мире пассажирские конструкции самолётов, то есть он должен был неплохо разбираться в этой области, и, помимо этого, участвовал в Мировой войне. Странно, но факт.       Когда они таки сели в самолёт, Третий уже весь изворчался по поводу ужасных русских дорог, так что во время полёта они решили сделать перерыв, чтобы немец мог хоть немного прийти в себя. В общем, тут у него было время, чтобы подумать о чём-нибудь ещё. Вообще, вот эта задумка, маскировать перемещение военной техники в разобранном состоянии, под нужды индустриализации, была весьма гениальной. Идея-то простая, но ведь вообще никто даже не догадывался, что именно они с Совком проворачивают на глазах у, по сути, всей Европы. «Индустриализация». Это тоже было так забавно. Формально Союз всё ещё являлся аграрной, то есть «отсталой» страной, и тот образ жизни, который он предпочитал — вдали от города, в деревянной усадьбе, в очередной раз прямо на это указывал. Но… было одно «но». Каким-то магическим образом русский никогда не воспринимался бедняком или слабаком. Его внешний облик, который напрямую отражал дела на его землях, был довольно простым, без излишек, но не жалким. Как так возможно, что из них двоих, условно говоря, в шикарном особняке с целой свитой из прислуг-людей живёт немец, а Совок, который, по идее, должен обеспечивать в десятки раз большую территории, что повышает расходы даже не в разы, а в степени, за почти точно такой же бюджет, которого активно давят, душат и игнорят со всех сторон, который ютится в этом своём крохотном домишке даже без базовых удобств цивилизации… умудряется оставаться настолько невозмутимым и спокойным? Рейх знает, как много грязи на русского выливают страны Европы у него за спиной, но сказать тоже самое ему прямо и в глаза почти никто не смеет. Как так? Каким образом он умудряется сохранить такой образ? Как ему удаётся удержать настолько непоколебимую выдержку? В какой-то степени немец знает ответы на эти вопросы — Союзу просто плевать на всё это. У него есть цель: безумная, невозможная, к которой он упрямо стремится, грёзы о настоящей утопии. Он полностью поглощён ею, он упивается этой своей… мечтой. Более подходящего слова, немец найти не мог — слишком уж нехарактерная черта поведения для русского проявлялась, когда дело касалось коммунизма. Медленно, но верно, шаг за шагом, он пытается приблизиться к ней, а на все трудности по пути он просто не обращает внимания, просто не беспокоится об этом. Иногда Рейху даже казалось, что русский в принципе лишён чувства беспокойства. Как и ярости. И сомнений. И эмоций… Остались лишь холод, лёд и совершенно невыполнимая цель. Словно бы бездушная машина, которой дали установку на одну конкретную задачу, и которая способна лишь ненадолго переключаться в более жизненно-подобный режим… немного жутковато становится, если начинать думать об этом.       Совок говорил, что в Липецке будет «прохладно», но на деле тут оказалась жуткая холодрыга. Пусть сильного ветра действительно не было, всё же весь путь пешком от ангаров до складов, которые Союз ему показывал, Третий несколько раз успел его мысленно поблагодарить его за то, что тот заставил его надеть шаль. Он с носом кутался в шерсть платка, пряча в нём даже руки. Впрочем, стоит признать, что было хоть и холодно, но в целом всё же более или менее терпимо — свою роль шаль выполняла на славу. Советская сторона действительно добросовестно выполняла свои обязательства, а немецкие инженеры не сплошали и строили необходимые здания в срок и весьма надёжно. Они уже успели обойти большую часть запланированных мест, когда произошло ещё одно небольшое событие, которое весьма сильно впечаталось в память Третьего. Раздался негромкий, немного нервный, детский голос: — О-отец! Рейх с любопытством уставился на подошедшего мальчишку. Когда и как именно он появился рядом с ними, немец не заметил в упор — это произошло совершенно незаметно. То, что этот пацан являлся будущей страной, было очевидно, у него даже цвета флага на лице имелись: красное полотно с синей полоской. Он был ещё совсем сопляком, в буквальном смысле слова — его воплощение имело вид человеческого ребёнка. Страны, даже новорождённые, не так уж и часто принимают вид именно детей, чаще всего бывают юноши или, в крайнем случае, подростки. Но воплощение этой Республики было именно ребёнком. Довольно любопытно, стоит признать. Мальчишка был так низок ростом, что, чтобы привлечь внимание высоченного Совка, ему пришлось аж приподняться на носочки и слабо дёрнуть того за рукав одежды. Союз опустил ледяной взгляд вниз. Ребёнок держал в руках какие-то листы бумаги, которые он и протягивал СССР. Тот молча взял их и принялся быстро пролистывать. Ожидая, пока он закончит, мальчишка опустил взгляд куда-то вниз и даже принялся немного нервно заламывать руки. Его флаг был каким-то болезненно-бледным, слегка нечётким, словно бы не до конца сформировавшимся, а сам пацан чуть ли не трясся мелкой дрожью на холоде улицы… он был крайне «нестабилен». Такой мелкий, неуверенный… совсем-совсем молодой, видимо. Это бы прекрасно объяснило его состояние. Могло показаться, будто подобным поведением он, словно бы ожидал не то выговора, не то приговора или чего-то подобного и негативного от своего отца, но была ещё одна деталь — он крайне старательно пытался не смотреть на него, на Рейха, хотя порой явно порывался. Такая чисто-детская смесь любопытства и опасения. Третий даже слегка усмехнулся — подобная реакция на свою персону его крайне позабавила. — Сойдёт, — раздался холодный голос СССР. Мальчишка мгновенно встрепенулся. Союз вернул ему листы — для этого ему даже пришлось слегка наклониться. — Размножь в двух экземплярах, — указал он. — Х-хорошо, Отец. Получив приказ, ребёнок буквально испарился из поля зрения так же быстро и незаметно, как и появился. — Твой спиногрыз? — с любопытством поинтересовался немец. Эта встреча просто не могла произойти «случайно» — раз Третий увидел его, значит ему специально позволили это сделать. Вероятно, этот поступок стоит расценивать, как знак доверия от СССР к нему. Один лишь факт присутствия другой страны рядом с ребёнком мог сильно на него повлиять: дети — это наислабейшая форма существования, даже субъекты, которым вообще лучше не находиться в одной комнате с чужаками, бывают стабильнее. Тонкая, но весьма важная деталь для политики, весьма важная. Она многое значила. Совок холодно прищурился. — Да, — подтвердил он. — Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика, сокращённо РСФСР. — «Российская»… — задумчиво повторил Рейх. «Россия», «Russland». Довольно древнее имя, переходившее от одного воплощения страны к другой, у него уже было несколько носителей, и вот сейчас Третий увидел следующего, кто будет его представлять. — Как так получилось, что «истинное имя» получил твой отпрыск, а ты сам при этом ещё жив? Имя «РСФСР» раньше принадлежало самому Совку, по крайне мере, официально: не зря же он носил ту повязку на глазу, с эмблемой. Учитывая то, что, как теперь оказалось, с его глазом всё было более или менее нормально, по крайней мере, чисто визуально, и для другой причины она ему была банально не нужна. Сам немец тоже носил имя своего предшественника, но ему оно досталось потому, что старик-Империя уже сдох. Причём Рейх унаследовал только «официальное название», «истинное» имя старика, Deutschland, ему не принадлежало. Он очень хотел этот недочёт исправить, но пока про самосознание немецкой нации говорить вслух было не принято. Рано, слишком рано, нужно ещё хоть немного укрепить позиции. — Себя-то я переименовал, — спокойно ответил СССР. — «Созданные» к «истинным именам» не так уж и сильно привязаны, а слова «советы» и «союз» уже давным-давно плотно со мной ассоциировались, так что особых проблем не возникло. Звучало всё довольно логично, Третий даже не видел, к чему конкретно тут можно прикопаться. Вот только почему-то эти слова всё равно казались ему немного странными, словно бы русский что-то не договаривает. Он не врал, по крайней мере напрямую, но что-то всё же не давало немцу покоя. — Так ты тоже «созданный»? — с лёгкой усмешкой спросил Рейх, чтобы раскрутить Совка ещё хоть на каплю информации. СССР скосил на него холодный взгляд. — «Тоже»? — прицепился он в ответ. Немец сдавленно прикусил язык. Не то, чтобы это было чем-то позорным: в политике это особой роли не играет, просто… просто вносило некоторые особенности в их положение. Вообще, любая страна является живым, физическим воплощением каких-то мыслей, какой-то идеи, но «созданные страны»… для них это, в совершенно буквальном значении фразы, смысл их существования, их суть. Они гораздо более нестабильны, чем рождённые, даже чем «неполноценные» — появившиеся всего от одного родителя, страны: они могут быть и безумно-живучими, если та самая суть крепко проросла в сознании их людей, либо настолько же безумно-слабыми, если о них вдруг начнут забывать. Собственно, поэтому ситуация Третьего и удивляла — «истинное имя» очень мощный аргумент для стабилизации страны, это воплощение самосознания людей их нации, очень крепкая связь с историей. Немного странно, что Союз умудрился получить его, а затем так просто отдал его другой стране, пусть и родному ребёнку. — Давай вернёмся к делам, — вдруг раздался его холодный голос. — У меня есть ещё пара идей, которые, думаю, смогут тебя заинтересовать. Рейх согласно кивнул, отгоняя посторонние мысли. Как же удачно, что именно русский решил проявить инициативу и замять этот явно неудобный для обеих сторон разговор. — Конечно.       Где-нибудь ближе к вечеру они вновь вернутся в ту же самую деревянную усадьбу и опять засядут с чем-нибудь покрепче обычного чая. Союз будет сидеть, немного лениво откинувшись на спинку своего кресла, подпирая голову рукой, будет чуть-чуть щурить свои ледяные глаза, а когда градус раскрутит даже его, он вновь начнёт проявлять хоть какие-то признаки жизни: начнёт фыркать, немного морщиться, возможно даже усмехаться. Он начнёт всё чаще и чаще высказывать свои комментарии и рано или поздно это вновь перерастёт в полноценный спор, где они оба будут доказывать и обосновывать именно свою точку зрения. Она у них почти по любому вопросу бывает разной, порой даже противоположно-отличающейся, но именно из-за этого разговор всегда становится лишь интереснее и увлекательней. Рейх будет много-много говорить, немного нервно смеяться, кутаться в тёплую шаль, будет по полной наслаждаться настолько приятной ему атмосферой и… и где-то в самой-самой глубине души будет отчаянно жаждать того, чтобы это всё переросло в нечто большее. Он упрямо отрицал это, упрямо отвергал это, упрямо пытался переубедить самого себя, что это всё полный бред и вообще ни разу не его мысли, но каждый раз, когда он видел в обычно полностью ледяных глазах хоть одну искру тусклой жизни… Третий судорожно сглатывал и в очередной раз мотал головой, отгоняя наваждение, — нет, нет, какие глупости, полная ерунда. Это всего лишь ассоциативные связи. Обычная психология, неотрывно связанная с физиологией. Ему сейчас приятно, чисто-морально, просто от общей атмосферы, просто от того, что сейчас его слушают, а не затыкают, просто потому, что сейчас он может немного расслабиться, в этом тепле и безопасности. Но его тело прекрасно знает, что подобное чувство наслаждения, только гораздо более яркое, вполне можно получить и более активным способом. И оно, под стать своему хозяину, упрямо продолжало требовать свой способ достижения наслаждения. Это просто… особенности физического тела, просто гормоны, просто обычные реакции биохимии. Русские учёные ещё четверть века назад доказали, что психология неотрывно связана с физиологией, хоть раньше это считали полным бредом. Но страны — это не люди, они выше всего этого, они не животные, чтобы так просто идти на поводу капризов своих физических воплощений. Так что, Третий упрямо отмахивался от собственных, неосознанных желаний. Пока ещё ему это вполне удавалось делать…       В реальности Рейх не совсем до конца осознавал, что конкретно ему снилось, ему просто было хорошо, впервые за неописуемо-долгие годы. И его тело получило каплю наслаждения, разрядки, физического оргазма, пусть и вызванного искусственно, и разум размяк в тёплой воде, получил свою порцию удовольствия, причём даже вполне искреннего, настоящего, а не поддельного. Подсознанию не было дела до таких мелочей, как тонкости ситуации, оно было и гораздо сложнее, чем такие банальные явления, гораздо более хитросплетённое, чем они, и, одновременно, гораздо проще. В том смысле, что деление событий на различные категории для него было слишком условным и размытым. Оно обрабатывало поступающую от органов чувств информацию, распознавало её, как нечто приятное, и вытаскивало из самых глубин разума аналогичные, подходящие воспоминания. То, что они были связаны именно с Союзом, было крайне иронично. Забавно то, что в одних из самых-самых лучших своих воспоминаниях, которые у него в принципе были, немец видел именно своего текущего мучителя, и довольно грустно это становилось ещё и при том факте, что связать эти приятные ощущения с какой-то другой личностью, было для него просто невозможно. Не было больше никого. Того, кто вызывал бы такие же яркие, такие же сильные, такие же положительные ощущения. На роль-то отрицательных у него была целая очередь… Данный аспект ситуации подсознание всё же каким-то образом улавливало, поэтому и подставляло в сон именно это: что-то похожее, что-то аналогичное. Немного противоречивое, но… приятное.

***

* «Липецкий центр», он же «Липецкая авиашкола», он же просто «станция». Одним из пунктов «Рапалльского договора» (1922 год) между Веймарской Республикой и Советской Россией, было сотрудничество двух стран в военной сфере. Одним из воплощений этого договора и стал «Липецкий центр». В 1924 году в СССР прибыла первая группа немецких авиационных специалистов. Они работали инструкторами и учителями, изучали советские машины. В июне 1925 года в Ленинград морем прибыли 50 истребителей, тогда же появились первые летчики-инструкторы, курсанты, начались первые непосредственные занятия. В 1928 году там же был создан испытательный центр для самолетов, которые нелегально строились в Германии. С 1930 года Германия начала в наглую (в нарушение Версальского договора) обучать новых лётчиков на собственной земле, так что актуальность школы несколько убавилась, она была полностью реорганизована в испытательную станцию. В 1933-м году, с приходом к власти Гитлера, немецкое подразделение было закрыто полностью, курсанты и преподаватели вернулись домой. Все эти действия, все эти годы, проходили под грифом строжайшей секретности и конспирации. В конце концов, это всё обернулось жестокой иронией: когда в 1941–1943 гг. боевые действия шли под Липецком, в небе немцы удерживали постоянное и значительное преимущество. Почему? Потому, что многие самые лучшие и самые опытные асы Люфтваффе были выпускниками именно Липецкой авиашколы, они прекрасно ориентировались на местности, даже без карт. Существует миф о том, что немцы не бомбили Липецк, мол память не позволяла — это красивая, но сказка. Бомбили. Однако в те времена немецкие курсанты общались с местным населением довольно много, тесно и, главное, весьма по-дружески.