Противоречивые Чувства

      Рейх растерянно нахмурился, вглядываясь в ряды букв на бумажке-инструкции. Раньше он довольно прилично владел письменным русским и мог вполне спокойно читать даже сложные тексты, но за годы отсутствия практики старый навык несколько притупился — им пользовались в разы меньше, чем разговорным языком. «По-ло-жи-те… одну ст.л…». «Ст.л.»? Что это? «… порошка…». Может быть, имеется в виду «столовая ложка»?. По смыслу, вроде, подходит… Третий устало выдохнул и даже слегка потёр глаз. Он чувствовал крайне неприятное чувство — полную растерянность. И немного стыд. От себя самого. По идее, ничего сложного тут не было, это самое обыкновенное, бытовое действие, люди его делают каждый день. Вот только сам Рейх, так уж получилось, не делал ничего подобного… ни разу. Нет, он же не дурак, он имеет общее представление, и банальная логика примерно подсказывала необходимые пункты действий, вот только… его беспомощность это вообще не отменяло. Что ж так сложно-то? У него нет ложки, как измерить требуемое количество? Рейх стоял в ванной комнате, кутаясь в тот самый, махровый, синий халат — Russland выполнил обещание и на следующий день действительно позволил ему вновь выйти из своей клетки. Правда, скорее больше по той причине, что немцу, по «договору», нужно было собственноручно постирать свою одежду. Третий обречённо вздохнул. Он не собирался идти на попятную и отказываться от своих слов, даже несмотря на то, что сказаны они были в явно не в самом адекватном состоянии — это тоже один из признаков слабости. За собственные слова и поступки надо отвечать самостоятельно. «Никогда не делай того, о чём потом пожалеешь», — сказал ему когда-то давным-давно Союз. «Не жалей о том, что сделал». Фраза, на самом деле, была на удивление цепляющей. Хотя бы по той причине, что сам русский, очевидно, реально придерживался именно такой установки по жизни. Совок держит своё слово. Если он произнёс его вслух, если он уже сделал это, то он выполнит свою часть сделки. Даже если ему самому это будет не очень выгодно. Даже если ему самому будет плохо или даже болезнено. Какие бы ситуации не происходили, каждый грёбаный раз СССР снова и снова подтверждал эту простую истину. И вчерашний день был лишь очередным подтверждением этого. Потому-то, должно быть, он не слишком многословен — чтобы как можно реже попадать в ловушку собственных убеждений (а он порой в неё всё же попадает и оказывается вынужден поступать так, как ему не особо хочется) — он просто старается не обещать ничего лишнего. … когда Союз сказал, что сделает всё, что угодно, он ведь действительно согласился на распил Польши… Хотя, очевидно, ему это было довольно невыгодно. Это резко пошатнуло его отношения с Великобританией и Францией, в их глазах это было чуть ли не предательством. Нет, эти двое, конечно, заслужили и вообще сами были виноваты — это ведь именно они семь лет подряд совершенно полностью игнорировали довольно очевидные факты, это они после парочки красивых слов с лёгкой руки обрекли другую страну на мучительную смерть, это они… В общем, они действительно заслужили.       Из глубины ушедших куда-то в сторону мыслей, немца вырвал короткий стук в дверь. Рейх мгновенно спохватился, и попытался принять самый невозмутимый вид, который только был возможен в данной ситуации. Так что когда спустя мгновение открылась дверь, он выглядел так, словно бы просто был погружён в чтение дурацкой бумажки у себя в руках. — В общем, фриц, — раздался голос России. — Вот держи. Он протянул ему коробочку с большим, коричневым «хозяйственным» мылом. — Кажется, мне надо завести ещё одно, — как-то немного устало вздохнул парень. — Раньше не было необходимости держать два куска в разных комнатах… Третий немного растерянно нахмурился — зачем ему-то об этом говорить? Россия, заметив реакцию, вяло махнул рукой. — А, не обращай внимания, — произнёс он. — Просто мысли вслух. Парень опёрся об косяк двери, сложив руки на груди, задумчиво, оценивающе оглядел комнату и, очевидно, то, насколько далеко немец продвинулся в своём деле за те пару минут, на которые его оставили без присмотра. — Ещё что-нибудь? — выбрал он один из наиболее мягких способов осторожно спросить «ты чего так тормозишь?». Рейх сдавлено кашлянул, пытаясь скрыть свою проблему. Впрочем, логика ему подсказывала, что даже поняв в чём именно загвоздка, Россия вряд ли будет потешаться над ним: подобная беспомощность была… нормальной. Страны — не люди, им чужды их проблемы, особенно бытовые. И образ жизни, и образ самого мышления, его масштаб, у них совершенно разный. Если рассуждать логически, в подобной ситуации не было ничего странного. — Тут написано… — неловко заговорил немец, слегка махнув листком в своих руках. — Положить столовую ложку порошка. Парень как-то растерянно скосил взгляд на злополучную бумажку. — Так просто на глаз кинь, — предложил он. — «На глаз»?! — Рейх почти задохнулся от возмущения. Предложение покоробило его до глубины души: это же… правила, рекомендации… если написано делать так, значит надо делать именно так! Этот наилучший способ решения задачи уже был вычислен кем-то другим, следовательно, нет никакой необходимости тратить впустую время, вновь изобретая велосипед: приведённый способ уже наверняка является наиэффективнейшим для достижения поставленной цели. Всё. Должно. Быть. На. Своих. Местах! Правила надо выполнять чётко по инструкции, иначе нахрена они вообще нужны? Столько проблем можно избежать, если просто вбить в головы этим тупым животным, что действовать надо ЧЁТКО ПО ПРЕДПИСАНИЯМ!!! Не так, не сяк, а просто тупо по инструкции! О, Боже… сколько же нервов Третий потратил на это… Ладно ещё его собственные люди — старик-Империя в своё время поступил крайне изящным и гениальным способом: он привил, выдрессировал в немцах любовь к экономии и перфекционизму буквально на генетическом уровне. Рейх его даже вполне искренне уважать начал, когда осознал, что провернул старик, даже несмотря на все те проблемы, что тот оставил после себя своему наследнику. Это, конечно, повлекло за собой некоторое другие трудности: в частности, все чистокровные немцы являются максимально идеальными исполнителями, но ужасными руководителями — как можно делать что-то идеально, когда само понятие «идеала» меняется каждую секунду времени? Им крайне тяжело быстро адаптироваться под изменчивую ситуацию. Однако, по большей части эта характерная черта нации была скорее большим плюсом, чем минусом. В общем, такая простая, казалось бы, фраза, действительно покоробила Третьего до глубины души. Но если быть откровенным, то не столько из-за того, что это являлось нарушением правил, сколько из-за того, что до настолько банального, тупого и очевиднейшего выхода из ситуации сам Рейх просто… не додумался. Вообще ведь ни одной мысли не было. — Не ворчи, фриц, — вдруг заговорил Россия. — Посмотри на это с другой стороны: вот сколько там грамм в столовой ложке помещается? Тридцать, двадцать пять? Не всегда ведь эффективно искать именно ложку, достаточно просто взять примерно такой же объём. Если не хватит, то всегда можно добавить, а много будет только в том случае, если соотношение воды и порошка не позволит второму раствориться… Короче, просто кидай «на глаз», — в конце концов махнул рукой русский. — Это же не бомба какая-нибудь, ничего страшного не произойдёт в любом случае. Третий удивлённо моргнул, покосившись на парня, — такая стена монолога, да ещё и произнесённого чуть ли не научным языком, сильно зацепила его внимание. И только сейчас он соизволил заметить, что Russland выглядел как-то… хуже, чем обычно. Нет, глобально ничего явного не изменилось, просто он явно был каким-то вымотанным. Сколько прошло времени с того дня, когда он в последний раз менял ему перевязку? Недели две? Или уже все три? Почему-то складывалось совершенно точное впечатление, что русский с тех пор ни разу даже не прилёг. Если тогда он выглядел действительно, как он сам сказал, «слегка замотавшимся», то теперь это превратилось в «устал, как собака» или, скорее даже, в «просто дайте мне уже сдохнуть». Россия напряжённо щурил глаза на свету лампочки, словно бы ему было от этого больно, и заметно сутулился — явные признаки обессиленности. Да ещё и на речь, на слова, он реагировал как-то немного заторможено, словно бы с трудом соображал, что конкретно ему говорят и в чём вообще проблема. Немец сдавленно замялся, когда вдруг осознал всё это. — Спасибо за совет, — в итоге выдал он. — Дальше разберусь. Russland пожал плечами и с явным напрягом оторвался от косяка двери, завалившись на который он стоял всё это время. — Ладно… Повесить сушится можешь над ванной, — парень тыкнул пальцем в потолок: там действительно были закреплены и протянуты специальные нити. — И тебе ещё саму ванну вымыть надо. Ну, давай, удачи. Напоследок он вяло махнул ему рукой на прощанье и вышел из комнаты, оставив Рейха наедине с его растерянностью. Впрочем, этот вариант был всё же очевидно лучше, чем если бы Третий не знал, что делать, а у него бы стояли над душой, смотря на то, как немец сам себя позорит. В одиночестве, без свидетелей, всё было не так… страшно. Он действительно решил сделать именно так, как ему подсказали — отмерил горку порошка, которая, кажется, была похоже на «грамм тридцать», и кинул её в воду. В итоге добавлять ему ничего не пришлось — многообещающая пена образовалась. Правда, вскоре выявилась ещё одна проблема. Комната была совсем крохотной, в ней почти не было места развернуться, даже просто присесть толком некуда, разве что на край бортика ванной. Короче говоря, чтобы постирать одежду, немцу пришлось наклониться. Спустя всего пару минут в таком положении у него заболела поясница. Не то чтобы сильно, но… заметно. А потом ещё и руки. И позвоночник. И… короче говоря, стирка Рейху жутко не понравилась. Когда ему стало надо выжать ткань от воды, ему пришлось реально напрячься, чтобы сделать это. Ладони, сами пальцы, оказались такими слабыми. Особенно по сравнению с тем, что было раньше. К тому же правая рука всё ещё слегка ныла, когда её напрягали. О том, как именно он залезал к потолку, чтобы развесить всё сушиться, лучше вообще даже не начинать говорить. Впрочем, к удивлению, его нога уже болела намного меньше — прошли-то, казалось бы, всего лишь ещё одни сутки, но сегодня немец мог почти полноценно опираться на неё. К тому моменту, когда Рейх неуклюже спустился обратно, он весьма заметно запыхался. Не имея ничего более подходящего в радиусе доступа, он осторожно осел прямо на пол, давая отдохнуть своим перенапрягшимся конечностям. Чёрт подери, действие-то, казалось бы, не такое уж и сложное, но… он устал. Реально устал, прямо до болящих мышц и слабости во всём теле. Ему не приходилось напрягаться физически уже целую вечность. Третий раздражённо поморщился и вытер со лба небольшие капельки пота, которые там появились. Его пальцы невольно прошлись по повязке, за которой всё ещё был закрыт его глаз. … глаз. В прошлый раз Russland уже хотел его открыть, но не стал этого делать по «просьбе» самого немца. Бинты вновь были свежими, а не сбитыми и влажными от вчерашних слёз позора и плесканий в полуобморочном состоянии. Когда именно и каким образом парень умудрился сменить их, не разбудив его, Рейх слабо представлял. Сколько можно отмахиваться от неизбежного? Это совершенно бесполезно и нерационально, даже в самом банальном плане: нервном. Гораздо больше стресса будет, если до последнего тянуть момент истины, лучше уж резким рывком выдернуть проблему и вообще забыть о ней. Приняв решение, Третий принялся разматывать перевязку. На последнем слое он напряжённо замер, но всё же смог перебороть самого себя и снял бинт окончательно. Резкая вспышка яркого света неприятно резанула уже привыкший к полумраку глаз, а голова, почему-то, резко заболела и закружилась. Не выдержав слишком интенсивного воздействия, немец напряжённо зажмурился. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть и предпринять вторую попытку. … Scheiße. … Muststück. … Рейх тяжело, шумно выдохнул, пытаясь взять себя в руки. Глаз… он не ослеп полностью, но он ни черта не видел. На свет реагировал, но, кроме, собственно, света, ничего больше понятно не было: лишь какие-то невнятные пятна. Если открывать оба глаза одновременно, то картинка неприятно искажалась: по большей части всё было нормально — зрячий орган полноценно покрывал свои девяноста с копейками градусов обзора, лишь с самого краю резко становилось всё размыто. Да ещё и общая чёткость слегка терялась — смотреть одним зрячим было заметно лучше, чем пытаться обоими. Третий медленно, глубоко вдохнул полной грудью и так же медленно выдохнул. Н-ничего, м-могло быть и хуже. Он мог ослепнуть полностью. Глаз в-вполне может ещё н-немного вос-становиться. Всё в пор-рядке. Бывает. Это явно не самая страшная травма, которая могла у него остаться. Для глупой, позорной истерики нет никаких причин. Да и к тому же сам виноват. Немец собрался с силами и заставил себя встать на ноги. Ему всё ещё хотелось воспользоваться предоставленной возможностью полностью, максимально эффективно, ибо далеко не факт, что потом ему позволят вновь вернуться сюда. В прошлый раз он успел смыть с себя лишь самую основную грязь — на большее сил уже не хватило. Так что сегодня Рейх собирался этот недочёт исправить. По времени он опять не был ограничен и, вроде как, имел право делать всё, что ему захочется. Ну, в рамках «приличного поведения», конечно. Как минимум, прямого запрета на принятие ещё одной ванны ему вслух не высказали, так что немец с совершенно чистой совестью набрал себе воду. На этот раз ощущение приятного расслабления уже не вдарило ему в голову так же сильно, как в прошлый раз, однако тихий выдох наслаждения Третий удержать в себе всё равно не смог, когда вытянулся в чаше. Благодать. Настоящая, всё ещё возникающая, несмотря ни на ситуацию, ни на общее положение дел, ни на что. Боже, какая мелочь-то, какая глупость, а как же приятно чувствовать это! Пожалуй, лучше неё было лишь ощущение чистоты, когда немец вымыл волосы и старательно соскрёб с тела все возможные следы грязи. Настолько свежим Рейх себя не чувствовал уже давно. После всего этого, Третий позволил себе ещё одну небольшую слабость — просто полежать, просто немного отдохнуть. Его мышцы заметно заныли, такой беспрерывной нагрузки они не получали очень давно. Даже тёплая вода уже перестала компенсировать их сегодняшнее напряжение. Немец был бы совсем не против поваляться тут ещё подольше, но хоть какую-то меру знать ведь надо. Он уже и так, наверное, в общей сложности сидит в этой комнате пару часов. А может и ещё больше — точно сказать было сложно. Но совершенно точно прошедшее время укладывалось в понятие «долго».       Когда Рейх, кутаясь в халат, с трудом вылез на слегка подкашивающихся ногах из ванной, его вдруг окликнул голос России. — Будешь чай, фриц? Третий резко застыл на пороге своей комнаты. «Чай». Он неуверенно обернулся. Немец не любил чёрный чай, потому что только такой всегда пил Великобритания. Не то чтобы этот старик был реально помешан на этом напитке, как, например, Турция, но он и вправду пил его буквально при любой выпавшей возможности. При этом, как и положено по правилам этикета, он всегда угощал своим чаем гостя. Отказать ему считалось неприличным и по факту значило то, что ты собственноручно подписывал себе смертный приговор… Но русские обычно пили зелёный чай, заваренный на травах. Именно таким его всегда угощал Совок в те давние времена. — Ну? — парень выглянул из комнаты чуть дальше по коридору, которая, очевидно, являлась кухней. Он до сих пор ждал ответа. — Я… я… — Рейх неуверенно замялся. — В общем, коль решишься, тащись сюда, — пригласительно махнул рукой РСФСР и скрылся за поворотом. Немец растерялся — он что, реально может пройти туда? В другую комнату? На кухню, за… за… за стол? Не есть, сидя на полу, как какое-то животное, а может сесть за полноценный стол? С одной стороны, ему и вправду хотелось бы глотнуть чего-нибудь горячего, согревающего, чтоб унять лёгкую дрожь в уставшем теле и успокоить расшатанные нервы — чай практически идеальный вариант, но с другой… Судорожно сглотнув, Третий всё же приблизился к кухне. Она находилась прямо напротив «его комнаты», коридор же сворачивал направо, и в его дальнем конце виднелась ещё одна дверь. Железная, тяжёлая — это был выход из квартиры. Где-то по середине, на левой стороне, была ещё одна своротка, и всё, больше ничего. Квартирка была совсем маленькой, планировку такого типа в Европе называли «однокомнатной квартирой» — одна спальня, кухня и гостиная. Он неуверенно замер у самого входа. Кухня тоже была совсем крохотной, метра три на четыре, наверное. Тут был огромный и громко шумящий холодильник, раковина, газовая плита. Вся длина одной из стенок была заставлена и увешана различными полочками и шкафчиками, поверхность которых одновременно служила ещё и в роли стола — именно там и стоял Россия, разливая кипяток по кружкам. Стена напротив входа была занята довольно большим окном, но улицы за ней видно не было, — оно выходило на балкон, который тоже был застеклён. Свет снаружи проникал, но кроме кусочков неба, да, кажется, кончиков веток деревьев, разглядеть хоть что-нибудь было нереально. Прямо напротив двери стоял уже полноценный стол. Вместо стульев тут были простые табуретки, но это всё же очевидно лучше, чем сидеть прямо на полу. — Садись куда-нибудь, устраивайся, — заговорил РСФСР. Рейх растерянно нахмурился: ему позволили самому выбирать, куда именно опуститься — какая честь. За столом предполагалось три возможных варианта посадки: первый — прямо напротив входа комнату, спиной к коридору: не годится, слишком потенциально-опасно. Третий понимал, конечно, что никакой опасности тут не будет, но и заткнуть собственную паранойю просто так не мог — за последнее время рефлекторное желание забиться в самый-самый угол появлялось у него слишком часто. Второй вариант — по середине — тоже не годился по аналогичной причине — пришлось бы сесть спиной к остальной комнате. Последнее возможное место было не только дальше всего от входа, оно ещё и находилось прямо вплотную к стенке. Так что, недолго думая, немец проскользнул именно к нему и напряжённо опустился за стол. Вдолбленные в подкорку подсознания правила этикета судорожно принялись выкапываться из его глубин — за ненадобностью они немного подзабылись. Однако тело, в отличии от разума, прекрасно помнило все базовые тонкости — плечи распрямились сами собой, а руки легли на край стола строго только запястьями. Россия поставил перед ним блюдце с ложечкой и чашкой. Она была не такой малюсенькой, как у Бриташки, но и не такой огромной, как кружки у Совка, что-то посередине. — Ты снял перевязку? — заметил парень. — И как оно? Рейх сдавленно замялся. — Он… ничего не видит. — Совсем-совсем? — совершенно спокойным тоном уточнил русский, без каких-либо ноток жалости или чего-то подобного. — Только свет и смутные тени. — М-м-м… печально, — РСФСР слегка поморщился. — Отец будет недоволен… Тебе сахар, мёд? — резко сменил он тему и заговорил мягким, гостеприимным голосом. — Или могу достать варенье. — Сахар, — немного напряжённо отозвался Третий. РСФСР легко пожал плечами и подвинул к нему поближе сахарницу. Сам он тоже опустился за стол, спиной к коридору, прямо напротив немца. Рейх растерянно уставился на предложенную сладость. Вообще-то, по правилам сервировки, она должна быть в форме кубиков и подаваться должна в комплекте со специальными щипчиками. Тут же ничего подобного не было. Немец тяжело вздохнул, пытаясь взять себя в руки — Совок тоже не особо заботился о таких вещах, видимо это у них семейное. Пришлось накладывать той ложечкой, которая предполагалась для размешивания. Третий поднял чашку и сделал осторожный глоток. Господь всемогущий. Вкусно-то как. Просто неописуемо. Чай действительно был зелёным, с каким-то странным, немного терпким привкусом. Однако, он действительно был вкусный. — Почему… — Рейх сдавленно замялся прямо посреди фразы. — Почему ты заботишься обо мне? — негромко закончил он. Этот вопрос ведь витал где-то у него в голове уже давно, буквально с самого первого дня, просто первое время немец умудрялся от него отмахиваться. Сначала Третий пытался игнорировать явные попытки наладить с собой контакт, а когда он облажался в этом, собственноручно позволив чуть-чуть приблизиться к себе, то невольные мысли начали проскальзывать всё чаще и настойчивее. Ему всё не давала покоя эта странность в поведении. Нелогичность. Там, на войне, со стороны этого русского была самая настоящая ненависть. Парень почти всё время находилсяна передовой, именно он вёл своих людей в бой, именно он своим присутствием будил в них кураж, именно он подпитывал их эмоции, возводя их в абсолют… именно из-за него солдаты умирали в неравных боях, но не отступали. Тот самый грёбаный «русский дух», что незримо витал среди всех советских людей. А сейчас… всё было совершенно по-другому. И это никак не давало немцу покоя. Ведь, что было самое тревожное — Рейх в упор не видел ни одного признака прямого притворства. Не было их. Просто не было. Третий хорошо умел распознавать ложь, ибо он сам был вынужден всем подряд врать и изворачиваться, чтобы хоть как-то продолжать существовать. Россия же относится к нему крайне адекватно и даже почти уважительно, насколько позволяла ситуация. Вопрос интриговал немца, ему реально хотелось узнать на него ответ. Выяснить его самостоятельно у него не получилось — не хватало фактов, на которые можно опираться при размышлении, оставалось только лишь спросить напрямую. — Чем тебе не нравится аргумент «мне приказал Отец»? — совершенно спокойно отозвался РСФСР, вяло помешивая чай в своей чашке, словно бы его спросили о погоде на завтра или о чём-то таком же будничном. О, этот вариант Рейх, естественно, рассматривал, он был самым очевидным и самым напрашивающимся. Парень совершенно точно не смеет нарушать прямые указания Совка (судя по всему, потому что тот реагирует на непокорность крайне невменяемым образом), однако были кое-какие «но», которые чётко говорили, что тут всё не так просто. — Тем, что… — Третий ненадолго замялся, не совсем точно зная, как лучше сформулировать то, что именно его смущало в ситуации. — Если бы это была единственная причина, ты бы просто вправлял мне кости и уходил. Насильно кормил бы меня. Всего лишь обрабатывал раны и не исполнял бы моих… просьб. Но ты так не делаешь. Почему? — Эм… — Россия явно растерялся. — По доброте своей душевной? Рейх даже глаза поднял на него. Последняя фраза определённо была именно вопросом, а не утверждением. Словно бы парень просто выдал достаточно логичное обоснование, которое пришло ему в голову первым. Либо РСФСР не хотел отвечать на вопрос, либо… нет, ну не может же быть всё настолько наивно. — Всё ещё недостаточно убедительно. — Ну что теперь поделать, — пожал плечами Россия. — Правда никогда не звучит просто и убедительно, так? — «Правда» — это штука относительная, она редко бывает в единственном экземпляре. Мне нужна «истина». РСФСР усмехнулся — почему-то фраза его позабавила. — Ладно, если аргумент про «доброту душевную» тебя тоже не устраивает, то пусть будет «мне выгодно, чтобы ты был жив и по возможности целым», — он изобразил кавычки пальцами. Русский определённо не хотел отвечать на вопрос истиной. Нет, приведённые доводы были весьма логичными и даже очевидными, но было что-то ещё. И это самое «ещё» парень старательно обходил. — Отец выплёскивает на тебя свой гнев и раздражение, мне потом гораздо проще с ним контактировать. Ты ведь всегда каким-то магическим образом умудрялся его успокаивать… Неожиданно Россия как-то странно улыбнулся: словно через силу, улыбка получилась просто неописуемо грустной. — Ты даже не представляешь, фриц, как сильно мне тебя не хватало после 33-го, — вдруг заявил он. — Раньше, стоило только тебе приехать, поболтать с Отцом, выпить с ним, как он тут же становился адекватным и вменяемым на следующие пару месяцев. После вашей «ссоры» он потерял возможность расслабляться таким образом, а потом, после… в общем, он стал просто невыносим. Ко всем его личным тараканам в голове прибавилась ещё и паранойя. Нет, она и раньше у него была, но не такой «острой», что ли. Мне удавалось аккуратно обходить её. Теперь делать это стало труднее. Гораздо труднее. Отец вполне может быть вменяемым, просто… Парень слегка поморщился, словно бы пытаясь подобрать наиболее мягкое построение фразы. Кажется, сделать этого у него не получилось, и он просто вяло отмахнулся ладонью. — Ладно я попадаю под его горячую руку, это пустяки, я уже давно смирился, — произнёс он. — Мне за братьев страшно. Полученные ответы немца не устраивали. Тут было что-то ещё, определённо. Рейх помнит РСФСР ещё совсем юным — в первую их встречу он был каким-то явно зажатым и весьма жалким, чего уж мелочиться. Однако в последующие годы его состояние явно стабилизировалось, а личность и характер стали более оформленными. И ребёнка добрее Третий не встречал больше никогда и нигде. А потом была война. И жуткая, хрипло смеющаяся тварь, сидящая перед ним в кресле для допроса. Сейчас же его модель поведения больше соответствовала первому варианту. Однако самым странным-то был даже не сам факт такого возврата на предыдущую позицию, сколько то, что оно было направленно не к кому-то там, а конкретно к немцу. Третий… он ведь действительно заслужил крайне предвзятого отношения к своей персоне. Сейчас не суть важно, какими именно мотивами он руководствовался, и почему он принимал именно такие решения, которые принял, — сейчас важна лишь объективная точка зрения. И со стороны русского настолько доброе отношение было совершенно нелогично. Словно бы у парня и вправду в одном теле каким-то невероятным образом умещались две совершенно противоположные личности. — Уговор, — вдруг сказал Рейх. — М? — Россия немного растерянно поднял на него взгляд. Третий замялся на долю секунды, словно бы решаясь. — Вопрос на вопрос, — всё же твёрдо произнёс он. Он хотел провести… «сделку». Это было не просто заключение договора, тут не предполагалось никаких бумаг, печатей или иных официальных закреплений, страны просто выдвигали свои условия и честно выполняли их. Немец предлагал вопрос на вопрос. Он задаёт свой, и парень будет обязан ответить на него чистой и максимально полной правдой. А затем, разумеется, он будет иметь право задать собственный, и Рейх тоже будет обязан на него ответить. Конечно, всегда был риск обмана, однако существовало в мире такое негласное правило: не юлить при «уговорах». Никаким образом. В полной мере соблюдать именно сам дух сделки, его суть, а не просто туманные и полувнятные формулировки. На кон ставились не какие-то бесполезные, пустые бумажки, а честь. — Ого, как серьёзно, — усмехнулся Россия. — Я настаиваю. Парень слегка поморщился — естественно, он знал, что именно немец хочет от него услышать. — Рейх, есть некоторые вещи, на которые ответить я не могу, — совершенно серьёзно заговорил он. — Не держи меня за дурака, Russland, я понимаю это. Сказывалось то, что РСФСР не был самостоятельной страной, он был обязан подчиняться своему отцу. Очевидно, что между ними существуют вещи, знать которые посторонним было не к чему. — Что ж… — задумчиво протянул парень. — В таком случае я не гарантирую, что отвечу на вопрос, но на условие я согласен. Немец кивнул, соглашаясь на такую корректировку. — Что внутри твоего кулона? Парень удивлённо поднял одну бровь, его пальцы сами собой дёрнулись к побрякушке на шее и огладили её. — Ганс, если ты таки реально хотел узнать, какого чёрта я с тобой так воркую, мог бы спросить именно это напрямую. Рейх даже… смутился. Вообще да, он всё же хотел узнать именно это. Однако, логика в его вопросе всё же была. В этом маленьком, золотом сердечке явно было что-то безумно важное для России, иначе бы он не носил его на шее сутками напролёт, не снимая. Настолько важное, что, скорее всего, именно оно и диктует модель поведения парню, именно оно является корнем его решений и поступков. Ничего и никогда не бывает «просто так», всё взаимосвязано. И это сердечко прятало за собой какой-то очень-очень важный кусочек общей мозаики. Задавая именно такой вопрос, немец получал гораздо более обширную и весомую информацию, чем прямой ответ на один вопрос. — Там фотография, — ответил русский. — Моей семьи. Третий разочарованно фыркнул. Он рассчитывал на что-нибудь поинтереснее. Может быть, на какую-нибудь бумажку-напоминание, или на нацарапанную дату… В общем, на что-нибудь не настолько очевидное и само-собой разумеющиеся. — Как банально, — раздосадовано бросил Рейх. Россия пожал плечами. — Самые очевидные ответы реально часто оказываются максимально подходящими. — Я думал, что ты сможешь меня удивить. — Ой, да, — фыркнул русский в ответ. — Моя семья — это самое важное, что у меня вообще есть. А у тебя разве нет? — коротко усмехнулся он. Рейх аж завис. — У меня? — фраза его удивила. РСФСР задумчиво побарабанил пальцами по столу. — Вот мой вопрос тебе, фриц. Ты считаешь себя монстром? Немец растерянно нахмурился. — Я не понимаю. — Ну вот смотри: ты сидишь тут, на кухне, в непосредственной близости к потенциальным острым предметам оружия, — заговорил Россия. — Или ещё нагляднее: ты находишься в полном одиночестве в своей комнате на протяжении долгих часов с наличием относительной свободы перемещений и жутковатой конструкцией из цепей в радиусе доступа… И при всём этом у тебя вообще никогда, ни разу, даже не возникало ни одной мысли о самоубийстве. Ведь так?       Совершенно неожиданно общая атмосфера в комнате изменилась. Всего за одно мгновение в помещении резко стало заметно прохладно, а облака на улице, подчиняясь воле хозяина земли, так удачно закрыли солнце, опустился полумрак. «Давление». Неописуемо-тяжёлая аура русского, почти настолько же тяжёлая, как и у Совка в плохом настроении, слегка вылезла наружу, ей позволили выйти на свет. — Та-а-к, — парень медленно растянул зубы в акулий оскал. — А ведь причина-то проста, как камень, не так ли, фриц? Россия слегка наклонил голову набок, точно так же, как делает его отец, — ещё сильнее аналогия стала тогда, когда ледяные глаза Союза в зрачках парня недобро сверкнули. — Ведь дело-то в том, что ты тут находишься по собственной воле, — заговорил он холодным, ровным голосом. — Ты сам принял это решение. У тебя была возможность пристрелить себя там, в Берлине, так что в плен ты попал добровольно. У тебя была куча возможностей попытаться убить себя тут, у нас, ведь мы не держим тебя прикованным к стене, без возможности пошевелиться. Ты бы мог банально попытаться повеситься на цепях. Ты бы мог попытаться схватить любой нож или вилку и вонзить её себе в горло. Но ты так не сделал. Ты даже не подумал, что так в принципе можно сделать, я ведь прав, Ганс? Немец напряжённо вжался спиной в стену — он уже успел вполне искренне пожалеть, что вообще увёл разговор в настолько шаткую тему. Вместо ответа Рейх смог лишь судорожно сглотнуть. — Прав, — удовлетворённо кивнул Россия. — Потому что твоё жалкое существование в плену гарантирует жизнь твоим сыновьям. Мы с тобой чем-то похожи, фриц, и ты верно выстрелил, когда спросил меня о кулоне. Я сделаю. Всё. Что. Угодно. Чтобы спасти мою семью. Если для этого мне придётся мило улыбаться тебе, тому чудовищу, которого я ненавижу, то я буду это делать. Давящая атмосфера неожиданно свернулась так же быстро и неожиданно, как и появились. РСФСР слегка растерянно глотнул чай, и его холодная аура резко почти полностью испарилась — парень взял себя в руки и вернул себе самообладание. — Слушай, фриц, ты… не пойми меня неправильно, — заговорил он абсолютно вменяемым голосом. — Если бы Отец приказал мне убить тебя, я без каких-либо промедлений сделал бы это. Россия одним ловким, явно натренированным движением, вытащил откуда-то из закромов своей куртки нож и продемонстрировал ему. Вообще, по сути, это был скорее кинжал, просто довольно странной формы, чем-то напоминающий военные ножи современности. — Вонзил бы тебе его прям под рёбра. Ну, знаешь, через печень, чтобы было побольнее и подольше. Бритвенно-острое лезвие опасно сверкнуло, когда его легко, без каких-либо трудностей, крутанули между пальцев, совершенно не поранившись. — Ты бы умер в агонии от кровотечения — медленно и мучительно. Однако… Напоследок лезвие ещё раз прошлось между пальцами, а затем, неожиданно исчезло из поля зрения — всё случилось так ловко и быстро, словно бы дело происходило в руках фокусника. —… это совсем не означает, что я когда-либо целенаправленно желал тебе мучений. Ведь ты не мне вонзил столько ножей в спину, это не мой мир ты разбил вдребезги. Несказанное «это не меня ты предал» повисло в воздухе. — Я бы без промедлений убил бы тебя, — повторил Россия. — Мне есть, за что желать тебе мести, но для «морального удовлетворения» мне вполне хватило бы и просто увидеть твой труп: на этом я полностью успокоился. Всякие эти… пытки, страдания… — парень брезгливо поморщился. — Агония… ну, нахрена они мне? Столько мороки, столько времени тратить. Я бы просто прибил тебя на месте. Даже если не из мести, то хотя бы из милосердия — чтобы ты вообще больше никогда не испытывал того позора, из-за которого эта грёбаная война и произошла. Немец резко встрепенулся — фраза его задела. «Милосердие». Это было логично. Ведь самое смешное заключалось в том, что это и правду было бы именно милосердием. Никаких больше пыток, никаких больше страданий, никакого больше позора. И это не было бы самоубийством, это не была бы слабость — наоборот, это был бы ответ за свои поступки. Расплатиться за загубленные души своей собственной жизнью. Цена вполне приличная, но… совершенно неравноценная. Равноценно было бы умереть столько раз, сколько жизней было загублено. Настолько быстрая смерть, пусть даже в агонии и от кровотечения, действительно была бы милосердием. Суровым, жестоким милосердием военного времени. — Так вот, что ты делал с моими людьми, да? — тихо спросил Рейх. — Ты убивал их. Пленные. К русским попадало очень много пленных, в том числе и командиры, самых разнообразных рангов и полномочий. И, естественно, на войне по-другому быть просто не может, они подвергались допросам. Далеко не все солдаты предавали свою страну, далеко не все, но те, что попадали в руки лично к самому РСФСР… ему они рассказывали всё. Третий понятия не имел, что конкретно там происходило: после того, как солдаты оказывались в окружении чужих людей, на чужой территории, запертые в специальных лагерях, он уже не мог узнать, что с ними творилось — он мог лишь нечёткими отголосками слышать их полные бессильного ужаса эмоции. Россия прищурил свои ледяные глаза. — Абсолютно каждый пленный знал, что из моих рук никто живым не выходил, — заговорил он ровным, спокойным голосом. — Допросы именно у меня были билетом в один конец. Ко мне попадали только лишь самые упёртые, те, кто совершенно никак не шёл на контакт. Я обещал им прекращение мук, обещал прекращение пыток, обещал прекращение голода и холода. Я не врал им, обещая свободу или другой невыполнимый бред, я честно обещал им быструю смерть. Сначала они нервно смеялись, считая поехавшим меня, но… Рано или поздно они начинали говорить. И когда я получал правдивые, нужные мне ответы, я их убивал. Выстрелом в голову, максимально быстро, как только возможно. Забавно, но большей благодарности во взгляде не бывает даже у чудом спасённых. Твои люди, Ганс, боялись меня, как огня, но на последних мгновениях жизни они боготворили меня. РСФСР глотнул ещё немного чая. — Война коснулась абсолютно всех нас, — сухо произнёс он. — Кого-то она травмировала больше, кого-то меньше… Но коснулась всех. Никогда и не было двух противоположных личностей. Просто на войне понятия «доброты», «милосердия» и «человечности» принимают совершенно иной смысл, искажаются. Точно так же, как и исказилось воплощение этого русского. Он был ребёнком с наивным, добрым, детским сознанием, а превратился в грёбаную неубиваемую тварь с седыми волосами и кровавым акульим оскалом. Ту самую, которую до ужаса боялись немцы, ту самую, которую вполне искренне испугался и сам Рейх, когда столкнулся с ней лицом к лицу. Испугался, даже несмотря на то, что связанным и обессиленным перед другим сидел не он. Кажется, парень реально не врал ему. Он поступал именно так, просто потому что ему банально не хочется делать по-другому, он слишком добр в душе для этого. По собственной инициативе он никогда не начнёт устраивать геноцид, причиной которому будет лишь банальная месть. Не такой у него характер. Разумеется, это было далеко не единственной причиной — их несколько и некоторые были даже напрямую озвучены. Скорее всего, то самое «ещё», о чём парень умолчал, действительно всё же было, однако оно явно не являлось определяющим фактором. — Германия, — вдруг произнёс Россия. — Ты знаешь, каким он был в тот день? Ты ведь всё ещё был у власти, ты чувствовал его? Третий слегка растерялся — он понял, о каком конкретно промежутке времени заговорил русский, но… к чему это? — Он был напуган до полусмерти, он ходил там, посреди разрушенных улиц Берлина. Таким… — парень на мгновение замолчал, глядя куда-то перед собой совершенно пустым взглядом, словно бы в деталях вспоминания тот момент. — …потерянным. Его мир был разрушен, он призраком шатался по его обломкам. Россия медленно поднял по-отцовски холодный взгляд на него. — Ты помнишь, каким он был, когда увидел тебя тогда? Ты ведь даже не представляешь, какая ноша с его плеч свалилась, когда он понял, что ты жив. Он был так счастлив увидеть тебя снова. Рейх стыдливо отвёл глаза в сторону, не выдержав прямого контакта. «Счастлив». Возможно это действительно было правдой в первые мгновения, но… Третий сокрушённо опустил голову куда-то вниз.       Перед переходом к непосредственным «переговорам» нужно было убедиться в наличии или отсутствии у проигравшей стороны всех возможных наследников. «Полноценные» дети рождаются от двух родителей, «неполноценные»… очевидно. Небольшой размер изначального «шарика» ребёнка позволяет странам не ходить с большим животом, а физиология физического воплощения не стопроцентно аналогична людской. В частности, это проявляется в возможности образования одного маленького, нехарактерного для мужского человеческого тела органа — мешка плаценты. В женском организме он располагается там, где и ему и положено, в матке, во втором же случаe орган умещается в складках между стенками кишечника. Обычно при беременности страна сама собой «сдувается» до своего женского облика: происходит слишком сильное влияние на разум биохимии тела, слишком сильный всплеск гормонов; но в целом он не является обязательным вплоть до самого момента непосредственных родов. В ситуациях, когда нужен холодный ум и стальная выдержка, например, при военном положении, можно достаточно долго удерживать себя в руках. Так что перед переговорами нужно было провести «вскрытие». В любом случае, в каком бы облике страна не предпочитала находиться большую часть своего времени. Это была уже давным-давно устоявшееся традиция, правило, которому все беспрекословно и негласно подчинялись. Даже если ребёнок недоношенный, всё же будет вероятность того, что его получится «раскрыть» и выходить. По крайне мере, она будет гораздо выше чем, если «шарик» будет находиться внутри тела рассыпающейся в прах, умирающей страны. Какими бы бессердечными и жестокими мудаками ни были воплощения стран, давным-давно всеми и негласно было принято правило — не убивать детей. Потом их можно будет самыми разнообразными и самыми извращёнными способами изжить со свету, но убивать напрямую было табу. Deutschland, очевидно, тоже являлся наследником, поэтому его присутствие при процессе было обязательно — одновременно и наказание: принуждение к просмотру, нанесение глубокой психологической травмы; и прямое предупреждение — если будешь вести себя так же, как и твой нерадивый родитель, с тобой сделают то же самое. Боли Третий не боялся, по крайней мере не так уж и сильно. Но знать, что его родной сын трясётся в нескрываемой панике, глядя на всё это… ох… Если бы тогда РСФСР, который и приволок несопротивляющегося молодого немца туда, где и происходило действие, не сжимал его в стальной хватке, тот бы просто осел прямо на пол. Однако, несмотря на всё это, Рейх был жив. Он надрывно орал от боли, пока его живот кромсали, и метался в агонии, но он был жив. Если бы он себя застрелил, «вскрытие» всё равно бы провели. И Германия всё равно бы смотрел на это. Вот только тогда бы он пялился полным бесконечного отчаяния взглядом на холодный труп с пробитой головой. Но Рейх был жив. Возможно, в каком-то смысле, это действительно было менее травмирующе для его сына, чем иной вариант. — К-как он… они… как они там? — тихо спросил немец. Россия немного нервно размял плечи. — Мне запрещено обсуждать с тобой политику, Ганс, — ответил он. Оу. А ведь ход-то хороший. Браво, Совок, признаю. Контролировать его возможности и дозволенные границы не только через прямые приказы, озвученные самому Рейху, но ещё и дополнительно через ограничение его постоянного надсмотрщика. Третий всё же поднял на русского свой взгляд. — Я н-не… то есть, я понимаю. Но… всё же… хотя бы просто… у них есть имена? Нез-зависимость? С-свои органы управления? Ну, х-хоть что-нибудь? Russland тяжело вздохнул. — Deutschland теперь носит официальное имя «Германская Демократическая Республика», — ровно, холодно заговорил он. — Сокращённо ГДР, политический режим социалистический, столица в Берлине. Второго твоего отпрыска назвали «Федеративная Республика Германия», ФРГ, форма правления парламентская, столицей назначили город Бонн. Не могу сказать, кому из них повезло больше — обоим сейчас трудно. ФРГ своей воли практически не имеет, делает абсолютно всё, что ему скажут его «покровители». ГДР же… да, по сути, то же самое. Просто он изначально был гораздо стабильнее, поэтому его личность и воля вполне вменяемы и самодостаточны. Это всё, фриц, на этом закроем тему. Мне тоже проблемы не нужны.       Пусть и признаваться в этом ему не хотелось, но в глубине души Третий был просто безумно благодарен молодому русскому за то, что тот тогда стоял рядом, что он поддерживал его сына. Даже если не морально, то хотя бы вот так, просто чисто-физически, в стальном кольце рук: не позволяя ему ни вырваться, ни сделать иной глупости, которая могла бы ему аукнуться потом. Всё же хорошо, что в своё время Совок согласился их познакомить. Теперь, после того, как Германия получил свою личную власть над территориями, он, хотя бы, не был совершенно полностью одинок, как был сам Рейх в свои первые годы. Deutschland имеет хоть кого-то знакомого в этом гнилом мире. И немец почему-то был абсолютно уверен в том, что одна потрёпанная, искажённая, но всё равно до безумия добрая и щедрая душа не бросила его в полном одиночестве на произвол судьбы. Второй же сын… трудно сказать, что именно Третий чувствовал по отношению к нему. Он его даже не видел, даже его «шарика». Он даже имени его не знал до этого момента. Интересно, какой у него флаг? Тоже традиционный немецкий триколор? А внешность? Он «раскрылся» в виде взрослого или, как и его брат, ребёнка? Он тоже унаследовал его острые зубы? Чёрт подери, неужели ему реально настолько небезразличны собственные сыновья? Рейх всегда считал, что родитель из него вышел крайне отстойный. Хуже просто некуда. Он сам никогда не знал родительской опеки, так что плохо представлял, как правильно это нужно делать. Хотел-то, в целом, как лучше, а в итоге под корень загубил обоим дальнейшее существование. Интересно… Russland также сильно переживает о своих братьях? Судя по всему, да. Кажется, парень всё же в чём-то прав. Между ними было на удивление много общего. Как странно. Раньше немец никогда не замечал настолько явных параллелей. — Я действительно делал ужасные вещи, — заговорил Рейх. — И я признаю, что в некоторых аспектах я действительно… перегнул палку. В последние годы войны общий стресс и напряжение, в перемешку с безудержной паникой и отчаянием, когда он раз за разом начал проигрывать, то тут, то там, реально повлияли на его рациональность и логичность его образа мышления. Чего только стоила одна лишь ссора с Италией… ох, об этом лучше вообще не вспоминать. — Однако, по большей части все мои решения были приняты совершенно осознанно. Просто причины для их принятия были довольно специфическими. — Так что, вероятно, я действительно являюсь монстром. Третий напряжённо замолчал, ожидая реакции собеседника. Как можно отреагировать на подобные слова? Назвать его сумасшедшим? Ведь по логике вещей, говорить такое вслух, добровольно и чистосердечно было странно. — Что ж, — пожал плечами Россия. — Раз ты это признаёшь, значит всё не так печально. Как минимум, ты не безумец. Парень одним глотком допил остатки напитка из своей чашки, поставил её на стол, а затем немного грузно поднялся на ноги. — Допивай свой чай, фриц, и топай обратно в свою комнату, — совершенно спокойно произнёс он, ставя в разговоре явную точку — пояснять свою точку зрения он не собирался. Русский поплёлся к двери. — Насчёт лимонов, — вдруг резко заговорил Рейх. РСФСР остановился, вопросительно на него оглянувшись. Третий даже смутился и невольно сгорбился, но отступать уже было поздно — раз начал говорить, надо было заканчивать фразу. — Что бы сделал ты? Какая глупая ассоциация. Кислые лимоны равно жизненные трудности. И ведь на удивление точная: проглотить, не поморщившись, почти нереально, но фрукт-то, на самом деле, полезный, в нём куча витаминов и всего прочего. Закаляет иммунитет. Помогает бороться дальше. — Я бы начал варить лимонад, — слабо улыбнулся ему парень. — Много лимонада. Зачем пропадать халявному добру?

***

* Германия. Предполагается, что современный Германия, в реальном мире (не в AU) является помешанным на работе, почти безэмоциональным и с практически полным отсутствием социальных навыков роботом не просто так — у него тоже есть свои тараканы. Сказалось не только строгое и крайне придирчивое воспитание Рейха, но и его кончина — какими бы прохладными ни были их отношения, самоубийство отца очень сильно подкосила парня. Годы последующих, послевоенных трудностей лишь усилили шок и психологическую травму, хоть по факту на этот раз всё было не так плохо, как после Первой мировой: как минимум, второго «Версальского договора» так и не последовало. Причём крайне иронично, что в большей степени это произошло благодаря не кому-нибудь, а СССР, который не только кормил ГДР и восстанавливал ему промышленность, но и ввязал ФРГ в «холодную войну», из-за чего вторую половину бывших земель Рейха тоже принялись в ускоренном темпе восстанавливать, чтобы противостоять «распространению красной угрозы и коммунизма». Когда в 1990-м году произошло объединение Германии, оба брата буквально слились в одно целое — имя осталось ФРГ, но личность по большей части осталась от ГДР, без особых изменений — он не только «полноценный» ребёнок и прямой наследник своего отца, он всегда был гораздо более стабильным, чем его «недоношенный», «неполноценный» брат, проживший всё своё существование в роли безвольной политической игрушки.